«…Лес обступал насыпь с обеих сторон.

Техническая просека рассекала чащобу узкой прорезью. От опорных столбов электротяги, что тянулись шеренгами вдоль полотна по бокам, до ближайших крон оставались считаные метры. Дорожные службы в прошлом основательно запустили этот участок в глубине обширного смешанного массива. А теперь, в обозримом будущем точно, уже и не до того, чтобы обихаживать какую-то заштатную дорогу.

Душное затишье, стоячее безветрие кончилось. Усиливающийся ветер ерошил листья, словно волосы; раскачивал деревья, и они глухо, угрожающе шумели. Беременные дождём тяжёлые чёрные тучи заволокли небо, от солнца осталось одно воспоминание. Воздух сделался хмур и тёмен, как перед наступлением сумерек.

В считаные минуты утро превратилось в вечер, будто злобный колдун заворожил их и поменял местами. Его угрожающее низкое ворчание заполняло поднебесье и ничего хорошего не сулило.

«У-у-у-у-у-у…»

Неслабый надвигался ливень.

Густые заросли лещины заполняли просвет между стволами мощного старого граба, вознёсшего верхушку на высоту пятиэтажного дома, и не менее высокой сосны. Заросли раздвинулись, и сквозь переплетенье листьев и стеблей лесного ореха пробрался голый человек.

Шатаясь, он сделал несколько шагов, рассекая телом пырей, вымахавший до пояса. Очутившись рядом с бетонной опорой, прислонился к ней спиной и сполз на корточки, судорожно хватая воздух широко открытым перекошенным ртом. Из руки его в траву вывалился и скрылся в ней короткий меч. Или длинный нож.

Покрытое обильным потом лицо вышедшего из леса человека искажали гримасы боли. Глаза закатились, губы тряслись, но он не издавал ни звука. Впрочем, стонущее «у-у-у-у-у-у…» колдуна-ветра всё равно не позволило бы расслышать человеческий стон.

Из лесу вышел настоящий белый человек, кожа у него была именно белой, практически цвета гашёной извести, а не так называемого телесного оттенка. Болезненная обескровленность его лица, глубоко запавшие глаза, горящие ненавистью, синие извивы вздувшихся на висках вен не оставляли сомнений, что мужчина находился далеко не в лучшей форме.

Очень высокий, баскетбольного роста, он был истощён, как будто сбежал из концлагеря; голова и лицо его густо заросли волосами, белёсое тело было покрыто кровоподтёками и ссадинами, царапинами и нарывами. Половые органы сморщились, скукожились и сделались совсем крохотными – от страха или от холода…

Он посмотрел в том направлении, откуда появился. Взгляд его исполнился опасением, оттеснившим ненависть. Из лесу может появиться погоня!!! Об этом кричала боязнь в глазах изнурённого беглеца.

Немного отдышавшись и придя в себя, голый поискал своё оружие. Вытащил прямой широкий клинок длиною в локоть. Сероватый шершавый металл не блестел. Похоже, лезвие и не было металлическим… Держа грубую деревянную рукоять в левой руке, большим и указательным пальцем правой беглец у самого кончика сжал лезвие. И приложился к нему лбом.

Замер на некоторое время. Губы его шевелились, будто у школьника, повторяющего вызубренное накануне стихотворение.

Отняв от лица свой длинный нож, а может, короткий меч, мужчина приложил его к сердцу, по-прежнему не выпуская из рук. Затем ту же операцию он произвёл со своим животом, затем повернул вертикально, рукоятью вниз, и приложил к гениталиям.

Покрытые пузырящейся слюной губы его всё это время без устали шевелились, но ни единого звука не раздалось вслух. А может, просто не услышалось – ветер разбушевался не на шутку, деревья скрипели и трещали, и в этом предгрозовом неистовстве сидящий под столбом голый пришелец встал, поднял над головой обеими руками свой серый неметаллический клинок, повернулся лицом к лесу и что-то нечленораздельно закричал.

Хриплые рычащие звуки наплывали один на другой, складываясь в жутковатое подобие мелодии, и оно на миг перекрыло рык нарождающейся бури. В ответ из лесу эхом раздалась такая же – но в более низкой тональности, ещё более дерущая морозом по спине, – череда криков…

Голый смолк и оскалился, обнажив тёмные сгнившие зубы, глаза его почти закрылись, так он их прищурил, расстреливая край леса ненавидящим взором. Страха в них уже не было.

