1. Сама посредственность первых ганноверских королей придает им историческую значимость. Она заканчивает превращение британской монархии в парламентскую. Корона на голове этих королей-чужестранцев перестанет более чем на век быть предметом растроганного почитания. Отныне говорить о божественном праве стало просто нелепо. Конечно, Георг I был правнуком Якова I, но в момент его восшествия на престол у некоторых других принцев было бы больше прав, чем у него, на корону Англии, если бы Акт об устроении не предоставил парламенту возможность выбора из членов королевской семьи. Так что царствовал он лишь по свободному согласию нации. От английского происхождения в этом немце не осталось никаких следов. И если бы ему пришлось выбирать между Английским королевством и Ганноверским курфюрстшеством, он предпочел бы второе. Он любил свою маленькую ганноверскую столицу, свой маленький Версаль (который назывался Херренхаузен), свою маленькую армию. Однако воспоминания о Ганновере наверняка портила ему супружеская трагедия. Он развелся со своей женой Софией-Доротеей из-за ее измены со шведом Кёнигсмарком, который, по слухам, был задушен и погребен под паркетом замка. После этой драмы принцесса стала государственной узницей. Георг I утешился с любовницами, которые восполняли тяжеловесность своего ума мощью прелестей. Ему годилась любая женщина, лишь бы была покладиста и дородна. Так что те, кто надеялся понравиться ему, откармливали себя как можно лучше. Ганноверский народ терпел их, потому что они недорого обходились казне. В Англии гарем, прибывший с новым королем, скорее развлек, чем шокировал. Одна из этих женщин была очень худой, другая просто необъятной. Их так и прозвали: Мачта с Призом и Слониха. В глазах немецкой свиты Георга I Англия была всего лишь страной, где следовало обогащаться. Об одной из фавориток Уолпол сказал, что она продала бы честь короля тому, кто дал бы за нее на шиллинг больше. Никто в этой свите не знал английского, и единственным общим языком между двором и министрами была латынь. «Mentiris impudentissime!» («Бесстыжий лжец!», искаж. лат.) — слышались крики в галереях дворца. Согласие нации на этот фарс может удивлять. Чудо сделали возможным виги, потому что им был нужен этот ганноверец. Если бы не он, у них было бы лишь королевство без короля, а без них он был бы всего лишь королем без королевства. Георг I представлял собой довольно нелепую условность, но от этой общепринятой условности зависел мир внутри страны.

Неизвестный художник. Портрет короля Англии Георга I. XVIII в.

2. В момент своего восшествия на престол королю Георгу было уже более пятидесяти лет. То есть он уже обзавелся своими привычками и закоснел в своих представлениях. Все, что касалось не немецких дел, он был готов оставить на усмотрение английским министрам. Он едва знал конституцию и законы своего нового королевства. Кроме того, не понимал по-английски, а потому вскоре перестал присутствовать на заседаниях совета правительства. Из этого случайного обстоятельства родилась форма правления, которую ожидала долгая жизнь, а именно: кабинет министров, ответственный перед палатой общин. До Георга I идея о министерской ответственности не могла сформироваться просто потому, что король присутствовал при обсуждениях, и поэтому решения совета всегда считались его собственными. Впрочем, министры часто выбирались королем в обеих партиях, что делало коллективную ответственность невозможной. С ганноверцев же начинается долгий период исключительно вигских правительств. С самого своего прихода к власти виги сделали партию тори бессильной, изгнав на несколько месяцев Болингброка и отправив графа Оксфорда в Тауэр, где он просидел два года. Потом они упрочили свое положение в палате общин, манипулируя «гнилыми местечками» и подкупая избирателей. Уверенные отныне в поддержке палаты общин, они продлили срок действия парламентского мандата с трех до семи лет (закон был изменен лишь в 1911-м, и срок действия мандата сократился до пяти лет).

