1. «Born and educated in this country, I glory in name of Britain…» («Рожденный и воспитанный в этой стране, я горжусь тем, что я британец…») — слова из коронационной речи Георга III. От этой фразы и от самого этого факта новый король ожидал популярности, которой никогда не имели его предки. Он написал Britain, а не England, чтобы не задевать своих шотландских друзей, но на самом деле новый государь, конечно же, был англичанином — и внешне, и по манерам, и по языку, и по характеру. Ганновер для него остался лишь семейным воспоминанием. Как рассказывают, он даже не мог отыскать свое курфюршество на карте. Несмотря на то что два первых Георга, гротескные короли-чужестранцы, не слишком утруждали себя делами правления, третьему, гораздо более достойному уважения, предстояло неоднократно вступать в конфликт со своим народом. Воспитанный отцом Фредериком, потом матерью, принцессой Уэльской, в презрении к своему слабому деду, он вырос на доктринах, изложенных Болингброком: «Королю-патриоту надлежит и царствовать, и править. С какой стати он должен подчиняться распоряжениям правительства, нескольких влиятельных семейств и парламента, которые не представляют страну? Наоборот, он должен стать защитником своих подданных от всех олигархов. К нему обращены глаза целого народа, полные восхищения и сияющие от любви».
2. Из-за этой доктрины, побуждавшей короля установить личную власть, ему грозили серьезные конфликты с парламентом. Но Георг III полагал, что если виги господствуют в палате общин, покупая себе избирательные округа и голоса, то он может играть в эту игру не хуже их. Поэтому Георг постарался создать в стране партию «друзей короля» и надеялся, что ему в этом помогут новые умонастроения тори. После громкого провала Карла Эдуарда провинциальные сквайры и представители англиканского духовенства отказались наконец от своего якобитства. Вместо того чтобы следовать устарелой идеологии (как они делали с 1688) и уступать горстке вельмож-вигов, поддержанных денежными мешками, тори отныне желали стать правительственной партией. В своей борьбе против вигов, разделившихся теперь из-за слишком долгой монополии на власть, король вполне мог успешно опереться на эту новую форму торизма. Но все шансы уничтожал его собственный характер. Честный человек, хороший муж, умеренный и целомудренный, «фермер Джордж» был к тому же тщеславен и мстителен. «То, чего я не забываю, я не прощаю». Война, благодаря которой рос авторитет Питта, не нравилась ему с самого его восшествия на престол. Англия уже имела своего короля-патриота, но «звался он Уильямом, а не Георгом». И вскоре ненависть Георга к Уильяму стала таковой, что он согласился бы даже на внешнее поражение своей страны, лишь бы оно привело его к победе внутри ее. Со своей первой речи он неустанно твердил об этой «кровопролитной и дорогостоящей» войне, и понадобился весь авторитет Питта, чтобы король согласился назвать ее «справедливой и дорогостоящей».
3. Решив самолично выбирать себе министров, Георг III захотел навязать своей стране, влюбленной в Питта, лорда Бьюта, человека верного, честного, но мало приспособленного для правления и который считался любовником вдовствующей принцессы Уэльской. Освистанный лондонскими толпами, вдвойне раздраженными из-за того, что их кумира подчинили другому, этот другой, шотландец Бьют, быстро стал им отвратителен. На своих «кострах радости» обитатели Сити сжигали вещи из тартана, шапочки — в общем, все символы Шотландии. Министр, придя в ужас, подал в отставку. С Гренвилем, который его заменил, публика обошлась не лучше. Когда он, жалуясь на необходимость заимствовать средства на войну, вопрошал в палате, где же ему найти эти деньги, ужасный Питт, передразнивая его плаксивый голос, пробормотал припев модной тогда песенки: «Милый пастушок, скажи мне, где…» Гренвиль после этого всю свою жизнь носил прозвище Милый Пастушок. Член палаты общин Уилкс, блестящий и остроумный памфлетист, хуля в номере 45 своего North Britain монаршью тронную речь 1763 г., был по ходатайству короля арестован на основании «белого» мандата[40], «направленного против любой особы, ответственной за эту публикацию». Этот арест был нарушением привилегий парламента. Суды присудили победу Уилксу (который, однако, в следующем году был изгнан из палаты общин и сбежал во Францию) и обвинили в незаконном аресте Государственного секретаря, приговорив его к 800 фунтам возмещения. Лондон устроил иллюминацию; во всех домах горела цифра «45». После Стюартов теперь Георга III, «самого патриотичного из королей», учили необходимости уважать традиционные свободы англичан.