Крик-эхо также смолк. Бородатый косматый беглец наконец отпустил кончик лезвия, ловким броском перекинул рукоять в правую ладонь, замахнулся и невероятно быстрым ударом рассёк воздух прямо перед собой.

Раздался отчётливый лязгающий звук, очень характерный, такой бывает, если разрубить цепь, половины которой падают затем на металлический пол, грохоча тяжёлыми звеньями.

Разрубив воображаемую цепь, высокий бородач запрокинул голову и торжествующе расхохотался. Смех его, правда, был скорее похож на рыдание. Большое тело содрогалось и корчилось, клонясь назад, и размахивающий руками беглец чуть было не опустился на задний «мостик», но врезался макушкой в опору, резко оборвал истерику и пал в траву задницей.

И тут низко провисший тент неба прорвался.

Раздражённое «у-у-у-у-у…» превратилось в осатаневшее «ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы!!!», а неистовство – в безоглядное бешенство. Тучи разродились дьявольским ребёнком, и тот моментально показал свой злобный норов. Отвесно хлещущие струи сплелись в сплошной водопад, и он яростно атаковал беззащитную от нападения с воздуха землю.

Придавленный водяным прессом голый человек упёрся руками в землю, извернулся и согнулся пополам, пряча лицо. Водяной молот колотил его по спине, когда он карабкался на насыпь.

Щебень осыпался под голыми ступнями, они скользили по мокрым камешкам, мужчина падал на колени, скрёб насыпь ладонями. Мощные струи избивали тело не хуже плетей, норовили скинуть человека обратно, вниз. Но он выбрался-таки наверх, воткнув острие меча в щебень у самого рельса, использовав своё оружие как опорный рычаг.

И крепко встал на бетонные шпалы голыми ногами. Стяжки, костыли, щебень, рельсы, поверхность бетона – всё было покрыто жидкой рыже-чёрной грязью. Жижа оплывала, смытая ливнем, но полотно тотчас же вновь покрывалось глинистой коркой.

Грязи не было только на голом теле выпрямившегося мужчины. Ливень не только злобно терзал это тело, но и очистил его от остатков лесной почвы. Летний ливень, внезапный и недолгий – но такой холодный, словно тот же вредный колдун поменял местами сезоны, и август стал последним осенним месяцем…

Мокрую темень вспороли лезвия света. Кинжальные лучи отважно резали водопад ливня. Трясущаяся насыпь окончательно взбесилась. Шпалы вздрагивали и плясали под босыми ногами.

Приближался поезд.

Высокий человек стоял, вытянувшись в струнку. Голое тело вызывающе белело в беснующемся переплетении тёмных струй.

Меч свой беглец сжимал в правом кулаке руки, поднятой вертикально вверх. Если бы в это мгновение с неба обрушилась молния, то клинок великолепно справился бы с функцией громоотвода.

Вопрос, пережил бы эту роль сам человек?

Когда передний торец стремительно приближающегося электровоза уже был различим, а бьющие прямо в зрачки три прожектора слепили глаза, человек плавно стёк на шпалы, расстелился на них, лёг головой к огненноглазому механическому монстру и ногами в ту сторону, куда лязгающее сочленениями тело состава стремилось.

Вытянул руки вдоль тела, а клинок вдоль правого бедра…

Змея поезда неотвратимо накатилась на него. ВСЁ превратилось в расшатывающий мироздание грохот. Над белым телом плавно поднялась рука с ножом, словно живое существо, лежащее на шпалах между рельсами и пожирающими расстояния колёсами, вознамерилось вспороть брюхо мчащемуся над ним тысячетонному металлическому телу змеи.

У-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у…

Электричка прогрохотала и исчезла. Гроза стихла так же быстро, как и началась. Прибитый водяным прессом пырей, побитая лещина, исхлёстанные кроны деревьев выглядели жалко и обтёрханно, как бездомная собака. Но вот первый несмелый луч солнца просочился сквозь убегающие на запад тучи, и Лес опомнился, начал приходить в себя, обсыхать и вновь приобретать вид монолитных зелёных стен, обступающих просеку.

Покрытому же грязью железнодорожному полотну, как и большинству творений Человека, было всё равно, как оно выглядело.

Больше здесь никого не осталось.

