1. Вполне естественно, что за долгой, даже победоносной войной после краткого мига торжества и разрядки последуют дни недовольства и беспорядков. Народ, недавно принесший большие жертвы, ждет от победы больших улучшений. Однако вместе с нарушением искусственного равновесия, установившегося во время войны, мир неизбежно приносит экономический кризис, который вскоре перерастает в политический. Англия с 1816 по 1826 г. познала пять плохих лет. С наступлением мира все цены снизились. Цена зерна, продававшегося до 120 шиллингов за четверть (quarter)[45], упала ниже 60 шиллингов. Это снижение разоряло фермеров, которые, считая высокие цены военного времени вечными, подписали кабальные арендные договоры. Сквайры и фермеры требовали снижения налогов. Канцлеру Ванситтарту пришлось отказаться от подоходного налога и прибегнуть к займу. Но когда из-за плохого урожая цена на зерно внезапно подскочила до 103 шиллингов, запротестовали рабочие. Фабриканты обвинили правительство в том, что оно своей политикой, вызвавшей дороговизну хлеба, вынуждает их поднимать заработную плату. Для завода, как и для имения, процветание кончилось. Больше не было никаких военных заказов. Считалось, что продукцию новых машин мог бы поглотить континент, но тот, обессиленный войной, отвергал английские товары. 250 тыс. демобилизованных солдат напрасно искали работу. Как это часто случается во времена быстрых и многочисленных изобретений, машины лишали человека его работы. Ожесточенные ткачи, ткавшие на ручных станках, разбивали ткацкие машины, а порой и поджигали фабрики. Нищета и безработица были такими, что налог на бедняков вырос с 5 млн до 9 млн фунтов. Это ли было столь желанным благом мира?
2. Казалось, что интересы Фабрики и Имения были противоположны, но, когда агитация среди народа стала неистовой и вслед за тканями запылали стога, фабрикантов и землевладельцев объединил общий страх. Не будучи избирателями, промышленные и сельскохозяйственные рабочие становились бунтовщиками. Ни один из их защитников не имел шанса пройти в парламент. В графствах голосовали только вольные держатели, владельцы земли с 40 шиллингами дохода; а что касается «гнилых местечек», то их список не обновлялся со времен Тюдоров, так что большие города, разросшиеся совсем недавно, оставались без депутатов. На кого могло рассчитывать городское население, лишенное законно избранных представителей? На монарха? В 1810 г. старый король Георг III ослеп и повредился в уме. Правда, слабоумие, сделав его наиболее конституционным монархом, обеспечило ему наконец безоговорочную популярность. Но престол на самом деле был занят его сыном, регентом (позже Георгом IV), которого англичане не уважали. Он не был ни дурным, ни глупым, покровительствовал артистам и художникам, ценил мисс Остин, поддерживал Байрона и Скотта, сделал Шеридана своим лучшим другом, позировал для Лоуренса и отправил 200 фунтов Бетховену. Он проложил Риджент-стрит, разбил Риджент-парк, перестроил Бекингемский дворец, отреставрировал Виндзорский замок. Безупречность манер сделала его если не «первым джентльменом Европы», то по крайней мере первым из ее денди. Но он был эгоистичен, мелочен, и эти пороки вкупе с его распутством во времена осторожной добродетели не добавили ему популярности. Тайно взяв в жены Марию Фицхерберт, прежде чем официально жениться на Каролине Брауншвейгской, с которой он, впрочем, развелся после года брака, он изменял одновременно обеим супругам и, даже став двоеженцем, не смог преодолеть свою склонность к разврату. За отсутствием государя-заступника мог ли народ доверять министрам? Стоявший у власти кабинет состоял тогда из тори, враждебных любой реформе, и о них можно было сказать, как о Меттернихе: если бы они присутствовали при Сотворении мира, то попросили бы Бога сохранить хаос. Оппозиция? Магнаты-виги еще не заключили свой союз с реформаторами. Оставалось восстание, древнейшее и самое неоспоримое право англичан, — оружие тем более грозное, что Англия не располагала никакой полицией, а стремительный рост городов не позволял местным властям приобрести опыт общения с толпами. Шатобриану, который говорил о надежности английских учреждений, премьер-министр лорд Ливерпул ответил: «Что надежного в этих огромных городах? Одно серьезное восстание в Лондоне — и все пропало».