Джон Мерфи. Георг III, королева Шарлотта и их тринадцать детей. До 1794
4. А вскоре ради защиты этих свобод в колониях предстояло развернуться гораздо более серьезным событиям. Тринадцать американских «плантаций» теперь стали трехмиллионным народом — процветающим, ревниво оберегавшим свою независимость и мало-помалу принудившим королевских наместников оставить реальную власть местным ассамблеям. Перипетии этой борьбы были почти теми же самыми, что и в Англии. Ассамблеи победили, потому что держали в своих руках завязки кошелька. Но во время Семилетней войны колониям пришлось защищаться от Французской Канады. Метрополия взяла на себя военные расходы и доставку необходимых войск. После войны пришлось держать в Америке постоянный воинский контингент в 10 тыс. человек на случай возможного восстания канадских французов. Гренвиль предложил, чтобы треть всех необходимых сумм на содержание этой маленькой армии взималась в колониях посредством гербового сбора. Эта мера не казалась чудовищно несправедливой, однако американцы, как и все налогооблагаемые, ненавидели поборы и нашли против этого поддержку в самой метрополии. «Никакого налогообложения без представительства» всегда было одним из политических правил Англии, еще со времен Средневековья. Однако в Вестминстерском парламенте колонии представлены не были. Правда, и большинство крупных английских городов тоже не имели депутатов, но тем не менее все английские «интересы» находили там своего выразителя, чего нельзя было сказать об интересах колоний; если это и происходило, то очень косвенным образом.
5. Впрочем, в пользу точки зрения колоний были и другие доводы. Колонии способствовали процветанию английской торговли, но их эксплуатировали согласно принципам меркантилизма, то есть в интересах породившей их нации. Меркантильная доктрина требовала от всякой колонии: 1) чтобы она получала и отправляла товары на кораблях, построенных в Англии или в ее колониях («Навигационный акт»); 2) чтобы колониальная торговля проходила через английские порты, даже если колонисты найдут лучшие цены во Франции или в Голландии; 3) чтобы колониям было запрещено строить заводы, способные конкурировать с заводами Англии. Сам Питт объявил, что, «если Америка произведет хоть одну шерстяную нить, хоть одну подкову, он наводнит ее солдатами». Стало быть, чтобы рассчитать реальный вклад колоний в доходы королевства, к прямым налогам, принятым их ассамблеями, требовалось добавить также доходы промышленников и уже облагаемые английские товары.
6. Меркантильная система могла быть терпима, в крайнем случае, в южных колониях — они выращивали табак и производили другие продукты, которые Англии приходилось покупать, и таким образом получали золото, которое позволяло им, в свою очередь, приобретать промышленные товары, произведенные в метрополии. И наоборот, этот режим был невыносим для колонистов севера, чьи товары не дополняли товары из Англии, а соперничали с ними. В этом и заключалась непосредственная причина американской Войны за независимость. Англичане рассматривали колонию прежде всего как финансовое вложение с незамедлительной отдачей. Никто не сформировал у них идею империи. Однако завоевание Канады не могло «платить». Питт приобрел эту территорию вопреки мелким умам, которые, «основываясь на идее коммерции, продают все, что могут, вплоть до чести, истины и совести». Меркантилисты, не способные ни принять, ни даже вообразить себе колонию, которая, вместо того чтобы быть источником дохода для Англии, станет для нее причиной расходов, решили навязать издержки новой империи колониям, которые были не менее эгоистичны, чем метрополия, и тоже хотели получить свою долю имперских преимуществ, но, разумеется, не за свой счет. Сначала американских винокуров, продававших свой ром индейцам, возмутил налог на патоку. А потом «Штемпельный акт» (Stamp Act), вводивший гербовый сбор, увел в сундуки налогового ведомства ту малость золота, которая доставалась колониям, и сделал их коммерцию невозможной.
