1. Решительная война между Францией и Англией становилась почти неизбежной. Случайности феодального наследования смешали судьбы и провинции. Английский король (впрочем, наполовину француз) законно владел Гиенью и Гасконью, которые были необходимы королю Франции, чтобы достроить свое королевство. Французский король поддерживал Шотландию против короля Англии, а тот должен был завоевать ее, чтобы чувствовать себя в безопасности на своем острове. И ни одна из этих двух ситуаций не могла длиться вечно. Обычно говорят, что непосредственной причиной конфликта стали претензии на французский трон Эдуарда III, сына Эдуарда II и Изабеллы Французской, следовательно внука Филиппа Красивого. Это не совсем точно. Правда, если бы французские правоведы согласились, как это неоднократно делали англичане, с наследованием престола по женской линии, то притязания Эдуарда на корону Франции оказались бы на том же уровне, что и у Карла д’Эврё (известен как король Наварры Карл II Злой), другого внука Филиппа IV через Иоанну (Жанну) II Наваррскую, дочь Людовика Х, сына Филиппа Красивого. Но и когда под предлогом применения древнего закона франков, так называемой Салической правды, легисты отстранили обоих претендентов и выбрали ближайшего наследника по мужской линии — Филиппа де Валуа, сына брата Филиппа IV, Эдуард III так мало думал об объявлении войны ради защиты своих прав, что согласился приехать в Амьен и принести вассальную клятву своему сопернику за Гасконь. Он сделал это, нарушив феодальный обычай: в короне и в облачении алого бархата с вышитыми золотом леопардами. Но Филипп удовлетворился тем, что всего лишь пожурил его, после чего Эдуард вернулся в Англию, довольный оказанными ему почестями. В 1331 г. он подтвердил открытой королевской грамотой свою вассальную клятву за лен.

2. Если он присвоил себе титул короля Франции и соединил в своем гербе французские лилии и английских леопардов, то сделал это по просьбе фламандских буржуа: главным товаром из Англии была шерсть, главным промыслом фламандцев было ткачество и выделка сукна. Сельскохозяйственная Англия и промышленная Фландрия жили в симбиозе. Как только им показалось, что король Франции позарился на Фландрию, навязав фламандцам французского графа, английские купцы заволновались. «Это для короля речь шла о французском наследстве, — пишет Мишле, — а для народа — о свободе коммерции. И заседавшая вокруг мешка шерсти палата общин охотно проголосовала за войска. Смесь индустриализма и рыцарства придает всей этой истории странный облик. И надменный Эдуард III, поклявшийся над цаплей[10] за Круглым столом завоевать Францию, и эти воистину обезумевшие рыцари, после обета повязавшие себе один глаз красным сукном[11], — все они не так уж безумны, чтобы воевать за свой счет. Простота Крестовых походов осталась в прошлом, а эти рыцари по сути — приказчики купцов Лондона и Гента». Но купцы Гента из-за того, что подтолкнули англичан объявить войну королю Франции, своему сюзерену, испытывали угрызения совести, тем более сильные, что обязались заплатить 2 млн флоринов папе, если совершат такое вероломство. Однако их глава Якоб Артевельде нашел способ примирить соблюдение договора с его нарушением. Он посоветовал королю Англии присоединить к гербу Франции свой собственный герб. Так он станет не врагом, а союзником фламандцев и подлинным королем Франции, то есть тем, кому они и принесли клятву.

Эдуард III. Фрагмент надгробия короля в Вестминстерском аббатстве. 1377–1380

3. Так что Столетняя война была войной династической, феодальной, национальной, но главное — «империалистической». Целью английских купцов, когда они поднесли в дар королю 20 тыс. мешков шерсти, чтобы оплатить расходы на кампанию, было сохранение зон влияния, необходимых для их коммерции: Фландрии, покупавшей шерсть, и области Борделе́[12], производившей вино, поскольку деньги, полученные из Брюгге и Гента, тратились на бочки вина из Бордо. Наконец, надо добавить, что эта война была популярна в Англии, потому что войска отправлялись в богатую страну, где их ожидала обильная добыча. Эдуард III и его бароны считались «цветом рыцарства», но их «украшенные гербами щиты были вывесками грабительского предприятия», прискорбное развитие которого можно проследить у Фруассара. «И хозяйничали англичане в городе Кане три дня, и отправили баржами всю свою поживу, сукна, драгоценности, золотую и серебряную посуду и все прочие богатства к своему большому флоту… Невозможно поверить, какое изобилие сукна англичане нашли в городе Сен-Ло… Лувье — это город в Нормандии, где производили много сукон; он был большим, богатым и торговым, хотя ничуть не закрытым, но его ободрали как липку и разграбили… <…> Вся Англия наполнилась награбленной во Франции добычей, так что не было там ни одной женщины, которая не носила бы украшение или не держала в своей руке прекрасное полотно либо какую-нибудь чарку из добычи, отправленной из Кана или Кале».

