1. «Дурацкий, как мир», — говорили во Франции после Аахенского договора, и в самом деле, этот мир ничего не уладил. Война в колониях продолжалась. А как правительства могли помешать этому? В плохую погоду требовалось 2 месяца, чтобы добраться до Нью-Йорка, и 6 — до Калькутты. Приказы из Лондона или Парижа прибывали, когда сражения были уже выиграны или проиграны. Французские губернаторы в Америке старались соединить Луизиану с Канадой, бассейн Миссисипи с бассейном реки Святого Лаврентия за спиной британских колоний, которые таким образом оказались бы отрезанными от внутренних областей и зажатыми между Аллеганскими горами и морем. Прямо посреди мира завязалась борьба в долине Огайо, откуда французы прогнали английских колонистов и построили Фор-Дюкен (Fort-Duquesne).
2. Несмотря на эти победы, положение французов в Канаде было отнюдь не надежным. Английские колонии со времен Карла II, который приобрел обе Каролины и штат Нью-Йорк (этот последний был уступлен Голландией по Бредскому договору), образовали вдоль побережья однородный и весьма населенный массив. Там проживало примерно 1 млн 200 тыс. жителей, тогда как количество французских колонистов в Канаде не превосходило 60 тыс. Англия, страна могущественных купцов, страстно держалась за свои колонии и вполне могла ради их сохранения пойти на жертвы, к которым Франция была не готова. Зато англосаксы в Америке были разобщены сильнее, чем французы. Штаты, населенные диссидентами с непростым характером, были не слишком верны существовавшему в Англии режиму и завидовали друг другу. Казалось, они были не способны объединиться ради общего дела, тогда как во французских колониях, хорошо управлявшихся верными солдатами короля, вполне могли не только задумать большие планы, но и осуществить их.
3. Не только колониальные войска обеих стран сражались в нарушение договоров, но и во всех уголках земного шара английские эскадры обыскивали и атаковали французские корабли. Два хороших министра военно-морского ведомства Франции, Руйе и Машо, восстановили ее флот; обеспокоенное английское Адмиралтейство без объявления войны устроило охоту на французские суда. Людовик XV, мирный государь, удовлетворялся посылкой нот — метод, который за семь тысяч лет, что существует человечество и люди алчут добра ближнего, всегда привлекал и поощрял агрессоров. На самом деле с воцарением Вильгельма III вновь началась Столетняя война. А целью была уже не Анжуйская, не англо-французская империя, но мировое господство. И принадлежать оно должно было тому из двух соперников, кто достигнет владычества на море. Однако, чтобы посвятить все силы воссозданию своего военно-морского флота, Франция нуждалась в мире на континенте; Англии же, наоборот, было довольно, следуя традиции, найти солдата, который сражался бы на континенте вместо нее. Опыт неоднократно доказывал, что ее морские и колониальные победы были напрасны, если Франция могла занять Фландрию, поскольку тогда приходилось во время переговоров возвращать колонии, чтобы добиться вывода французских войск из Антверпена. В общем, оставалось выбрать солдата. До 1748 г. Англия щедро осыпала своими субсидиями Австрию. Фридрих II требовал меньше денег, чем Мария Терезия, и был лучшим стратегом. Англия снова разорвала свои союзы. В то же время, и отчасти из-за этого изменения, Франция разорвала свои. Традиционное соперничество Бурбонов и Габсбургов превратилось в союз, к большому беспокойству французских масс. «Разрыв между монархией и нацией датируется во Франции Австрийским союзом». Этот крутой поворот ничего не изменил в принципах британской политики: собирать континентальную коалицию, снабжать ее деньгами, войсками и переносить войну в колонии. Но во время этой борьбы с Францией появится некий английский государственный деятель, который будет видеть в европейской войне лишь отвлекающий маневр, а все главные силы страны посвятит войне колониальной.
