1. Пришло время для каждого англичанина выбрать свой лагерь. Однако бо́льшая часть из них не желала ничего выбирать. Эта революция была отнюдь не из тех гигантских волн, которые поднимают массы. Она скорее разделяла классы, нежели сталкивала их между собой. 30 пэров остались в Вестминстере; 80 последовали за королем; 20 сохраняли нейтралитет. Как и пэры, сквайры и йомены тоже были поделены между двумя лагерями. Лондон, фрондирующий протестантский город, благоволил к парламенту, но кафедральные города стояли за своих епископов, а стало быть, за короля. Что касается крестьян, то многие из них оставались безразличными. «Им было не важно, при каком правительстве жить, лишь бы они могли обрабатывать землю и ездить на рынок». В некоторых графствах пуритане и англиканцы, роялисты и парламентаристы подписывали пакты о нейтралитете. И лишь позже, когда до них дошло, что обе армии обходятся с нейтралами дурно, колеблющиеся нехотя выбрали лагерь. Иногда один-единственный решительный сквайр увлекал за собой всех живущих по соседству джентльменов. Фермеры следовали за своими помещиками. Любители удовольствий были за короля, потому что пуритане олицетворяли собой суровость. Сектанты были за парламент, потому что надеялись (ошибочно) на религиозную свободу. Можно сказать, что католический Север и Запад стояли скорее за короля; Юг и Восток были за парламент, но границы были все время размыты. Ни в какой момент сражающиеся армии не превосходили одну сороковую от населения страны, а в самых важных битвах гражданской войны участвовало не больше 20 тыс. бойцов с каждой стороны.
2. Можно удивляться, видя в ту революционную эпоху почти безучастной страну, которая в других обстоятельствах проявляла столь сильные страсти. Но в 1641 г. доктрины и намерения обеих партий были неясными. В лагере парламентаристов никто в начале войны еще не желал уничтожения Карла Стюарта. Никто и не представлял себе, что можно без него обойтись. Парламент хотел только застраховаться от действий короля и отделить от него дурных советников. Эссекс, полководец парламентских войск, рекомендовал им действовать осторожно, поскольку, говорил он, «побежденный король всегда останется королем, но если мы будем побеждены, то станем всего лишь мятежниками и изменниками». Представление о священном характере королевской власти, отпечатавшееся в мозгах за долгие века почитания, оставалось нетронутым. Когда в начале войны близ Ноттингема король «поднял свое знамя», эта символическая церемония взволновала души многих людей, которые умом отдавали предпочтение парламенту.
3. Однако сцена не удалась. Шел дождь. Карл, педант и маньяк, как и все Стюарты, без конца поправлял герольда, читавшего прокламацию. Ветер сбросил знамя в грязь. Все-таки это было знамя короля. Многие подумали, как сэр Эдмунд Верней, что, какими бы друзьями Библии и парламента они ни были, им негоже бросать в несчастье государя, чей хлеб они ели. Многие лишь из верности защищали дело, которое вовсе не казалось им справедливым. Кое-кто из нейтралов одобрял политические идеи парламентаристов, но им не хотелось, чтобы трогали молитвенник; другие, враждебные к Англиканской церкви, были благосклонны к королю. Такой разброд не мог породить слишком пылкое воодушевление. На самом деле это была не настоящая революция, которая всегда вызывается крупными экономическими неурядицами, а в этой богатой и относительно благополучной стране речь скорее шла о том, что сегодня именуют партийной борьбой. Только из-за сбоя в конституционном механизме парламентские прения приняли форму сражений на поле боя. И понадобятся бедствия гражданской войны, чтобы породить политическую терпимость, как в других странах понадобятся ужасы гонений, чтобы навязать терпимость религиозную.
4. Те, кто принял активное участие в войне по обе стороны, были лучшими людьми нации. Так что борьба останется довольно гуманной. Битвы кровавы лишь потому, что солдаты храбры, однако с пленниками, за исключением ирландцев и католических священников, обращаются хорошо. В обоих лагерях хвастаются, что они — христианская армия. Перед сражением каждый командующий велит устроить богослужение. С той и с другой стороны противника упрекают в грехах. «Мы в нашей армии, — говорит роялист, — любим вино и женщин, а вы в вашей повинны в дьявольских грехах: в духовной гордыне и строптивости». Хотя отвага и вера бойцов весьма горячи, их военные навыки, по крайней мере в начале, довольно посредственны. Из-за долгого Тюдоровского мира люди разучились воевать. Некоторые из военачальников, такие как племянник Карла Руперт, сын курфюрста Пфальцского, выдающийся кавалерист и плохой тактик, командовали на континенте. Другие, например некий Оливер Кромвель из пуританской армии, читали стратегов. Большинство сражаются как бог на душу положит. Разведка работает так плохо, что армии порой с трудом находят друг друга. Вначале у Карла был план окружить Лондон; у парламента не было никакого, кроме как захватить короля живьем.