3. К этому восстанию подталкивали народ и некоторые группы радикалов. Одни, как Генри Хант, советовали ему добиваться всеобщего избирательного права, другие, как сэр Фрэнсис Бардет и майор Картрайт, — требовать права голоса для любого англичанина, платящего прямой налог; Коббет, сын йомена, ставший радикалом, наблюдая жалкое положение английских крестьян после огораживаний, стал выпускать маленькую реформаторскую газетку Political Register, написанную восхитительным языком. Англия покрывалась хемпденскими клубами (Hampden Clubs), и страну, подражая методу, который так хорошо удался Уэсли, объезжали бесчисленные политические проповедники. Их митинги, ярость ломавших машины рабочих — все эти признаки надвигавшейся Жакерии ужаснули правительство. Память о Французской революции была слишком жива и внушала страх. Когда имущие классы увидели на митингах Генри Ханта, перед которым два человека несли на пиках один — фригийский колпак, другой — трехцветное (зелено-сине-красное) знамя будущей Британской республики, они содрогнулись. Страх всегда жесток: восставших рабочих и крестьян перевешали.
Томас Лоуренс. Коронационный портрет Георга IV. 1821
Ричард Эванс. Портрет Джорджа Каннинга. Первая половина XIX в.
4. Как поддерживать порядок в городах? Во многих графствах мировые судьи призвали солдат, и по стране была распределена гвардейская кавалерия. Неоднократно проливалась кровь. Из этих массовых расправ самая серьезная произошла в Манчестере, где в 1819 г. солдаты стреляли по толпе; итог: 11 погибших и множество раненых. А поскольку все это происходило на площади Святого Петра, то в оппозиции заговорили, что «если герцог Веллингтон победил при Ватерлоо, то лорд Сидмут — при Питерлоо». Словечко осталось. После беспорядков пресловутыми «Шестью актами» лорда Сидмута были запрещены всякие собрания или ассамблеи, имеющие целью упражнения военного характера, мировым судьям было дано право конфисковать оружие, представлявшее угрозу для государственной безопасности, и арестовывать его обладателей, дабы ограничить право собраний и свободу прессы. Вдохновленный агентами-провокаторами «заговор на Като-стрит» с целью убийства министров окончательно ужаснул умы в обоих лагерях. Богатые желали военного правительства и рассчитывали на герцога Веллингтона; бедные открыто готовили революцию. Через пять лет после победы Англия казалась на грани гражданской войны.
5. Ее спасли от этого два непредвиденных обстоятельства: скандал и неожиданный экономический подъем. Экономический подъем случился, как это всегда бывает, как раз в тот момент, когда отчаявшиеся экономисты уже предлагали самые радикальные лекарства, в том числе инфляцию. А скандал разразился, когда старый король Георг III умер и ему наследовал регент под именем Георга IV. Его жена Каролина Брауншвейгская, которая давно вела на континенте не слишком назидательную жизнь, вдруг возымела желание — из тщеславия и ненависти к своему супругу — короноваться вместе с ним. По закону она имела на это право, морально же в этой женщине не было ничего королевского. Король, и сам уязвимый с этой стороны, из осторожности постарался избегать всяких дискуссий на темы морали. Но при этом проявил столь неуклюжее упрямство, стремясь удалить Каролину, что министры порой задавались вопросом: не унаследовал ли он вместе с короной и безумие своего отца? А он дошел до того, что начал в палате лордов бракоразводный процесс, на котором решил поведать все о распутстве королевы. Были вызваны итальянские горничные и восточные шпионы; они рассказали тысячу историй: как королева Каролина была любовницей своего курьера, как ее видели выходящей от него утром с подушкой под мышкой, как она сделала его великим магистром ордена Каролины. Весь Лондон забыл об избирательной реформе и смаковал эти непристойности. Народ принял сторону королевы и шумно ее приветствовал, когда она проезжала по улицам. Свидетельства против нее нисколько не трогали англичан, потому что исходили от чужестранцев. Впрочем, это увлечение длилось недолго, поскольку королева в 1821 г. умерла, к большому облегчению своего мужа.
Джон Линнелл. Портрет Роберта Пила. Первая половина XIX в.