7. В начале 1766 г. вмешался Питт. После отставки он жил в Бате, совершенно обессилев из-за своей подагры. Хотя он уже не мог ни ходить без костылей, ни держать вилку за столом, ни разборчиво писать, он явился ко времени тронной речи рекомендовать «отмену налога». По его мнению, Англия не имела никакого права облагать колонии. «Нам говорят, что Америка — мятежница, — заявил он, — я же радуюсь тому, что Америка воспротивилась… В такой битве я больше боюсь победы, чем поражения. Если Америка падет, то как Самсон: схватившись за колонны храма и потянув за собой всю конституцию… Американцы не всегда действовали осмотрительно, но их подтолкнула к безрассудству несправедливость. Неужели же вы покараете их за то самое безрассудство, в котором вы сами повинны?» Акт был аннулирован, и Георгу III пришлось против своей воли предложить Питту возглавить правительство. Представ перед королем, этот калека снова стал самым могущественным человеком и кумиром королевства. Но одной ошибки, поступка, слова довольно, чтобы утратить благосклонность толпы. Питт, наполовину обезумев от физической боли, оставил палату общин и сделался графом Чатемом (Chatham). Когда стало известно, что он возглавил правительство, в Лондоне приготовили иллюминацию; когда узнали, что он перешел в палату лордов, иллюминацию отменили. Было абсурдно называть Питта предателем. Перейти из палаты общин в верхнюю палату отнюдь не было преступлением, но для Великого Общинника (Great Commoner) это было ошибкой. Быть может, граф Чатем и смог бы победить оппозицию и снова завоевать былую популярность, если бы не был так измучен, но болезнь привела его нервы в такое состояние, что он стал попросту невменяем. Напрасно король отправлял к нему нарочных; их встречал всего лишь безумец, потрясавший костылем. Упрямый король, обезглавленный кабинет министров и его парализованный глава — таким в течение нескольких месяцев было правительство Англии.
8. Лорд Норт, принявший в 1770 г. в качестве премьер-министра личное правительство Георга III, обладал цинизмом Уолпола, не обладая ни его мудростью, ни мощью. Хотя в деле, касавшемся колоний, король и уступил, отменив закон о гербовом сборе, зато, чтобы спасти свои принципы, настоял на нескольких незначительных налогах, которыми обложили такие второстепенные товары, как стекло и чай. Это значило плохо знать колонистов. Многие из них сохранили неукротимый дух инакомыслия, унаследованный от предков; и «принцип» короля оказался как раз тем, чего они никак не могли принять. Наконец с перевесом всего в один голос кабинет лорда Норта решил сохранить только один налог — на чай. И ради ничтожной суммы в 16 тыс. фунтов Англия потеряла изрядный кусок своей империи. Поскольку американцы отказались покупать обложенный налогом чай, Ост-Индской компании, у которой были огромные запасы этого товара, был отдан приказ отправить груз чая в Бостон. Дело еще можно было уладить, если бы продажу этого чая доверили обычным купцам, но компания захотела продавать товар непосредственно потребителям. Таким образом, она оскорбила коммерсантов и разозлила свободных людей. Предупрежденные своими лондонскими друзьями, американские протестанты, переодевшись в индейцев, захватили корабль и побросали ящики с чаем в море. Этот акт неповиновения повлек за собой ответные меры, а опасение, что репрессии распространятся и на остальных, побудило колонии объединиться ради общего сопротивления. Этот конфликт мог привести только к войне, и через восемнадцать месяцев после «бостонского чаепития» уже начались боевые действия. Колонии, как некогда шотландских пресвитериан, объединил торжественный Ковенант. Впрочем, они были далеко не единодушны. Из 700 тыс. человек пригодного для военной службы возраста в армию вступила только одна восьмая. Ни в одном сражении Вашингтон не имел под своим началом больше 20 тыс. человек. Аристократия Виргинии, народ и средние классы высказались за сопротивление, но богатые фермеры и самые серьезные люди либеральных профессий оставались верноподданными Англии.
