1. Никогда еще Англия не пользовалась в Европе бо́льшим авторитетом. Успех ее войск, благоразумие ее революции внушили другим народам уважительное желание изучить ее идеи и общественные установления. Философу вигов Джону Локку предстояло стать учителем всех европейских философов. Его целью было противопоставить божественному праву Стюартов то, что называлось естественным правом. В противоположность Гоббсу, считавшему человека в естественном состоянии опасным зверем и выводившему из злобности этой породы необходимость сильного государства — Левиафана, Локк учил, что человек в естественном состоянии — существо рассудительное и уважает нравственные законы. Для Гоббса договор, объединяющий монарха и подданных, внушен им их собственной слабостью; в глазах Локка этот договор свободно заключен свободными существами, которые имеют право навязывать свои условия. Теолог мог бы сказать, что Гоббс верит в первородный грех, а Локк отвергает эту догму. Из официального оптимизма Локка выйдут «Об общественном договоре» Руссо, Декларация прав человека и гражданина и американская Декларация независимости. Рационалистический, антиисторический дух XVIII в. обязан в своей основной части эссе и трактатам Джона Локка.

2. Можно задаться вопросом: почему буржуа и английские крестьяне, которых модный философ поучал, что они родились свободными, так легко приняли власть земельной аристократии, которая даже не обладала, подобно феодальным рыцарям, военной силой? В первую очередь потому, что англичанин придает большее значение конкретной реальности, нежели абстрактным правам. Локк оказал гораздо более глубокое влияние на Францию, чем на Англию, потому что во Франции идеи приобретают больше доверия и больше власти. А также потому, что англичане времен Локка не имели серьезных поводов для недовольства. Они успели заметить, что их местные органы власти, несмотря не неизбежные несправедливости, были вполне эффективны и терпимы. Мировой судья, почти всегда сквайр из местного имения, придавал гибкость законам, которые принимал парламент; он был вынужден так поступать, ибо как бы он мог применять их без согласия приходов, если его единственной полицией были деревенские констебли? Именно его слабость казалась порукой его относительной справедливости. Конечно, уголовные законы отличались архаической суровостью, напрасной и жестокой. К бродягам и браконьерам относились как к опасным преступникам. Но землевладельцы, проживавшие на своих землях, уважали честного фермера. Сведущий в сельском хозяйстве английский сквайр работал в собственных владениях среди своих волопасов и прочих пастухов. Довольно живой интерес пробуждал спорт, как у человека из народа, так и у лорда. «Герцог играл в крикет со своим садовником». Личные отношения заменяли отношения административные. Англия в XVIII в. уже не только «аристократия, смягченная бунтом», это также олигархия, смягченная фамильярностью.

3. Коммерсанты и буржуа, которых так часто унижают на континенте, в Англии сохраняют всю свою гордость. Дворяне и простолюдины занимались одними и теми же делами; между их семьями завязывались браки. Мы уже упоминали об этой революции, самой трудной из всех и которая в Англии растянулась на несколько веков. «Но еще остался ее живой свидетель — язык, — пишет Токвиль. — За многие века слово gentilhomme (дворянин) полностью изменило свой смысл в Англии, а слово простолюдин там более не существует. Уже тогда невозможно было буквально перевести на английский язык этот стих из „Тартюфа“, когда Мольер написал его в 1664 г.:

Михаэль Ван-дер-Гюхт. Портрет Даниеля Дефо. Гравюра. 1706

Если угодно найти другое применение науки о языках в науке исторической, то проследите сквозь время и пространство судьбу слова gentleman, которому наше gentilhomme было отцом. Вы увидите, как его значение в Англии расширялось по мере того, как сословия сближались и смешивались. В каждом веке его применяют к людям, стоящим на чуть более низкой социальной ступени. […] Во Франции же слово gentilhomme всегда оставалось тесно зажатым в своем первоначальном значении… То есть сохранили нетронутым слово, служившее для обозначения членов касты, потому что сохранили саму касту, которая всегда была столь оторванной от других».