4. Любопытно наблюдать, как рано проявляются в истории главные черты английской политики, которых требуют от этой страны ее положение и характер ее народа: 1) Англия нуждается во владычестве на море, без чего не может ни продолжать свою торговлю, ни отправлять войска на континент, ни поддерживать связь с теми, что уже отправлены. С первых же дней этой войны английские моряки из Пяти портов имеют преимущество и одерживают победу в Эклюзской битве. И пока поддерживается это военно-морское превосходство, Англия легко побеждает. Позже Эдуард III пренебрежет флотом, французы и испанцы объединятся, и военно-морской упадок Англии отметит начало ее неудач; 2) Англия, имея возможность послать на континент лишь довольно немногочисленное войско, старается организовать против своих врагов союзы на континенте и предоставляет им субсидии. Так, в начале Столетней войны Эдуард III пытается объединиться против Франции не только с фламандскими коммунами, но и с германским императором. «Он не жалеет для этого ни золота, ни серебра и раздаривает много сокровищ сеньорам, дамам и благородным девицам».

5. Не сумев собрать эту коалицию, он решил нанести удар в Гиени, но тут сэр Джеффри Харкорт сообщил ему, что Нормандия не защищена. Последовало отплытие в Ла-Уг с 1000 кораблей, 4 тыс. рыцарей и 10 тыс. английских и валлийских лучников (1346). Проход этого войска через богатую провинцию, «на протяжении многих поколений не знавшую войны» и жители которой уже разучились защищаться, был душераздирающим зрелищем. В тот момент единственный план кампании короля Англии состоял в том, чтобы насколько возможно разорить Северную Францию и отступить через Фландрию, прежде чем король Франции соберет свое войско. Но за Руаном Эдуард обнаружил, что все мосты через Сену разрушены, и смог переправиться через нее только в Пуасси. Филипп успел созвать своих вассалов и стал ждать англичан между Соммой и морем. Те уже решили, что пропали. Поэтому победа, одержанная ими в 1346 г. при Креси (как и позже, в 1356 г., при Пуатье), так их удивила и наполнила огромной гордыней. В 1347 г. они овладели Кале, городом, обеспечившим им господство над проливом Ла-Манш, который они сохранят за собой на протяжении 200 лет, изгнав из него почти всех жителей и заменив их англичанами. Там же произойдет и трогательная история граждан Кале, которую нужно читать у Фруассара, учитывая пропуски в описании Мишле.

Войско англичан под знаменем Св. Георгия. Миниатюра «Хроник Сен-Дени». XIV в.

6. Почему англичане в этих походах постоянно одерживали победы? История войн — это история долгой борьбы между натиском и метательным снарядом. Натиск может принимать форму кавалерийской атаки, пехотного штурма, бронетанкового прорыва. Метательный снаряд был то пущенным из пращи камнем, то стрелой, то ядром, пулей, разрывным снарядом, торпедой… Успех феодального строя стал подтверждением триумфа ударного рода войск — закованной в железо кавалерии. А погубит феодализм королевская артиллерия (ultima ratio regum — последний довод королей) и два вида простонародной пехоты: английские лучники и швейцарские алебардщики. Только в конце XIII в. лучники заняли в английской армии важное место. Слишком короткий лук саксонских крестьян имел малую дальнобойность и не обладал достаточной пробивной силой, чтобы остановить кавалерийскую атаку. Арбалет, проникший в Англию, как и во Францию, вместе с иностранными наемниками, показался сначала столь опасным оружием, что в XII в. Церковь требовала, правда безуспешно, его запрета. Но арбалет слишком долго перезаряжать. Между двумя выстрелами рыцарь мог прорвать линию стрелков. И наоборот, длинный лук, который Эдуард I впервые увидел в деле во время своих Валлийских походов, был скорострелен и посылал на 160 метров стрелу, способную пригвоздить к седлу бедро всадника в кольчуге. Эдуард I, превосходный военачальник, сумел объединить в своих битвах действия легкой кавалерии и лучников валлийского типа. Посредством своей «Ассизы о вооружении» он предписал умение пользоваться длинным луком всем мелким английским землевладельцам. Под запрет попали теннис, шары, кегли и прочие игры, и все ради того, чтобы стрельба из лука стала единственной забавой «не хромых и не дряхлых» подданных. Каждый собственник земли с доходом в 40 шиллингов должен был иметь собственный лук и стрелы, и отцы учили стрельбе своих детей. Так что, когда король нуждался в лучниках для своих экспедиций во Францию, было легко набрать достаточное количество человек — или среди добровольцев, или требуя их от графств. Своими победами Эдуард III обязан превосходству вооружения.

