1. В XIV в. «черная смерть», внезапно сократив население Англии на треть, казалось, благоприятствовала раскрепощению крестьян и дроблению хозяйств; во второй половине XVIII в. внезапный рост населения, напротив, повлек за собой усиление «огораживаний». Около 1700 г. количество жителей Англии оценивалось в 5,5 млн; до 1750 г. эта цифра росла очень медленно, а потом за одно только царствование Георга III вдруг удвоилась, достигнув в 1821 г. 14 млн. Причин для такого увеличения было несколько. Стремительное развитие промышленности, гарантированно использовавшей труд детей, к несчастью даже самых юных, поощряло бедные семьи к размножению. Из-за переселения работников из деревни в город они набивались помногу в слишком тесные, перенаселенные дома, где традиционные чувства стыдливости и сдержанности ослаблялись. В то же время увеличение рождаемости и прогресс медицины уменьшали смертность. Было покончено с большими эпидемиями, одним махом сокращавшими на треть население Лондона. За детьми и матерями лучше ухаживали при родах; в большинстве городов открывались больницы. Увеличившемуся населению требовалось больше пищи. Вот откуда возникла необходимость расширить обрабатываемые площади, а из этого проистекли и определенные выгоды для землевладельцев.
2. Но такое процветание сельского хозяйства шло на пользу только лендлордам (landlords). Любое правительство поощряет некоторые экономические интересы. Тюдоры поддерживали купцов, Карл II обеспечил преобладание сельских джентльменов, которым был обязан своим возвращением. Парламенты XVIII в. состояли из крупных землевладельцев и сквайров, а законы, которые они принимали, были не слишком благоприятны для деревенского люда. Фермеров, имевших долгосрочный арендный договор, вдруг стали заменять арендаторами, которых можно было изгнать, предупредив всего за шесть месяцев. Все поземельные сборы увеличились. Чтобы стать магистратом, получить чин в ополчении графства, добиться права охоты, приходилось становиться богаче, чем прежде. Старинным народным и по преимуществу приходским органам самоуправления пришли на смену органы власти графства — аристократические. За время Французской революции мировые судьи стали суровее. Наконец, крупные землевладельцы часто испытывали искушение воспользоваться своим политическим и административным весом, чтобы округлить собственные владения, и им это удавалось тем легче, что их личные интересы, казалось бы, совпадали с национальными.
Шотландское фермерское хозяйство. Гравюра. Около 1780
3. Общинные поля, еще очень многочисленные в 1750 г., на самом деле были примером довольно примитивного землепользования. Один небрежный земледелец, не выпалывавший сорняки, мог свести на нет всю работу остальных. Крестьянин проводил жизнь, бегая от одного клочка земли к другому. Употребление органических удобрений и мергеля было затруднено, потому что у обрабатывавших эти крохи земли не было денег на покупку новых средств. Тем не менее в Голландии, во Франции зарождалось научное земледелие, которое популяризировали в Англии такие люди, как Джетро Тал и лорд Таунсенд. Этот последний, забросив политическую жизнь, сделался ученым-земледельцем. Вместо того чтобы оставлять каждые три года поля под паром, он стал чередовать посадку корнеплодов (репа, свекла) с посевом злаков и трав (эспарцет, клевер) и таким образом готовил себе запасы на зиму, чтобы кормить скот. Крестьяне пожимали плечами и ворчали: «Вольно́ джентльмену клевер сеять! А нам-то чем за аренду платить?» Но крестьяне ошибались, и более продуктивный метод обязательно должен был одержать верх. Куку из Норфолка, знаменитому земледельцу, чье образцовое хозяйство привлекало путешественников со всей Европы, удалось с помощью осторожного использования органических удобрений выращивать зерновые культуры на прежде бесплодных землях. Беквелл улучшал породы животных — коз, овец. Поняв, что потребность в мясе будет увеличиваться вместе с ростом населения, он пытался вывести вместо длинноногих животных, уместных, когда Англия была покрыта болотами, оврагами и колючими зарослями, низкорослые мясные породы. Эти опыты забавляли эпоху, проявлявшую любопытство к науке и новшествам. В продолжение всего XVIII в. земледелие и животноводство были в моде. Нувориши вкладывали свои деньги в земли. Как только у врачей, пасторов, судейских появлялся какой-то досуг, они становились фермерами. «Фермерское племя, — писал Юнг, — теперь образовано всеми классами, от герцога до подмастерья».