5. Кавалерия снова становится тем родом войск, который решает исход битвы; она составляет две трети обеих армий. Пехота состоит из пикинеров и мушкетеров; последние очень уязвимы перед фланговыми атаками кавалерии, потому что не имеют ни штыков, ни многозарядных ружей, которые еще не изобретены; сделав залп, они остаются безоружными. Тактика мушкетеров состоит в том, чтобы после выстрела отойти под защиту каре пикинеров, чтобы перезарядить свои мушкеты; они не всегда успевали сделать это и бывали изрублены саблями. Руперт первый стал широко использовать кавалерийские атаки с саблей наголо. Но он был слишком отважен и пренебрегал остальной армией, поэтому, несмотря на свои победоносные атаки, порой проигрывал битвы. На протяжении всей кампании парламент, который поддерживали лондонские купцы, имел значительное преимущество: он с легкостью взимал налоги. Он располагал также преобладанием на море, поскольку моряки-протестанты сохранили ненависть к Испании, абсолютизму и кавалерам; они позволили повстанцам поддерживать связи с континентом, что спасло лондонскую коммерцию и таможенные сборы.
6. Начало войны было благоприятно для короля, который после неопределенного сражения при Эджхилле смог сосредоточить вокруг Лондона три армии. Когда стало опасно, он отошел к Оксфорду, который сделал своей столицей, и готические колледжи наполнились красивыми дамами и длиннокудрыми кавалерами. Любовные интриги в Королевской армии перемешивались с интригами партий, а в противовес пуританской суровости здесь бахвалились галантными похождениями. Карл мог бы победить, если бы располагал деньгами и если бы его политика была более откровенной. Но он пытался договориться одновременно с шотландцами, с Францией (при посредничестве королевы, которая после мучительных родов перебралась на континент) и с парламентом. В конце концов противоречивые предложения короля убедили в его недобросовестности всех, к кому он обращался. Однако противники ставили его в выигрышное положение, поскольку сами были сильно разобщены. Парламент пытался, так же как и король, добиться поддержки шотландцев, но те требовали, чтобы Англия стала пресвитерианской. На такое Карл не мог согласиться, потому что был искренним англиканцем; парламент тоже колебался, потому что лучшие его солдаты были индепендентами, требовавшими свободы вероисповедания. Однако парламент в конце концов подписал Ковенант (в 1643), чтобы обеспечить себе победу и соглашаясь на риск увидеть пресвитерианскую армию, стоящую лагерем у стен Лондона. По религиозному вопросу было сделано несколько уступок. Парламент обязался реформировать Церковь Англии «по примеру лучших реформатских церквей» (что было обещанием пресвитерианской демократии), но также «по Слову Божию», что позволяло ему при необходимости разрешить секты. Союз с шотландцами дал парламенту победу при Марстон-Муре, близ Йорка, в 1644 г. Пим умер до этой битвы и был похоронен в Вестминстерском аббатстве.
Карл I отдает приказания своему секретарю, сэру Эдварду Уолкеру, во время боевых действий первой гражданской войны. Гравюра. 1705
Чарльз Ландсир. Военный совет перед сражением при Эджхилле в 1642 г. 1845
7. Лучшим из солдат Марстон-Мура был новый человек — Оливер Кромвель, мелкий сквайр из Хантингтона, кузен Хемпдена и, как и он, пуританин с отрочества. Но хотя вера Кромвеля была столь же глубокой, как и у Хемпдена, она была не столь безмятежной. Меланхоличный, подверженный кошмарам, он проводил часть своей жизни в состоянии некоего мистического причащения. Он отдавался эмоциям более, чем нормальные англичане, и часто на его глазах выступали слезы. Кромвель был способен на суровость ради защиты своей веры, но также и на бесконечную нежность к бедным христианам, которые не просили ни о чем другом, кроме как жить в чистоте. Много раз накануне крупного сражения или важного решения он, избегая людей, запирался с Библией и долго молился. Язык Святой книги стал его естественным стилем. Он жил в «краю папоротников», на болотистой земле, почти столь же пустынной, как и та, что сформировала Магомета. С мусульманским пророком его роднили монотеизм, простота вероучения и несокрушимая воля. Когда началась гражданская война, этот страстный пуританин и депутат парламента с 1628 г. набрал из своих соседей небольшой кавалерийский отряд. Будучи солдатом-реалистом, он признавал превосходство Королевской кавалерии и необходимость — если армия парламента хотела побеждать — набрать свою, причем из преданных делу солдат, а не из наемников или безразличных. «Малое количество честных людей, — полагал он, — стоит больше множества». Он хотел создать священный батальон, ударный отряд, «подобный трем сотням Гедеона».