6. Тем не менее благодаря этому отвлечению умы немного успокоились. Непримиримые тори потеснились и уступили в партии место молодым людям, желавшим вернуть ее к реформаторской традиции Питта. Среди этих новичков особенно выделялись Роберт Пил, Хаскиссон и Каннинг. Пил, сын фабриканта из Ланкашира, владелец одного из семи самых больших состояний Англии, был воспитан, как некогда Уильям Питт, чтобы стать премьер-министром. В пять лет отец ставил его на стол и заставлял повторять выученные наизусть речи; в двадцать один год он получил место в палате общин, в двадцать три года стал государственным секретарем. Уважительный и уважаемый, он стал посредником между передовыми умами партии, такими как Каннинг, и старыми упрямцами, вроде герцога Веллингтона. Будучи министром внутренних дел, Пил добился превосходных результатов; в частности, именно он отменил смертную казнь за многие преступления и проступки, которые не заслуживали столь сурового наказания. Невероятная суровость законов, которую еще можно было как-то извинить в те времена, когда слабое правительство могло ожидать от анархии всего, становилась бесполезной и шокирующей, когда нравы смягчились, а администрация улучшилась. Особенно страдали дети, к которым правосудие до сих пор относилось с возмутительной и столь же напрасной жестокостью. Пил реформировал все это. Тем временем Хаскиссон, отменив протекционистские пошлины на сырье, шерсть и шелк, успокаивал фабрикантов; он охотно отменил бы и пошлины на зерно, но натолкнулся на сопротивление сельских джентльменов, многочисленных в его партии, которые стойко держали оборону. Наконец Каннинг, взявший на себя после самоубийства Каслри Министерство иностранных дел (Foreign Office), проводил в правительстве тори «либеральную» политику. (Слово было новым и введено в обиход испанской революцией, во время которой сторонников монархии называли сервилями, то есть раболепствующими, а их противников — либералами.) Тори не без опасений доверили этот важный пост Каннингу, «таланту, лишенному морали», политическому авантюристу, который часто их предавал и высмеивал, но он был талантлив, а как раз этого их партии не хватало больше всего.
7. Положение Каслри после падения Наполеона было сложным. Континентальные монархи, обеспокоенные появлением в европейских державах мятежной молодежи «из лейтенантов на половинном жалованье, студентов, поклонников Байрона и романтических заговорщиков», сплотились в Священный союз, чтобы помешать наступательному возврату Французской революции. Хотя Англия и входила в группу стран-победительниц, ее интересы были иными, а страхи не столь острыми. Однако ей пришлось вместе с Австрией, Пруссией и Россией обязаться открыть боевые действия против Франции, если та вернет на престол Бонапарта или совершит агрессию против своих соседей. Но Каслри не хотел становиться жандармом европейской контрреволюции. Он пытался воспротивиться деспотическим тенденциям своих союзников, но это ему не всегда удавалось. Каннинг же, когда Священный союз поручил Франции обуздать испанскую революцию, предпочел не вмешиваться, поскольку не имел армии для новой экспедиции на Пиренейский полуостров. Каслри, как добрый европеец, верил в коллективную ответственность, а Каннинг лишь хотел иметь свободными руки. Но инерция установившихся репутаций такова, что люди совершенно забыли либеральные действия Каслри, который считался реакционером, и так же забыли консервативные уступки Каннинга, считавшегося либералом. Однако если Каннинг ненавидел Священный союз, то не столько из-за его реакционности, а потому, что тот не был британским. «Вместо Союз читайте Англия, — писал он, — и полу́чите ключ к моей политике».
Роберт Пил и генерал Веллингтон душат старую добрую Конституцию. Карикатура. Начало XIX в.