Взятие Кале Эдуардом III в 1347 г. Миниатюра «Хроник Сен-Дени». XIV в.

7. Ошибочно представлять себе короля Франции в начале этой войны большим феодалом, нежели его противник. Ни один государь не мог сравниться в «феодальности» с Эдуардом III, который любил рыцарские турниры, претендовал на куртуазность, вздыхал по дамам, клялся возродить Круглый стол и построил для этого предмета круглую башню в Виндзоре, основал орден Подвязки, состоящий из двух групп по дюжине рыцарей, одна под началом его самого, другая — его сына, Черного Принца. Но, играя, как и его дед, в эту рыцарскую игру, Эдуард III был реалистичным монархом. Он взял девиз: «It is as it is…» («Есть так, как есть»). И проявил себя хорошим администратором, а впрочем, тут не было большой заслуги с его стороны, поскольку он получил в наследство хорошо организованную монархию. Налоги взимались с легкостью, особенно когда речь шла о том, чтобы продолжать популярную войну. У него дома даже крестьяне ненавидели французов из-за прадедовских воспоминаний трехвековой давности о нормандском завоевании, о долгом засилье иноземной знати и чужого языка. Во Франции же, наоборот, ненависть к Англии родилась только во время этой войны. Король Франции поначалу не мог рассчитывать на свой народ в борьбе против захватчика. Крестьянин был к ней равнодушен. Король даже не имел возможности занять деньги у богатых купцов или обложить налогом шерстяной товар. Многие провинциальные штаты отказывались утверждать подати, а если и утверждали, то проявляли строптивость налогоплательщики. «Это сопротивление налогам отдает королевство англичанам». За неимением денег король Франции не мог набрать солдат. Волей-неволей ему приходилось удовлетвориться уже устаревшей феодальной конницей, которая к тому же презирала пехоту. Даже после Креси французское рыцарство не хотело смириться с мыслью о том, что его побеждает «деревенщина». При Пуатье, где кавалерийский наскок на неприятеля был невозможен, рыцари сами попытаются атаковать в пешем строю, но эта атака, какой бы храброй она ни была, разбилась о позиции лучников.

Битва при Пуатье между войсками французов и англичан в 1356 г. Миниатюра «Хроник Сен-Дени». Около 1415

8. Начиная с битвы при Пуатье (1356), когда король Франции Иоанн Добрый попал в плен к Черному Принцу, старшему сыну Эдуарда III, урок был наконец усвоен. Французская армия отказывается от сражений, затворяется в укрепленных замках и оттуда играет с противником, который не оснащен для осадной войны. Но в деревнях крестьяне начинают уставать от войны. Жак Простак (прозвище французских крестьян) неотступно донимает англичан; он не требует выкупа за сеньоров, как все профессиональные солдаты, но убивает их, едва подворачивается случай. Английская армия скитается по стране, не имея возможности сражаться. Войска жалуются на эту затянувшуюся кампанию. Наконец в 1361 г. король Англии заключил мир в Бретиньи и, сперва потребовав себе все Французское королевство, удовлетворился Аквитанией, графством Понтьё и Кале. Это был плохой мир, поскольку он не решил единственного по-настоящему важного вопроса: власть англичан над провинциями, которые больше не хотели быть английскими. В Перигоре и Арманьяке много и с основанием роптали, что король Франции не имеет права отдавать иноземцам своих вассалов. Именитые люди Ла-Рошели говорили: «Мы покоряемся англичанам нашими устами, но сердцем — никогда». Это сопротивление содержало в себе зародыш будущих войн и предвещало в итоге либерализацию Франции.