Джон Пайн. Заседание палаты общин. Гравюра. 1749

3. Что касается кабинета, то есть группы министров, совместно ответственных перед палатами, то он, как и все британские установления, не был задуман заранее, но стал детищем времени, случая, компромисса и здравого смысла. Кабинет — это всего лишь группа частных советников, и у министров нет никакого другого официального звания. Никто не думает создавать должность премьер-министра, парламенту отвратительно и это слово, и сама идея; но король по незнанию языка не мог председательствовать в совете, а ведь надо же было, чтобы кто-нибудь из министров его заменял. И оказалось, что этот министр Уолпол — мастер в искусстве управления. Коллеги привыкли признавать его полномочия. А он признавал, что получил их лишь благодаря согласию большинства палаты общин и (в противоположность всем предыдущим) уйдет, когда потеряет доверие не монарха, но палаты. В глазах короля эта отставка — нанесение ущерба прерогативам короны, так что остальные министры за Уолполом в отставку не последуют. Король еще долго сможет держать в совете таких министров, которые не входят в команду премьера. Только при втором Питте должность премьер-министра начнет походить на сегодняшнюю, а чтобы его звание и полномочия были официально признаны, придется дожидаться XX в.

Стивен Слотер. Роберт Уолпол и канцлер казначейства Генри Билсон-Легг. Около 1745

4. Начало эпохи Уолпола не совсем точно совпадает с эпохой царствования Георга I. Первое правительство вигов (Стенхоупа — Таунсенда) успешно подавило в 1715 г. якобитское восстание, но допустило ряд ошибок, которые вскоре его погубят: 1) чтобы обеспечить стабильное положение вигов как в палате лордов, так и в палате общин, оно предложило ограничить право короля присваивать звание пэра — опасная мера, которая сделала бы палату лордов полностью независимой от короны и страны (поскольку доступ к пэрству стал бы возможен только «через гроб») и подготовила бы в будущем неразрешимые конфликты между двумя палатами. Уолпол боролся против этой меры и убедил отказаться от нее; 2) в 1720 г. разразился большой финансовый скандал, афера Компании Южных морей (South Sea Bubble), дискредитировав целое поколение государственных деятелей. В 1711 г. эта компания получила монополию на британскую торговлю с Южной Америкой. Потом ее руководители предложили взять на свою ответственность весь государственный долг в обмен на некоторые концессии и ежегодные выплаты. В чем же могла быть их выгода? Они брали займы по процентной ставке ниже государственной, а расплачиваться с кредиторами предполагали акциями своей компании по текущему курсу. Однако со 121,5 фунта в начале года эти акции к июлю подскочили в цене аж до 1000 фунтов. Но это спекулятивное безумие, аналогичное тому, что в то же время овладело Францией («система Лоу»), рассеялось так же быстро, как распространилось. В августе стоимость акций упала до 135 фунтов. Тысячи англичан оказались разоренными. Следствие доказало, что министры, в том числе канцлер казначейства, были подкуплены. Даже сам Уолпол успешно спекулировал и вовремя продал свои акции с барышом, хотя его речи изобличили опасность. Как случилось позже во Франции после Панамского скандала, власть попала в руки молодых людей из-за краха и неосторожности старших. Таков был случай с Уолполом после South Sea Bubble. Все восхваляли осторожность его речей и завидовали осторожности его поведения. Он стал первым лордом казначейства и канцлером «Палаты шахматной доски». Он будет носить эти титулы на протяжении двадцати одного года и на практике осуществлять функции премьер-министра.

5. Сэр Роберт Уолпол был одним из величайших английских министров, хотя сторонился всех атрибутов высокого положения. Он был сыном сквайра из Норфолка и имел вкусы и манеры деревенского землевладельца. Открывал письма от сторожа своих охотничьих угодий раньше, чем письма от своих коллег. Терпеть не мог книги и музыку. Ему нравилась галантность, веселые трапезы, но он мог в течение четырех часов выдерживать общество короля Георга, говоря с ним на кухонной латыни. Будучи циником, он ничего так не страшился, как «благородных речей», и поднимал на смех противников, когда те говорили о своем патриотизме. Он ненавидел доктрины, Крестовые походы и остерегался всех, кто хотел бы, в соответствии с книгами по истории, диктовать ему, как следует поступать. Он вел государственные дела, как хороший коммерсант ведет свои, изо дня в день. Он работал так ловко, что казалось, будто он ничего не делает, в то время как он делал все. Его главным принципом было: Quieta non movere (то есть «не тронь лихо, пока оно тихо» или «не будите спящую собаку»). Он не верил в верность сторонников: «Своим молодым людям я советую никогда не говорить никогда». Его упрекали за высказывание: «Все люди имеют свою цену», но на самом деле он сказал: «Все эти люди имеют свою цену», имея в виду собственных противников, в отношении которых это было верно. «Он управлял с помощью коррупции, — сказал Маколей, — потому что в его время управлять иначе было невозможно».