4. Сквайр в кафтане с серебряными пуговицами, с его париком, с его личной скамьей, на которой он спит в церкви, с его охотничьей командой — все это в глазах самих крестьян составляет необходимую часть окружающей их обстановки да и самой жизни. Только после индустриальной революции, пересадившей массы на другую почву, они перестанут считать парламент сквайров естественным явлением. В начале века они удовлетворятся тем, что будут находить между обитателем имения и обитателями коттеджей некоторое сходство нравов. Этот сквайр — крестьянин; он ругается, как крестьяне, при надобности пьет вместе с ними, в дни выборов они сперва поносят и поливают грязью его сына, а потом единодушно избирают. «Выборная борьба — это национальный вид спорта, такой же популярный, как скачки, и даже еще больше». Деревенский люд в то время не слишком несчастен. Он хорошо питается, ведет жизнь, которую вели его предки, и другой не знает; его вселенной остается деревня. Даже в городах многие купцы и ремесленники еще относятся к ученикам и подмастерьям как к членам семьи. «Простой народ, — пишет швейцарский путешественник, — вовсе не нуждается в Англии в особом описании; в большинстве случаев он сливается со всей нацией. У него почти такие же удовольствия, что и у знати, купцов и духовенства, те же добродетели и те же пороки». Но во второй половине века это равновесие будет нарушено из-за развития машинного производства и миграции населения в города.

Портрет Джона Локка. Гравюра Джорджа Вертью по живописному оригиналу Годфри Неллера. 1738

5. Стабильности социальных форм в XVIII в. соответствует и стабильность литературных форм. В то время классицизм — это настоящая церковь, святые отцы которой — Гораций и Буало. Выдающийся поэт того времени Поуп сочиняет свой собственный «Налой»[36], который у него называется «Дунсиада», а также послания в стихах и сатиры — тоже традиционные формы, а впрочем, восхитительные. Чувствуется, что он буквально одержим Буало. Более оригинальные, а стало быть, и более английские Свифт и Дефо подарили нам свои «Путешествия Гулливера» и «Робинзона Крузо» — два наиболее совершенных прозаических повествования, порожденных литературой всех времен. Стил в «Татлере» и Аддисон в «Спектейторе» придают английскому очерку формы, которые он надолго сохранит. Искусство не менее классицистично, чем литература. Изящество, простота линий — это характерные черты фарфора и фаянса веджвуд (Wedgwood), мебели чиппендейл и шератон, домов в силе «Адам». Выдающиеся английские живописцы — Гейнсборо, Ромни, Рейнолдс продолжают в аристократических семействах (таких как Спенсеры) традиции портретных галерей, начатые Гольбейном и Ван Дейком. Гендель, приехавший в 1710 г. из Ганновера, где был капельмейстером, становится в Англии сочинителем библейских ораторий, потому что этот тип произведений был тогда в моде, и в 1742 г. исполнил в Дублине «Мессию». В предыдущем, 1741 г. в шекспировском «Ричарде III» дебютировал Гаррик; афиша описывала его, не называя: «Джентльмен, который еще не появлялся ни на одной сцене». Этот великий актер был также выдающимся («первым в мире», — уточнит доктор Сэмюэл Джонсон) мастером блестящей беседы. В том настоящем «новом веке Августа» художники, музыканты, актеры, писатели, политические деятели образовали настоящее «общество», которое каждый день собирается в кофейнях, Coffe Houses, в «шоколадницах» и в клубах. Тогда же рождаются и самые известные из них: «Кит-Кат», «Бифстек-клуб», «Октобер-клуб». Аддисон описал их с очаровательной чопорностью в номере 9 своего «Спектейтора».