Сеялка. Англия. XVIII в.
4. В начале XVIII в. принадлежавшие общинам залежные земли и пустоши все еще занимали огромные площади. При Георге III крупные землевладельцы изо всех сил старались вынудить «держателей», чтобы те обносили свои поля оградой. При этом сами приреза́ли к собственным владениям не только обработанные участки, но и некоторую часть общинных земель, commons. Это делалось с помощью «частных», закрытых для публики актов парламента. За время царствования Георга III было проведено 3354 таких акта, и для новых методов землепользования стали доступны около 4 млн акров. Чтобы добиться от парламента принятия подобного акта, было достаточно, чтобы ходатайство поддержали три четверти землевладельцев прихода. Но эти три четверти считались не по количеству владельцев, а по площади находившейся в их владении земли, так что в некоторых приходах сквайр единолично составлял большинство. Для вящего приличия он объединялся с несколькими другими крупными землевладельцами и подавал заявку в парламент. Крестьян при этом даже не ставили в известность, те узнавали об отторжении своих общинных земель уже потом. Огораживания позволили создавать крупные фермы с обширными угодьями и применять научные методы, в результате чего необычайно увеличивалось производство продукции. Англия стала одной из житниц Европы. Но мелкие крестьяне жестоко страдали от обезземеливания. Исчезновение общинных земель лишало их клочка луга, позволявшего им иметь корову, или кусочка леса с желудями для свиней, где сами они всегда находили топливо для кухни и обогрева. Они были подавлены, перестали работать от души и позволяли себе скатываться к лени, пьянству или переселялись в города на севере, где новой промышленности требовались рабочие руки. Тогда-то и был отменен этот замечательный закон Елизаветы, запрещавший строить коттеджи, не оставляя при них по меньшей мере 4 акров сада. Именно эта отмена позволила разрастись кварталам трущоб (slums), которым предстояло позорить большие английские города вплоть до XX в.
5. В былые времена йомен сопротивлялся бы и цеплялся за свою землю. Но, кроме городов, его манили и колонии. С 1740 по 1763 г. Англия приобрела бо́льшую часть французских колониальных владений. Отважным фермерам сулили пристанище и малонаселенная Канада, и процветавшие американские штаты. Те, кто оставался, поступали на службу к лендлордам. Коббет замечает в 1821 г., что по всей Англии там, где раньше было три фермы, теперь осталась всего одна. В 1826 г. он отметил, что в некоей деревне 14 прежних ферм заменила одна-единственная. Слово йомен стремится к исчезновению. «В XV в. это слово обозначало одновременно независимого землевладельца и фермера; в XVIII в., наоборот, словом „фермер“ обозначают и тех и других, отмечая целый класс знаком зависимости по отношению к джентри». Зависимости, которая позже обернется подражанием. В 1820 г. крупный фермер — это уже не первый из своих работников, но богатый человек, который хочет жить как джентльмен и участвовать в псовой охоте. «А когда фермеры становятся джентльменами, — пишет Коббет, — их работники становятся рабами». Все время, покуда длились Наполеоновские войны, высокие цены на сельскохозяйственные продукты еще позволяли выжить тем из мелких фермеров, кто смог сохранить свою независимость. Ватерлоо их прикончило, и тогда стало видно, как почти поголовно исчезает этот средний деревенский класс, так долго бывший военным и нравственным оплотом Англии.