6. Уолпол никогда не предлагал нации ни плана, ни программы — лишь «свой здравый смысл, доходивший до гениальности». Все двадцать лет во власти его политическая система была проста: он полагал, что слабое государство должно избегать авантюр, а чтобы укрепить династию, пока не имевшую престижа, его долгом было выиграть время. Так что он пытался поддерживать мир при помощи согласия с Францией, сокращать налоги, избегать союза Англиканской церкви и якобитов и, наконец, отстранить от власти тори. Быть может, эти цели и были лишены величия, но, достигнув их, он дал своей стране несколько лет несравненного процветания. И он же избавил партийную борьбу от былой и столь продолжительной кровожадности. А когда он наконец потеряет власть, то позволит опрокинуть себя «людям, которым ему было легко снять головы». Как раз потому, что он судил о политике скептически, а о роде человеческом смиренно, он и совершил, пока занимался делами, так мало зла, как только было возможно, хотя его недостаток воодушевления и не нравился пылким и юным душам.

7. В международной политике пацифизму Уолпола помогли обстоятельства. По счастью, Утрехтский договор не нанес английскому самолюбию тех ран, которые взывают к напрасному и жестокому реваншу. Время Религиозных войн миновало; время национальных войн еще не пришло. На протяжении двадцати пяти лет из страха перед Испанией, которую недавно возродил странный Альберони, французские министры Дюбуа и Флери домогались союза с Англией. Объединившись, Франция и Англия почти всегда в ходе истории были непобедимы. Они тогда поддерживали относительный мир. Принцип невмешательства на континенте не мог быть безоговорочно применен Уолполом, так как его государи имели в Европе ганноверские интересы, а избиратели — коммерческие интересы в испанских колониях. Но он скажет осмотрительно: «Моя политика состоит в том, чтобы как можно дольше воздерживаться от любых обязательств».

8. Летом 1727 г. Георг I скончался от апоплексического удара. Можно было подумать, что Уолпол впадет в немилость. Принц Уэльский всегда довольно плохо ладил со своим отцом, и поэтому казалось возможным, что, став Георгом II, он пожелает смены министра. Но вскоре придворные с удивлением обнаружили, что сэр Роберт чувствует себя при дворе лучше, чем когда-либо. Однако нового короля было не так-то легко очаровать. Скупой, мелочный, методичный до маниакальности, он каждый вечер с часами в руках ожидал высчитанной минуты, чтобы пойти к своей любовнице, потому что хотел явиться к ней ровно в девять. В своей жизни ему случалось проявлять некоторую безотчетную храбрость, но «это был, по словам Уолпола, самый большой политический трус, который когда-либо носил корону». К счастью для министра и для страны, Георг II позволял управлять собой королеве Каролине, «женщине умной, образованной, стоической, а главное, терпеливой». По 7–8 часов в день она неустанно выслушивала словоизвержения бедняги-короля, который разглагольствовал либо о войне, либо о генеалогии. Единственной компенсацией за такую скуку было то, что она правила страной и могла поддерживать своего дорогого сэра Роберта. Благодаря этой поддержке Уолпол и держался. Самой большой грозой для его правительства оказалось чрезвычайное возмущение общественного мнения Законом об акцизном сборе. Речь шла попросту о пошлине внутренней таможни на торговлю табаком и вином. Но страна рассердилась так сильно, «словно Уолпол захотел отменить Великую хартию вольностей». Лондон вопил: «Никакого рабства, никакого акциза, никаких деревянных башмаков!» Эти деревянные башмаки стали наваждением английского народа еще со времен сэра Джона Фортескью. Уолпол, который был стократно прав, все же решил, что дело не стоит того, чтобы проливать кровь. «Эта пляска дальше не зайдет», — сказал он. Правление вигов называли «олигархией, ограниченной бунтом». На самом деле хватило и угрозы бунта. В тот вечер, когда Уолпол уступил, Лондон устроил иллюминацию. Но министр удержал власть.