4. Уильям Питт родился в 1708 г. Его дед, губернатор Мадраса, с помощью добытого в Индии состояния приобретал так называемые гнилые местечки, в том числе и знаменитый Олд-Сарум, округ без избирателей. В 1735 г. его внук, кавалерийский корнет, вошел в палату общин как депутат от Олд-Сарума и очень скоро удивил членов парламента своим театральным красноречием, ироническим и страстным. Блеск в глазах этого молодого человека и его крупный угрожающий нос пугали оппонентов. Они могли ненавидеть краснобайство Питта, но были вынуждены признать его авторитет. «Надо укротить этого ужасного корнета», — сказал Уолпол. Но обычные методы Уолпола на неподкупного Уильяма Питта не действовали. В этом уме одна-единственная задача подчиняла себе все остальное: создание Англией заокеанской империи. Ганновер, Пруссия, Австрия — по существу, все эти континентальные игры в глазах Питта были не слишком важны. Он считал эти страны всего лишь полезными пешками, цель которых — спасти большие фигуры: Индию и Америку. Ничего более. И один факт казался ему особенно неприемлемым: захват Испанией всей южноамериканской торговли. Пока Испания допускала английскую контрабанду, зло казалось терпимым. Но как только она захотела применить договоры по всей их строгости, английские купцы возмутились, и мягкотелость Уолпола повлекла за собой его падение. Питт выступил против него. «Когда речь идет о коммерции, — сказал он своим соотечественникам, — это ваша последняя линия обороны, ваш последний редут, вы должны защищать его или погибнуть». Этот язык нравился Сити. Уолпол, опрокинутый Питтом, сразу же посоветовал своим преемникам, Генри Пелхему и его брату герцогу Ньюкаслу, дать место этому молодому человеку в своих комбинациях. «Все, — сказал он им, — считают Питта потрясающе способным. Испытайте его и покажите, каков он есть на самом деле». Тогда-то Питт и получил свой первый значительный пост главного армейского казначея. Его честность удивила. До этого казначеи, через руки которых круглый год проходили значительные суммы, присваивали себе проценты. Питт направил эти проценты государству. Он отказался также от комиссионных, которые его предшественники получали на займах. В течение нескольких лет можно было подумать, что он так и останется на этой второстепенной должности. Король Георг II его ненавидел, потому что этот молодой министр, враждебный всем континентальным обязательствам, противился любым его попыткам проводить ганноверскую политику, впрочем приступы острой подагры удерживали того в Бате, а боли мешали ходить. Приход Питта к власти стал возможным и необходимым только из-за больших английских невзгод.
Генри Пелхем, премьер-министр Англии. Гравюра. 1830
5. Пелхем, как и Уолпол, желал мира. Его брат, министр иностранных дел герцог Ньюкасл, краса и гордость парламентских коррупционеров и наихудший из географов (он был так удивлен, вдруг обнаружив, что Кап-Бретон — остров, что тотчас же побежал сообщить об этом королю), отправил несколько бочек пива вкупе со своими комплиментами г-же де Помпадур. Но пиратство английских моряков противоречило любезностям министра. Договор с Францией потребовал бы репараций и извинений, а нация этого никогда бы не позволила. Питт описывал ужасы французского вторжения в Лондон, проклиная безволие правительства. «Это не правительство, — гремел он. — Они перекладывают ответственность друг на друга. Один говорит: „Я не генерал“. Казначейство бормочет: „Я не адмирал“. Адмиралтейство отвечает: „Я не министр“. Один, два, три, четыре, пять лордов объединяются и не могут договориться. „О! — говорят они. — Ладно, тогда увидимся в субботу“. — „Нет, — возражает один из них, — в этот день я быть в городе не смогу“. Без общей доктрины из соединения этих разделенных властей не выходит ничего».
6. Так насмехался Питт, и действительно, в мае 1756 г., когда была объявлена война, она плохо началась для Англии. Минорка, военно-морская база на Средиземном море, была захвачена маршалом Ришелье. Адмирал Бинг, назначенный козлом отпущения, чуть позже был расстрелян за то, что не сделал всего, что было в человеческих силах, чтобы спасти остров. В Индии пала Калькутта. В Европе Франция, Австрия, Россия и Швеция объединились против Пруссии и вынудили англо-ганноверцев к капитуляции в Клостер-Цевене. В Америке индейцы объединились с французами. И во всех этих катастрофах Питт обвинял вигов. Наверняка Ньюкасл умел покупать «гнилые местечки», но французов можно было победить отнюдь не с помощью коррупции. Народ требовал Питта, и тот был готов взять власть. «Я знаю, — говорил он, — что могу спасти эту страну и что никто другой этого не может». И еще: «Когда мы видим ребенка, направляющего к пропасти тележку, в которой сидит старый король и его семья, мы имеем право взять вожжи в свои руки». В течение нескольких недель ребенок еще оспаривал у спасителя вожжи. Наконец руки у Питта были развязаны.