Уильям Хогарт. Подмастерья у ткацких станков. Гравюра из серии «Прилежание и леность». 1747
6. Что касается сельскохозяйственного рабочего, то он в начале XIX в. прозябал в нищете. Заработная плата росла не так быстро, как цены. Некогда каждая деревня и почти каждый дом могли жить, обеспечивая себя всем необходимым. С развитием крупной промышленности исчезли деревенские ремесленники. Вскоре мы увидим фермеров, которые отказываются не только давать, но и продавать зерно своим сельскохозяйственным рабочим. Разрыв между продукцией и производителями создаст абстрактную экономику, совершенно неизвестную в Средние века и которая будет способствовать развитию самой ужасающей нищеты. Лучшие из судей пытались найти лекарство от этого недуга, с бо́льшим великодушием применяя закон о бедных, но их добрые намерения привели к ужасным результатам. В 1794 г. группа мировых судей, собравшаяся в Спинхемленде (Speenhamland), решила зафиксировать сумму, которую можно было принять за жизненно необходимый минимум для семьи. По их решению эта сумма была эквивалентна 26 фунтам хлеба в неделю для каждого взрослого человека плюс 13 фунтов для жены и каждого из детей. Если заработная плата отца не достигала этого минимума, ее надлежало дополнить предоставлением пособия, собранного каждым приходом посредством налога на бедных (rates). Непосредственные последствия этих мер были плачевными: землевладельцы и фермеры стали находить рабочих, готовых работать за совершенно ничтожную плату, потому что она все равно дополнялась коммуной. Таким образом, мелкие фермеры, которые использовали только руки своей семьи, оказывались разоренными из-за конкуренции с этой неимущей рабочей силой, которую им же самим, как налогоплательщикам, еще и приходилось содержать. В результате спинхемлендская система превратила деревенское население страны, бывшей когда-то «веселой Англией», в массу несчастных, которых кормила, причем плохо, общественная благотворительность.
7. Одновременно с крупным сельским хозяйством развивалась и крупная промышленность. Индустриальная революция не была, подобно революции политической, чередой событий, происшедших в довольно короткое время, но сначала медленным, а потом, между 1760 и 1815 г., более стремительным преобразованием экономики. Исчезновение системы гильдий началось с развитием капитализма, то есть с началом эксплуатации предпринимателем коллективного труда. Движение к укрупнению предприятий в Англии XVIII в. ускорилось вследствие увеличения количества потребителей, открытия новых рынков (в частности, рынка американских колоний) и благодаря техническим изобретениям. В текстильной промышленности изобретение челнока-самолета (1733) увеличило производительность труда ткачей и их потребность в нитках. До этого шерсть пряли на дому жена и дочери ткача (вот почему старую деву в Англии называют «прядильщицей», spinster). Чтобы ответить на возросшие потребности ткачей, Харгривс, Аркрайт, Кромптон сумели привести в движение одновременно сначала 10 веретен, а потом 100, которыми управлял один-единственный рабочий с помощью помощников, связывавших нити. Прядение тогда обогнало ткачество. В ответ на эту новую потребность были изобретены ткацкие станки. Потом силу людей или рек заменила паровая машина, а главным богатством страны стали угольные шахты. Франция, которая могла стать в этом завоевании рынков счастливой соперницей Англии, отстала в критический момент: 1) из-за своих внутренних таможен; 2) из-за нехватки угля (Франция 1845 г. добывала только 5 млн тонн против 35 млн тонн в Англии); 3) из-за Наполеоновских войн и блокады, лишившей ее хлопка. Новая хлопчатобумажная промышленность стала полностью английской. В 1744 г. Англия потребляла 4 млн фунтов хлопка, в 1833 г. — 300 млн. Замена в металлургии древесного угля каменным привела к переводу больших английских заводов с юга, богатого лесами, на север, в край шахт.
Прядильная машина Харгривса, или «прялка Дженни», сконструированная английскимизобретателем Джеймсом Харгривсомв 1765 г.