Эдвард Уорд. Ажиотаж у здания Компании Южных морей. 1846

Годфри Неллер. Портрет Георга II в бытность принцем Уэльским. 1716

9. После двадцати лет отсрочки Великого Миролюбца все-таки втянули в войну. Меркантильный шовинизм все рос и ширился. Под прикрытием договора, который дал Англии право завозить рабов в испанские колонии и отправлять туда один корабль в год, была организована настоящая контрабанда. За единственным кораблем следовала целая флотилия, которая на каждой остановке под предлогом пополнения запасов продовольствия и воды набивала его новым товаром. Взбешенная береговая охрана испанцев обыскивала все английские корабли. Оппозиция воспользовалась этими «жестокостями», чтобы накинуться на Уолпола, упрекая его за бездействие, а еще за то, что называла его «яростью переговоров». Некий капитан Дженкинс выступил свидетелем в палате общин и рассказал, как его бриг «Ребекка» был досмотрен испанцами, как они отрезали ему ухо и как он «препоручил свою душу Богу, а свое дело стране». Чтобы уладить это дело, Уолпол заключил с испанцами справедливое соглашение. Но против него выступил молодой парламентарий Уильям Питт и изобличил как «позорное». Истина же заключалась в том, что противники министра просто желали войны с Испанией, не без задней мысли отнять у нее колонии. «Это будет ваша война, — сказал Питту Уолпол, когда ему пришлось смириться с этим в 1739 г., — и я вам желаю получить от нее как можно больше удовольствия».

10. Эта «война за ухо Дженкинса» оказалась, как и предвидел Уолпол, отнюдь не легкой. Но оппозиция, которая потребовала ее, теперь отказывала правительству в средствах для победы. «Сэр Роберт хочет иметь армию, но не хочет войны и не может получить мир». Министр, больной мочекаменной болезнью, измученный и побежденный в палате общин благодаря поддержке, которую оказали его противникам депутаты Шотландии и Корнуолла, наконец подал в отставку и перешел в палату лордов под именем графа Орфорда. Его уход вызвал любопытный демарш против самой должности премьер-министра. Пэры в количестве тридцати одного сформулировали протест, в котором говорилось, что этот пост не предусмотрен английскими законами и несовместим с конституцией страны. Позже Питту пришлось признать свою несправедливость по отношению к Уолполу и восхвалять этого мудрого и превосходного министра. Но «мудрый и превосходный министр» уже завершил свой труд. Благодаря долгому миру он укоренил положение династии и обогатил страну. Само это богатство привлекало новых людей. Англия, алчущая завоеваний, зарилась на империю. Она желала уже не мира, не здравого смысла, ни даже счастья, но новостей о победах, списка взятых городов, триумфов и авантюр. Время Уолпола ушло.

Джордж Чемберс. «Война за ухо Дженкинса»: английский флот атакует испанскую крепость Портобелло на севере Панамы (Вест-Индия). 1838

11. Вместе с Уолполом исчезли также две его излюбленные идеи: однородный кабинет министров и союз с Францией. Министры-виги, сменившие Уолпола (Картерет, Пелхемы), взяли в свой кабинет нескольких тори, чтобы покончить «с этим злополучным делением на партии». Что значило вновь открыть прения (которые не закончились и через 200 лет) между тоталитарными и парламентскими государствами. Картерет, очень талантливый человек, быстро пал как раз из-за недостатка заурядности. Презирая коррупцию, которую практиковал Уолпол, он всячески демонстрировал, что его интересует только большая политика и что он не будет тратить свое время на то, чтобы заниматься местами и льготами. И все, кто как раз и жаждал мест и льгот, «стали обращаться к людям, у которых было больше досуга». Вопреки правилам Уолпола, Картерет ввязался-таки в континентальные дела. Император Карл VI оставил в наследство своей дочери Марии-Терезии посредством «Прагматической санкции» все свои государства (Центральная Европа, Бельгия, Италия). Такое наследство неизбежно должно было пробудить вожделения. И вот после смерти Карла Фридрих II Прусский потребовал себе Силезию. Какими были его права? «Постоянно свежие войска, весьма наполненная казна и алчная душа». Англия, невольно связанная с ганноверскими интересами своей династии, приняла сторону Австрии против Пруссии; Франция, антиавстрийская по традиции, тоже ввязалась в эту свару. И вскоре, как в поединках былых времен, «секунданты» в конце концов тоже в нее втянулись и были вынуждены драться. В мае 1744 г. между Францией и Англией была объявлена война; в июне Молодой претендент Карл Эдуард, внук Якова II, прибыв из Франции, высадился в Шотландии.