Битва при Йорктауне 19 октября 1781 г.: американские колонисты в союзе с французской армией берут в окружение армию англичан. Гравюра. 1781
9. Все эксперты сходились в мнении, что колонисты будут быстро побеждены. «У них не было ни одного укрепленного города, ни одного дисциплинированного полка, ни одного военного корабля, ни кредитов. Ни с военной, ни с финансовой точки зрения они не были силой, способной воевать с Англией, а кроме того, если бы она отказалась их защищать, они подверглись бы нападениям всех морских держав мира… Американцы, — сказали эксперты, — слабый народ, и они будут нуждаться в защите морской державы еще многие века». Быть может, несмотря на гений Вашингтона, они и в самом деле были бы побеждены, если бы их не поддержала Франция, радуясь представившемуся случаю отомстить за договор 1763 г. и увлеченная общественным энтузиазмом. Для французской монархии это вмешательство было безумием; оно истощило ее финансы и вдобавок явило всем французам образ победившей республики, попутно обучив их демократической фразеологии. Но в Англии вмешательство Франции изменило саму природу конфликта. Умирающий Питт снова почувствовал, как в нем проснулась ненависть к дому Бурбонов, и явился в парламент, чтобы произнести самую драматичную речь в истории. Все было напрасно. Французский флот, воссозданный Шуазелем, уже господствовал на море. Адмиралы де Сюффрен, де Грасс, де Ла Мотт-Пике, д’Эстен одерживали победу за победой. Военный триумф американцев был предрешен морской битвой — Чезапикской.
Портрет Эдмунда Бёрка, англо-ирландского политического деятеля и публициста. Гравюра по живописному оригиналу Джошуа Рейнолдса. XVIII в.
10. Узнав о капитуляции в Йорктауне английского генерала Корнуоллиса и всей его армии, лорд Норт пошатнулся, как человек, пораженный пулей. «О боже! — сказал он. — Все пропало». Разочарованное общественное мнение Англии желало, чтобы была признана независимость колоний. Даже парламент, хоть и состоявший из ставленников короля, отстранился от него. В 1780 г. Джон Даннинг добился большинства в палате общин для принятия резолюции, в которой объявлялось, что «влияние короны росло, росло, росло и теперь должно быть уменьшено». Попытка личного правления Георга III заканчивалась катастрофой. Ирландию, тоже готовую к возмущению, пришлось успокаивать предоставлением полной законодательной независимости в парламенте Дублина, впрочем этот парламент имел странный состав, поскольку католики были из него исключены, а шестьдесят мест оказались в руках трех семейств. В самой Англии большие города протестовали против архаичного деления на состоящие из «гнилых местечек» избирательные округа, которое лишало их представительства в парламенте. Провал американской политики ослабил правительство. В начале ноября 1782 г. лорд Норт получил перевес всего в один голос. В 1783 г. ему пришлось подать в отставку, хотя король вовсе не желал этого, и он был вынужден обратиться к своим врагам-вигам, которых тогда возглавляли Рокингем, Бёрк, Шелберн и молодой сын лорда Холланда Чарльз Джеймс Фокс. Восхитительно одаренный, выдающийся оратор и большой эрудит, прекрасный и щедрый друг, Фокс к своим достоинствам добавлял недостатки и пороки, всегда мешавшие ему управлять Англией. Его отец-циник умышленно сделал из сына игрока и распутника, что отдалило от него добродетельного Георга III. Неистовость его рвения ради американских повстанцев доходила до того, что он желал поражения собственной стране. Вечно в долгах, но вечно богатый друзьями, он переходил от игорного стола в «Брукс-клубе» к Феокриту или Вергилию. Он был обожаем, но неценим. Хотя именно он и Шелберн выторговали мир, закончивший эту злополучную войну.
Карл Антон Хикель. Портрет Чарльза Джеймса Фокса, английского парламентария и политического деятеля. 1794
11. В Европе Испания, Голландия и даже Россия ополчились против Англии, но она нашла в лице Родни выдающегося адмирала и, несмотря на франко-испанскую блокаду, смогла отстоять Гибралтар. Тем не менее Версальский мир (1783) был для Франции прекрасным реваншем за Парижский договор, а для Англии он стал унижением. Она признавала независимость американских колоний, возвращала Минорку Испании, а Сен-Пьер, Микелон, Сент-Люси, Тобаго, остров Горэ и Сенегал Франции. «Солнце английской славы закатилось», — говорил молодой сын Чатама, Уильям Питт-младший, и много хороших умов думали тогда, что с Англией покончено. Она казалась разлагавшейся изнутри; парламентская система свернула к тирании, коррупции, бессилию; личное правление Георга привело к поражению. Никто тогда и вообразить не мог торжество Англии, победившей в 1815 г.