8. Хотя Каннингу не удалось, за неимением армии, защитить революцию в Мадриде, он взял реванш, когда испанские колонии в Южной Америке объявили о своей независимости. Именно британскому флоту и моральной поддержке президента Монро молодые американские республики обязаны своим спасением. На чем Каннинг заработал себе огромную популярность. Это было одним из тех удачных дел, когда коммерческие интересы Сити совпали с сентиментальными симпатиями английского народа. Со времени Дрейка и Елизаветы лондонские купцы страдали, видя, что перед ними закрыт один из прекраснейших рынков в мире. Теперь же они начали проникать туда, прикрываясь войной на Пиренейском полуострове и блокадой. Министр, который открывал рынки и при этом защищал свободы, удовлетворял одновременно и доктринеров-вигов, и работников хлопчатобумажных фабрик Ланкашира. Хулили его только старые тори, такие как Веллингтон, которые опасались демагогии — как внешней, так и внутри страны. Когда в 1827 г. Каннинг, несмотря на ярость Священного союза, признал греческих повстанцев, против которых объединились египтяне и турки, этот министр-тори оказался в большом фаворе у либералов всех стран. А когда после вызванной приступом отставки лорда Ливерпула он сформировал правительство, которому Веллингтон и Пил отказали в поддержке, именно виги с несколькими из своих личных друзей поддержали его. Но, придя к власти в 1827 г., Каннинг, чье здоровье всегда было неважным, в августе уже умер от дизентерии, так и не сумев раскрыть себя в полной мере.
9. Смерть Каннинга создала неясную ситуацию. С 1815 г. английский монарх, оказываясь в затруднении, всякий раз вспоминал о герцоге Веллингтоне. Тори испытывали к победителю при Ватерлоо безграничное уважение, но что касается оппозиции, то после ее долгих опасений, как бы Веллингтону не захотелось установить военную диктатуру, она в конце концов признала, что герцог, как и большинство великих солдат, испытывал отвращение к гражданской войне и что в парламенте он был честным противником, неловким и не слишком опасным. Герцог же, как и старый король, опасался всех новомодных реформ: эмансипации католиков, расширения избирательного права, свободы торговли. Его идеалом было никогда ничего не менять. Но его политические кампании состояли из одних отступлений. Поскольку он в конце концов уступал, а не принимал бой, то либеральный дух невольно нашел в нем своего лучшего союзника. Именно при его правительстве адмирал Кодрингтон применил старые инструкции Каннинга и, не спросив новых, уничтожил в Наваринской бухте турецкий флот[46], хотя сам герцог в этом деле благоволил туркам. И опять же именно герцог скрепя сердце согласился с отменой Test and Corporations Acts, что избавило диссидентов от причастия по англиканскому ритуалу, без которого они не могли занимать муниципальные или государственные должности. Наконец, именно он, начав с эмансипации диссидентов, оказался лицом к лицу с еще более серьезным вопросом эмансипации католиков.
Джордж Уокер. Йоркширский шахтер. Литография. 1814
10. Право католиков голосовать и заседать в парламенте было обещано ирландцам, когда принимался Акт о Союзе (1800). И только противодействие короля Георга III, сознательно нарушившего свое слово, помешало исполнить это обещание. Ирландские католики тогда основали лигу, собрали средства, выбрали красноречивого вождя — О’Коннела. Правота их дела была неоспорима. Даже в самой Англии вся молодежь обеих партий, уставшая от этих ссор, которые казались ей чем-то допотопным, была благожелательно настроена к эмансипации. Однако у католиков нашлись в правительстве решительные противники, из которых самым влиятельным был Пил, избранный от очень англиканского университета, Оксфорда. Ирландия несколько лет жила в атмосфере гражданской войны; католическая ассоциация и протестанты с северо-востока были готовы перейти к рукопашной. Поскольку О’Коннел был избран членом парламента вопреки закону, шериф не осмелился объявить избранным ни его, ни его противника. Веллингтон счел ситуацию опасной. Сам он не был враждебен католикам, да и гражданская война казалась ему еще менее желательной, нежели эта перемена. Так что он посоветовал королю пойти на уступки и в конце концов не без труда убедил его. Пил пригрозил подать в отставку. Наконец престиж герцога превозмог все укрепления собственного лагеря, и он в который раз «победоносно отступил». Закон об эмансипации был принят в 1829 г. Через некоторое время О’Коннел смог заседать в Вестминстере, в палате лордов, а герцог Норфолк и прочие пэры-католики вернули себе свои места. Из всех религиозных неравенств в Англии оставались только те, что поражали в правах евреев. Первый закон, касавшийся их, был представлен в парламент в 1830 г.; полноту прав британских граждан они получили в 1860 г. Первым пэром-евреем (не обращенным в христианство) стал лорд Ротшильд (1886). После эмансипации католиков герцога проклинали друзья и восхваляли противники. «Вот человек, — написал „Эдинбургский журнал“, — еще более великий, чем Цезарь. Он не разрушил в мирное время страну, которую спас во время войны!»