12. Там он опять обнаружил удивительную преданность горцев-хайлендеров своему роду; опять стало очевидно, что шотландцы — лучшие солдаты острова. С 6 тыс. человек Карл Эдуард смог проникнуть в Англию и дойти до Дерби. Если бы поход подкрепило английское восстание, он мог бы вернуть на престол династию Стюартов в своем лице, что стало бы отправной точкой для большой смуты. Но события показали поразительное безразличие английских масс к этому династическому спору. Нескольких тысяч горцев-хайлендеров хватило, чтобы вторгнуться в Англию; маленькой армии, призванной с континента, хватило, чтобы спасти Лондон и чтобы Карл Эдуард отступил. Война во Фландрии обернулась в пользу французов. Избавленный благодаря победе Фридриха Прусского от австрийской угрозы, маршал Мориц Саксонский одержал с помощью своих артиллеристов блестящую победу над Англией при Фонтенуа (1745). Если бы англичане не были хозяевами морей, если бы их корсары не подорвали французскую торговлю и если бы протестанты не изгнали Карла Эдуарда, Людовик XV мог бы питать большие надежды. Но в апреле 1746 г. Карл Эдуард, разбитый при Каллодене, бежал во Францию, а хайлендеры были наконец приведены к покорности — не без жестокостей. Но вскоре полкам, набранным в Хайленде (Black Watch-Gordon Highlanders), предстояло стать одними из храбрейших и вернейших полков королевства.

Фрэнсис Хейман. Встреча лорда Клайва с индийским правителем Мир Джафаром после победы англичан в битве при деревне Плесси (Западная Бенгалия). Около 1762

13. С 1740 по 1748 г. Англия и Франция вели друг с другом войну не только в Европе, но также в Канаде и Индии. Французы, хозяева Канады, желали занять долины Огайо и Миссисипи, что отрезало бы от внутренних районов страны колонии побережья. В Индии две соперничавшие компании содержали маленькие армии, которые поставляли на службу туземным князьям всякий раз, когда замечали некоторый шанс увеличить свою территорию. Там столкнулись два выдающихся человека, француз Дюплекс и англичанин Клайв. Сначала верх одерживал Дюплекс, овладевший английским городом Мадрасом. Но ему пришлось вернуть его по Аахенскому договору (1748). Однако мир не помешал двум соперничавшим компаниям и дальше продолжать борьбу, прикрываясь поддержкой местных царьков. Клайв, несмотря на свою крайнюю молодость и малое количество солдат, одержал над войсками туземных князей блестящие победы. Благодаря своей защите Аркота (1751) и, позднее, битве при Плесси (1757), он смог основать в Индии английскую империю. Его личное состояние и территория Ост-Индской компании необычайно возросли. Англичане обнаружили в Индии сокровища, сравнимые с теми, что испанцы некогда добыли в Южной Америке. Индийские государи, желая приобрести милость победителей, не жалели для них золота и драгоценных каменьев. Отныне состояния, сделанные в Индии, стали играть в английских выборах заметную роль.

14. Аахенский мир (1748) никого не удовлетворил. Как уже неоднократно случалось, всякий раз, как заканчивалась одна война между Францией и Англией, каждой из двух стран приходилось возвращать свои завоевания, потому что другая удерживала ценные залоги. Чтобы добиться ухода французских войск из Фландрии, английскому правительству пришлось оставить остров Кап-Бретон, господствовавший над Канадой. Франко-английские конфликты в Индии и в Канаде по-прежнему не были урегулированы. Ни одна из крупных европейских стран не соглашалась с прежней картой мира. Все старые системы союзов умирали. Франция и Австрия задавались вопросом: а так ли уж оправдана их традиционная вражда реальным столкновением интересов, или же, напротив, общей и грозной опасностью для них обеих становятся успехи Пруссии? Франция и Англия начинали понимать, что они не достигнут прочного мира, пока между ними не улажен вопрос морского господства и заморских колоний.