8. Крупное сельскохозяйственное производство требовало улучшения транспортных средств. В XVIII в. в некоторых частях страны еще можно было передвигаться только верхом. Плохое состояние дорог было вызвано тем, что за каждый участок дороги, как в Средние века, отвечал приход. Местная, когда-то полезная автономия лишала Англию дорожной сети, какой располагала Франция, поскольку там она была задумана и осуществлена центральной администрацией. Однако начиная с 1760 г. дала неплохие результаты система платных дорог (turnpik roads); она была уступлена трестам, которые для возмещения своих расходов имели право (как это делают сегодня на въезде на некоторые автострады) взимать плату с пассажиров. Но только начиная с 1815 г. искусство строить дороги достигло реального прогресса. Мак-Адаму, шотландскому инженеру, пришла идея покрыть дорогу герметичным панцирем. Благодаря ему скорость дилижансов и карет (coaches) увеличилась с 4 до 7, а потом и до 10 миль в час. Такие скорости быстро утомляли лошадей, которые тогда использовались необычайно широко. Вдоль дорог выросли красивые гостиницы с раскрашенными вывесками. 1831 г. стал апогеем coaches: на трех тысячах маршрутов использовалось 150 тыс. лошадей. Но начиная с этой даты развитие железных дорог приводит к упадку coaches. Тогда же, в конце XVIII в., север и срединная часть страны (Midlands) покрываются каналами, предназначенными для транспортировки угля. Развиваются и вспомогательные средства коммерции: банки и страховые компании. С 1689 г. несколько человек, готовых страховать фрахтовщиков от морских рисков, завели обычай собираться в кофейне (coffee hous) Эдварда Ллойда. Это учреждение станет крупнейшей в мире ассоциацией страховщиков, но с обычным английским консерватизмом оно вплоть до совсем недавнего времени продолжало именоваться Lloyd’s Coffee House.
Первая в Англии деревянная рельсовая дорога, построенная в середине XVIII в. для транспортировки угля из шахт
Адам Смит, родоначальник европейской экономической теории. Литография. XIX в.
9. Промышленная революция подготовила и сделала необходимой революцию политическую. Деревни умирали, города росли. Ливерпуль, который с 4 тыс. жителей в 1685 г. вырос до 40 тыс. в 1760 г., в 1891 г. достигнет 517 тыс. и 803 тыс. в 1936 г.; Манчестер с 6 тыс. в 1685 г. вырос до 40 тыс. в 1760 г., с 93 тыс. в 1801 г. достигнет 505 тыс. в 1891 г. и 800 600 в 1936 г. Политическая карта страны уже не совпадает с демографической. Некогда малонаселенный якобитский и католический Север теперь кишел радикальными шахтерами и ткачами. Развитие крупной промышленности создавало и новые классы. Класс богатых фабрикантов, чьи состояния, пропорциональные размаху новых рынков, сравнялись с состояниями крупных лендлордов, уже собирался потребовать свою долю влияния. А класс городских рабочих, совершенно непохожих на былых деревенских ремесленников, гораздо более доступный для агитаторов из-за своей сплоченности, тоже был готов потребовать политической власти, потому что сознавал свои силы. И между этими «двумя нациями» модная тогда политическая экономия проложила самую непреодолимую из границ.
10. Любое крупное социальное изменение находит своих теоретиков, которые для объяснения преходящих явлений измышляют постоянные причины. Теоретиком промышленной революции в Англии был Адам Смит. Вдохновленный французскими физиократами, этот профессор из Глазго написал свое «Богатство наций», книгу, ставшую больше чем на век библией экономистов. В ней он проповедовал невмешательство в экономику, доверие к ее спонтанным движениям, к свободной конкуренции. В глазах Смита и его последователей благодетельный Бог упорядочил вселенную таким образом, что свободная игра природных законов обеспечивает наибольшее счастье наибольшему количеству людей. Возможно, что свобода бывает причиной временных страданий, но равновесие автоматически восстанавливается. Эта теория должна была успокоить совесть богачей, поскольку превращала нищету и безработицу в естественные и божественные лекарства. Отнюдь не такими были узкокорпоративная доктрина Средневековья и меркантилистская доктрина XVII в. Меркантилисты считали, что процветание государства измеряется положительным балансом его внешней торговли. Государство в меркантильной системе должно беспрестанно вмешиваться, чтобы защищать коммерческий баланс (именно этой доктрине Англия обязана потерей своих американских колоний). В XIX в. меркантилизм изжил себя; теперь торжествует экономический либерализм, потому что он вполне годится для периода экономической экспансии, когда всякий новый производитель находит свой рынок. Он станет опасным, как только насытятся рынки труда или производства. Тогда свободная конкуренция породит очевидное зло, и в Англии, как и в остальном западном мире, начнется возврат к государственному и автаркическому протекционизму, который необычайно удивил бы Кене и Адама Смита.