Фрэнсис Биндон. Портрет Джонатана Свифта. До 1770

6. Для формирования искусства беседы кофейни и клубы сыграли в Англии ту же роль, которая во Франции была отведена салонам, но их вкус более суров. Если у эпохи имеется грань Гейнсборо — Рейнолдса, у нее имеется и другая — грань Хогарта. «Самые обычные развлечения англичан, — пишет наш швейцарский путешественник, — или, по крайней мере, жителей Лондона — это вино, женщины, игра в кости, одним словом, всякие излишества. Они не ищут утонченности, по крайней мере в отношении вин и женщин, поскольку любят соединять их вместе, а также не слишком разборчивы в этих удовольствиях; можно подумать, что они пьют только для того, чтобы пить. Они хотят, чтобы их куртизанки пили вместе с ними, но злятся, когда оказывается, что те от них не отстают». Со времени Метуэнова договора[37] богатые классы злоупотребляют портвейном. Болингброк, Картерет, Уолпол большие любители выпить; государственных деятелей тогда именно так и классифицируют: человек одной, двух, трех бутылок. Министр без всякого стыда предстает перед королевой под хмельком, сквайр напивается на глазах собственной дочери. Народ пьет джин; в 1714 г. его производят 2 млн галлонов, в 1735-м — уже 5 млн.

Уильям Хогарт. Полдень. Из серии «Четыре времени суток». Гравюра. 1738

7. Вместе с пьянством распространяется и насилие, тем более опасное, что полиции нет, а армия после Утрехтского договора сокращена до 8 тыс. человек на всю Великобританию. На улицах Лондона прохожих терроризировала ватага молодых хулиганов знатного происхождения, прозванных Мохауками (Mohocks) за свою дикарскую жестокость. На дорогах, напоминавших тогда настоящие трясины, пассажиров грабили конные разбойники. Около 1725 г. в Лондоне только и разговоров было, что о Джеке Шепарде, своего рода Аль-Капоне XVIII в. Этот грабитель был популярен; он нападал только на богачей — забирал у них деньги, но при этом вел себя как джентльмен, а потом щедро тратил. Когда он в последний раз прошел по улицам Лондона, направляясь из Ньюгейтской тюрьмы на Тайбернскую виселицу, это было словно триумфальное шествие. Поэту Джону Гею пришла в голову идея написать о жизни этого бандита пародирующую итальянские оперы комическую пастораль, действие которой происходило бы в Ньюгейтской тюрьме — удивительном месте, где к ворам, лишь бы у тех были деньги, тюремщики относились как к вельможам. Произведение Джона Гея «Опера нищих» (Beggar’s Opera) произвело в городе настоящий фурор. Живая, остроумная, грубоватая и циничная, «Трехгрошовая опера» (так ее окрестили по-французски) стала, подобно «Женитьбе Фигаро», одним из тех произведений, которые прославились благодаря своей эстетической и одновременно исторической значимости. Она изображает лишенное морали общество, которое не только не властно над своими бандитами, но даже восхищается ими из-за пережитков собственного варварства.

Томас Гейнсборо. Автопортрет. 1758–1759

Бальтазар Деннер. Портрет Георга Генделя. 1726–1728

8. Другим большим пороком того времени была игра. Во всех клубах играли, как и в женском обществе. За одну ночь одна женщина могла проиграть все свои драгоценности и собственность. Входит в моду вист, до этого преимущественно игра священников. Его даже преподавали, урок обходился в гинею. Те, кто не играл в карты, занимались спекуляциями. Жажда наживы была такова, что для мошенников всегда находились жертвы. Сомнительные финансисты создавали компании с самыми нелепыми целями. Один из них дошел до того, что требовал по две гинеи с носа за некую операцию, секрет которой он мог раскрыть только после подписки на нее. За один только день прохвост собрал двести гиней, с которыми и бежал. Именно такая атмосфера и сделала возможной аферу Компании Южных морей.