Неизвестный художник. Портрет Уильяма Питта-старшего, 1-го графа Чатема. 1754
7. Каждая нация во время кризиса призывает национальный миф и традиционный образ спасителя. Клемансо в 1918 г. успокоил французов, потому что действовал и говорил как великие якобинцы. Уильям Питт остается образцом такого государственного деятеля, чьего руководства Англия жаждет во время войны. Напрячь моральный дух нации, использовать без счету людей и деньги ради достижения цели, пресечь, пока длится внешняя борьба, соперничество партий — таков был его метод. Что касается цели, то это было укрепление и рост могущества империи посредством господства на море. В течение четырех лет Питт мог вести свою войну как деспот, потому что общественное мнение было с ним, «но никто никогда не покидал его, не почувствовав себя более храбрым». Его приказы всегда были ясными, выбор превосходным, воля несгибаемой. Он не поколебался растратить ради победы все английские богатства. «Мы должны собрать кучи и кучи миллионов». В 1758 г. он поставил на голосование сумму в 10 млн фунтов, в 1759-м — 12 млн, в 1760-м — 15 млн. Он оживлял и палату общин, и «солдат, что тащили пушки по холмам Квебека, и моряков, рисковавших своими кораблями на скалах Бретани. Он словно заражал всех своей неудержимостью и волей победить».
8. Питт решил одновременно блокировать французские порты, разрушить колониальную империю Франции и спасти Пруссию. Несмотря на героизм Монкальма, Вулф взял Квебек, и, несмотря на мужественное сопротивление Лалли-Толендаля, Клайв одержал победу в Индии. Фор-Дюкен, взятый полками хайлендеров и американских колонистов, получил имя Питта и стал колыбелью Питсбурга. На континенте Питт поддержал Пруссию, и Фридрих исправил победой при Россбахе поражение англо-ганноверцев. В 1759 г. Гораций Уолпол мог написать, что теперь надо каждое утро спрашивать за завтраком о вчерашних победах. Французскому министру Шуазелю хватило ума признать, что в этой войне главный противник — не на континенте. Заключив с Испанией «Семейный пакт», он стал готовить высадку в Англию, но, как некогда с герцогом Пармским, ему нужно было для этого предприятия господство над Ла-Маншем по меньшей мере на несколько часов; однако французский флот был побежден, и после «дня г-на де Конфлана» сами Бретонские острова были заняты англичанами. Шуазель понял, что ему осталось только договариваться.
9. Если бы Питт остался у власти, он навязал бы Франции очень суровый мир. «Никакой новый Утрехтский договор не запятнает нашу историю», — говорил он. Но в 1760 г. Георг II умер. Поскольку принц Уэльский Фредерик умер еще в 1751-м, усопшего короля сменил на троне его внук, молодой человек двадцати двух лет, ставший Георгом III. И он был враждебен к внешним авантюрам, потому что хотел проводить новую внутреннюю политику и восстановить личную власть короля. Он с самого своего восшествия на престол желал окончания войны и плохо переносил всемогущество Питта. А тот был готов в 1761 г. объявить войну Испании, которая только что заключила с Францией договор о взаимопомощи, и говорил, что надо покончить с домом Бурбонов, что Испания — беззащитный противник, поскольку все ее ресурсы доставлялись из колоний, от которых она будет отрезана английским флотом. «Эта отважная, но необходимая мера научит не только Испанию, но и Европу, что желание диктовать условия Великобритании — опасное самомнение». В мире, где не было ничего, что было бы способно потягаться с английским военно-морским флотом в 150 линейных кораблей, Питт чувствовал себя готовым потребовать колониальную монополию. Но совет боялся, король не поддерживал Питта, и страна начинала думать, что если Англия захватит слишком много территорий, то вскоре соберет против себя коалицию на континенте. Коллеги Питта отказались поддержать его новые воинственные планы. Когда же он пригрозил уйти в отставку, один из них ответил, что «они не будут горевать, если джентльмен их покинет, потому что иначе они сами будут вынуждены покинуть его».