8. Для мятущейся души, которой обладал Оливер Кромвель, годы войны стали счастливыми. Он обрел душевное успокоение в действии. Целиком поглощенный идеей создать образцовую армию, он набрал 14 эскадронов, всего 1100 человек, «судя по сердцу их, и спаял общей дисциплиной в дружину, чуткую к воле своего вождя, как музыкальный инструмент». Кромвель не требовал от них быть пресвитерианами, ни даже пуританами. «Государству, — говорил он, выбирая людей для этой службы, — не важны их мнения. Если они готовы верно служить, этого довольно». При выборе своих офицеров он не смотрел на их происхождение. «Лучше плохо одетый капитан, знающий, за что сражается, чем тот, кого вы зовете джентльменом, но который не годен ни на что иное». От всех он требовал строжайшей дисциплины, и не только на поле боя, но и на отдыхе. Эти «железнобокие» (Ironsides) Кромвеля не играли в азартные игры и не пили. Так что в деревнях их прибытие не вызывало страха. Вид этого организованного войска необычайно радовал самого Кромвеля. «У меня прекрасное (lovely) войско, — писал он, — вы бы зауважали его, если бы познакомились с ним поближе». Люди Кромвеля были в армии парламента тем, чем являются «партии» в авторитарных режимах нашего времени.
9. Чем дольше затягивалась война, тем больше страна страдала и теряла терпение. За несколько дней до смерти Пима, некогда столь популярного, женщины Лондона встретили его недовольными криками. Казнь Лода, легально убитого после Страффорда, разделила Карла и парламент глубже, чем когда-либо. Если бы не быстрая победа, ополчение Сити выгнало бы из Вестминтера тех, кого так долго защищало. Но чтобы добиться этой быстрой победы, парламенту нужна была армия, которая вся целиком имела бы достоинства железнобоких Кромвеля. А ему хватило смелости напрямик заявить парламентариям, что армия станет победоносной, только когда они перестанут лезть в командование войсками. Дескать, она нуждается в солдатах, а не в политиках. Меры, которые потребовал Кромвель, были приняты под названием Self Denying Ordinance (то есть Закон о добровольном отказе), и была создана армия «нового образца» под командованием сэра Томаса Фэрфакса. Фэрфакс был молчаливым и заикавшимся солдатом на отдыхе, но неистовым в бою и всеми уважаемым за свою верность. Отныне жалованье войскам должно было выплачиваться регулярно, вооружение стало единообразным, униформа строго одинаковая — пунцовая. Кромвелю, хотя он и был легально ущемлен в правах своим собственным ордонансом, было разрешено в особом порядке оставаться лейтенантом Фэрфакса.
Оливер Кромвель. Гравюра. XVII в.
10. В 1645 г. армия «нового образца» одержала над королевскими войсками решительную победу у Нейзби (Naseby), в которой Кромвель увидел перст Божий. В следующем году Фэрфакс двинулся на Оксфорд, и Карлу пришлось бежать. Это был конец королевского сопротивления. Напрасно королева писала ему, чтобы он купил союз с шотландцами ценой отказа от англиканства, он так и не смог на это решиться. «Я вдвойне удручен тем, что не согласен с тобой, но надеюсь, что ты не будешь хулить меня, если хорошо понимаешь суть вопроса, ибо, уверяю тебя, я не делаю большой разницы между подчинением пресвитерианскому правительству и подчинением Римской церкви». Когда 27 апреля 1646 г. он покинул Оксфорд, его первой мыслью было отправиться в Лондон: «Я еще не потерял надежду привлечь на свою сторону либо пресвитериан, либо индепендентов, чтобы избавиться либо от тех, либо от других, и снова по-настоящему стать королем». Письмо совершенно в духе Карла из-за этой смеси героизма и наивного двоедушия. Но какая ему была разница, что он обманывает одновременно и пресвитериан, и индепендентов? Он одинаково их презирал. Однако в последний момент король передумал и решил сдаться шотландцам.
Кираса участника первой гражданской войны в Англии
Чарльз Ландсир. Кромвель после битвы при Нейзби. 1851