Джошуа Рейнолдс. Фрагмент автопортрета. Около 1748

9. Выпивка, игра и галантные приключения становились причинами стычек, которые часто заканчивались дуэлями. Дрались повсюду, в танцевальных залах, в Coffee Houses и даже в кулуарах театров. Привычка убивать человека за слово не исчезла полностью до конца века. В 1755 г. Дурной Лорд Байрон, дед поэта, убил в самом безумном из поединков двоюродного деда Мэри Чаворт[38]. Однако с 1730 г. на дуэлях дрались все реже, и все это благодаря человеку, который оказал на английские нравы прелюбопытное влияние: это был Ричард Нэш, более известный как Красавчик Нэш. В 1705 г. он был назначен церемониймейстером Бата, а этот город на водах еще во времена римлян приобрел широкую популярность. Однако купальщики в нем сильно скучали. И Нэш решил его разбудить. Наделив сам себя безграничной властью, он предписал курортникам самые строгие и самые благоразумные правила. Это он первым приучил англичан из разных классов общаться друг с другом во время купального сезона, а также запретил в Бате ношение шпаги. Этот обычай, тогда присущий только Бату, вскоре стал повсеместным, что, по крайней мере, устраняло стихийные дуэли. Нэш также предписал мужчинам носить шелковые чулки и открытые туфли. «Он был первым, — пишет Оливер Голдсмит, — кто придал некоторую непринужденность манерам, — и это у народа, который чужестранцы привыкли хулить за его скованность и робость… Приобретенную в Бате непринужденность джентри донесли до Лондона, и так благодаря урокам Красавчика Нэша все королевство мало-помалу стало более утонченным». Можно сколько угодно насмехаться над церемониймейстером, над его белой шляпой и каретой, запряженной шестеркой лошадей, но, «притом что церемонность весьма отличается от учтивости, нация никогда не становится учтивой, не побывав сначала церемонной». В этих купальнях Бата, где мужчины и женщины, перед которыми на деревянном подносике, колыхавшемся на воде, лежали их платок, букет или табакерка, скрашивали скуку купального сезона флиртом, и грубость комедий Уичерли сменилась остроумным и фривольным тоном персонажей Шеридана.

Джордж Ромни. Автопортрет. 1734

Уильям Хоар. Портрет поэта Александра Поупа. 1739

10. Во всей Европе у людей первой половины XVIII в. было много общих черт. Легкомыслие, чувственность, скептицизм — все характерные признаки слишком благополучных обществ обнаруживаются как в Лондоне, так и в Париже. Монтескье отмечает в 1729 г.: «В Англии нет никакой религии. Один человек сказал в палате общин: „Я считаю это чем-то вроде догмата веры“ и все засмеялись». Дэвид Хьюм, модный в обеих столицах философ, типичен для этого века как раз «своей ненавистью к воодушевлению и к тому, что его отвращает более всего, — к религиозному воодушевлению. Почему религиозные представления становятся причиной антагонизма, ему так же непонятно, как если бы путники отказались встречаться друг с другом на большой дороге». Его современник Вольтер вынужден признать в конце своей жизни, что человек не может жить без воодушевления, иначе ему приходится беспрестанно переходить «от конвульсий беспокойства к летаргии скуки». В Англии, как и во Франции, скука и потребность в эмоциях после полувека скептицизма и эгоизма приведут к сентиментальной революции. В действительности сам скептицизм часто притворялся новым мистицизмом. «Это химера, — писал Бернард Фэй, — воображать себе, будто XVIII веком руководит неумолимая логика, владычица сердец и воображения; как и все другие эпохи, этот век был захвачен грезами и страстями, которые сформировали умы и навязали ему дисциплину». Подобно тому как доктрина Локка, по видимости совершенно логичная и разумная, позволила вигам рационализировать свои бурные политические страсти, так и стремительно развивавшееся тогда во всей Англии франкмасонство после основания Великой лондонской ложи (1715) предлагает духовное убежище деистам, которые сохраняют потребность в ритуале и мистицизме. Но английское франкмасонство остается аристократическим и буржуазным; сентиментальные же потребности народа лучше удовлетворят проповеди Джона Уэсли, как мы увидим в свое время.

Уильям Хогарт. Сцена в игорном доме. Из серии «Карьера мота». Гравюра. 1735