Борьба за колонии в Канаде: высадка английских войск на острове Кейп-Бретон во время осады французской крепости Луисбург в 1745 г. Гравюра. 1747
10. В октябре Питт подал в отставку. Король заменил его лордом Бьютом, одним из своих фаворитов и, как говорили, бывшим любовником принцессы Уэльской. Парижский мир, подписанный в 1763 г., отдавал Англии Канаду, Сен-Винсент, Доминику, Тобаго и Сенегал; Франция обязалась вывести войска из Ганновера, Пруссии и — тяжелое условие — срыть укрепления в Дюнкерке. Англия возвращала ей Бель-Иль, Гваделупу, Мартинику, Мари-Галант, Сен-Люси, французские фактории в Индии, Сен-Пьер и Микелон, а также возвращала ей право на рыбную ловлю у Ньюфаундленда. Испании, уступавшей англичанам Флориду, Франция отдавала в качестве компенсации Луизиану. Король Пруссии, перестав быть полезным, увидел, что его бросили. Для Франции это был суровый мир, однако все же лучше того, что желал для нее Питт, хотевший прибрать к рукам все французские и испанские колонии. Он сам явился в парламент протестовать против условий договора, подписанного его преемником. Поддерживаемый слугами, опираясь на костыли руками в теплых перчатках, еле стоя на обернутых фланелью ногах, он проговорил битых три часа, несмотря на сильнейшие страдания, требуя для своей страны монополии на мировую торговлю, проповедуя ненависть к дому Бурбонов и предрекая скорое возвышение Бранденбургского дома[39]. Это была трагическая и грандиозная сцена, но его речь была напрасна, поскольку договор ратифицировали. «Теперь, — сказала принцесса Уэльская, — король Англии — мой сын».
Бенджамин Уэст. Смерть генерала Вулфа в битве при Квебеке 13 сентября 1759 г. 1770
11. Случай Питта — один из тех, когда кажется, что твердость одного-единственного человека повернула ход истории. Что было бы без него? Один английский историк воображает Дюплекса, укрепившего в Индии Французскую империю, Монкальма, расширившего контроль Франции до долины Миссисипи, и Францию, ставшую матерью-родиной Соединенных Штатов. В 1755 г. эти события казались еще возможными, но после 1761 г. стали уже совершенно немыслимыми, поскольку к ним прикоснулся Питт. Однако труды великого человека долговечны лишь в той мере, в какой они учитывали перспективу. Хотя Питт был прав, полагая, что в XVIII в. у Англии было больше шансов, чем у любой другой страны, достичь морского владычества: 1) потому что, являясь островной державой, избавленной благодаря водным преградам от содержания большой армии, она могла тратить на свой военно-морской флот больше, чем континентальные державы; 2) потому что форма правления, которую она создала у себя, позволяла ей взимать с богатых и влиятельных классов более тяжелые налоги. В то время как английский парламент безропотно голосовал за средства, которых требовал Питт, французский (не избиравшийся) парламент отказывался снимать освобождение от налогов с привилегированных классов; 3) наконец, лондонские купцы, прекрасно знавшие, что сулят им американские колонии и Индия, а потому страстно восхищаясь Вулфом и Клайвом, поддерживали свои голоса собственными деньгами, тогда как в глазах континентальной знати коммерческие выгоды мало что значили. Это главные причины, которые рано или поздно все равно принесли бы свои плоды и обеспечили победы Питта. Европа уже познала период испанского засилья, потом французского. Вместе с Семилетней войной начался период английского преобладания. Но, опьяненные своими победами, англичане стали более надменными, чем когда-либо. Они не боялись отталкивать от себя одновременно Францию, Испанию и Австрию. Тем не менее Франция, хоть и ограбленная, остается великой державой. И быть может, однажды она захочет взять реванш над теми, кого Шуазель называл «тиранами морей».