12. Непосредственные последствия американской войны были серьезны: 1) Англия стала глубоко ненавидеть французскую монархию и желала ее погибели; роль английских денег в подготовке Французской революции будет велика. 2) Две большие англосаксонские демократии оказались разделенными и на какое-то время даже враждебными друг другу. Многие историки полагают, что это было удачным событием и что никакой человеческий ум не сумел бы управлять такими людскими массами на таких огромных расстояниях. Это верно, но можно представить себе Соединенные Штаты в составе некоего британского содружества, Commonwealth, где они имели бы преобладающее влияние. Быть может, такое решение было бы более благоприятным для установления мира на старом континенте? 3) Поскольку торговля Англии с Соединенными Штатами не только не уменьшилась, но и увеличилась сразу же после Версальского договора, многие купцы начали задаваться вопросом: а так ли уж желательно обладание колониальной империей? 4) Наконец, потеря Америки сделала Индию (которую во время этой войны храбро защищал Уоррен Гастингс) жизненно необходимым центром английской торговли и одним из важнейших элементов внешней политики страны.
«Присоединяйся, или умри!» Листовка с призывом к объединению американских колоний (ее авторство приписывается Бенджамину Франклину). 1754
13. Возможно, что поражения, которые англичане потерпели в Америке, спасли в Англии конституционную монархию. Если бы король и его «ручная» палата одержали победу, личное правление удержалось бы, а это привело бы, как во Франции, к революционному конфликту. Но военная неудача довершила падение лорда Норта; после него Англия уже не будет иметь правительств, ответственных только перед королем. Кабинеты будут рождаться и падать по воле большинства в палате общин. Сочетание Фокса и Норта, имморальный союз, продержится недолго. Молодой Питт, второй сын лорда Чатема, который в двадцать один год проявил себя «отнюдь не стружкой от старого блока, но самим старым блоком», намеревался вернуть престиж парламентскому правлению. Подготовленный своим отцом к политике с самого детства, он сделал в палате столь блистательные первые шаги, что его сразу же стали прочить на самые высокие посты. По контрасту с Фоксом он явился как чудо достоинства и осторожности. От великого Питта-старшего Питт-младший унаследовал безупречную честность и непререкаемый авторитет. Хотя перед ним открывались все синекуры, он сумел остаться бедным. Когда, несмотря на сопротивление вигов, король сделал Питта премьер-министром (в возрасте двадцати четырех лет), престиж главы правительства сразу же возобладал над престижем монарха. Питт-младший будет непрерывно управлять Англией на протяжении двадцати лет и привнесет в ее политическую жизнь новое и драгоценное качество: чистоту.
14. Возможно, что без памяти о его отце, лорде Чатеме, приход к власти этого совсем молодого человека был бы непостижим. Но и личных достоинств Питта-младшего оказалось достаточно, чтобы сделать его возвышение вполне обоснованным. В двадцать четыре года он проявлял мудрость, достойную зрелого человека. Он превратил тори в настоящую партию, независимую от короны, имеющую свои избирательные фонды, свои «гнилые местечки» и свою программу — «Мир, Бережливость, Реформы». Он вернул посту премьер-министра силу и престиж, которые придал ему Уолпол. Он старался отнять у вигов поддержку «денежных людей» (moneyed men). Он сражался с коррупцией, отдавал займы с торгов тем, кто больше предлагал, и препятствовал росту государственного долга посредством создания амортизационного фонда. Его бюджеты еще и сегодня приводятся как образцы изобретательности. Но когда он захотел реформировать избирательную систему, ему не удалось добиться успеха. Было очевидно, что палата общин уже не представляет страну. Питт предложил умеренную реформу. Он хотел отдать 72 места Лондону и самым большим графствам, получив эти кресла путем отмены «гнилых местечек» без избирателей. Но такой проект задевал слишком много интересов и поэтому был отвергнут. До этого Питт правил без большинства. На выборах 1784 г. он (частично благодаря золоту англо-индийских магнатов) победил Фокса и его друзей, терпевших поражение дюжинами и которых называли «мучениками Фокса», в память о «Книге мучеников» Джона Фокса. Когда король Георг III проявил явные признаки безумия, противники Питта решили, что падет и он. Когда монарх начал принимать деревья своего парка за короля Пруссии, понадобилось назначить регента. Принц Уэльский предпочитал Питту Фокса. К счастью для Питта, болезнь короля носила цикличный характер, и государь уже поправлялся, когда произошло событие, которое многие назвали самым важным в английской истории XVIII в.: взятие Бастилии.
Джеймс Гилрей. Георг III, лорд Норт и государственные мужи разбивают котел английского бюджета. Сатирическая гравюра. 1780