Между рельсами никто не лежал.

Далёкое раздосадованное «ууууууу…» послышалось из-за зелёной стены.

– …а, дядь, ты шо, больной? – Молоденький солдатик в камуфляжной униформе с эмблемой аэромобильных войск тряс за плечо седобородого мужика.

– А шо акое?.. – с трудом протолкнул дядь слова сквозь запёкшиеся губы и зашевелился, разгибаясь. Изборождённая морщинами испитая физиономия повернулась к воину.

Пожилой, бедно одетый пассажир, который разве что в конце прошлого века был бы примерно в возрасте Христа, полулежал, свернувшись клубком. На скамье в самом углу трясущегося вагона. Узловатые искривлённые пальцы его сжимали очищенную от коры прямую ветку длиной сантиметров пятьдесят, непонятно зачем ему нужную. Слишком короткую для посоха и слишком тонкую для дубинки.

За окнами вагона проплывал мокрющий после внезапного дождя лес. Но уже появилось солнце, мир посветлел, и стало ясно, что снаружи белый день, а не сумерки.

Оборудованный деревянными скамьями со спинками вагон электрички был почти пуст. Изнутри он выглядел до отвращения неуютно, снаружи скрипел и расхлябанно шатался, как пьяный. Казалось, этот допотопный ящик, мало похожий на средство для перемещения людей в пространстве, вот-вот слетит с рельсов…

Людей в вагоне почти и не было. Десяток пассажиров всего.

Дядь поднял на солдата мутный взгляд, в котором плескалось раздражение.

– Та стонешь, – объяснил десантник с сержантскими знаками различия. – Дети спугалися.

Через проход на деревянных сиденьях пристроились двое детишек. Русоволосая девочка лет одиннадцати испуганно жалась к стене, а мальчик помладше сидел вполоборота между ней и проходом, как бы прикрывая сестрёнку. Лица их были настолько похожи, что дети казались близнецами. Старенькие футболочки, шортики и сандалики у обоих смотрелись совершенно одинаковыми.

– И де их-х мамка? – прохрипел старик.

– А я знаю?.. Малы́е, мамка ваша где?

Солдат присел на сиденье напротив брата и сестры.

– Та у тюрме она. – Мальчик насупился. – Мы мамку не любим. Дралася.

– И куды ж ех-хаите? – прохрипел седобородый, кряхтя и пытаясь усесться прямо.

– К бабуле. Папку мы не любим тоже… – осмелела девочка.

– Дерётся? – спросил солдат.

– Лерку с дядьками оставлял, по приколу, – сообщил мальчик спокойно. – Она говорит, не вкусно. Я не буду.

– Курево есть? – спросил вдруг старик и надрывно закашлялся, сгибаясь пополам.

– Не-а, усе скурил, – жизнерадостно ответил десантник. – Шо, уши пухнуть, дядь?

– Стрельни вона у мордатого. – Дядь ткнул грязным пальцем в толстого пассажира, от которого их четверых отделяла половина вагона. – Одну себе. Не куру я. Побазарим идём.

Они стояли в тамбуре. Проснувшийся мужик бомжеватого вида и разбудивший его младший сержант. Под потолок стелился вонючий дым «табачного изделия», и в новом веке неистребимого, как глупость.

За окошками створок раздвижных дверей проносилась редеющая лесная полоса, в просветы которой просматривались поля и высокая эстакада автострады, бегущей параллельно железнодорожной насыпи.

– Слухай сюды, воин, – хрипел дядь. – Довезёшь малых у большой город… мне щас вылазить, на следущей…

– У меня отпуск кончается! – отказывался аэромобильный сержант. – Мне на узловой пересаживаться на экспресс! Час реального времени всего! Я ж самого себя матюкаю, шо сел в этот гроб! Надо было автобусом!

– Я ж тож серж… – Электричка дёрнулась, и старик осёкся, но продолжил: – …ант был, братуха. Токо старший. Как сержант сержанта прошу, довези ребятёнков. Я те адрес дам, запоминай… – Он назвал имя улицы и номера дома и квартиры. – Запомнил? Ты врубись, нельзя мне поездом на центральный вокзал причухать, нельзя, понимаешь, а то б я сам!.. Надо мне штуку одну довезти, понимаешь, кровь из носу, в лепёшку расшибись, а довезти надо… Ждут, понимаешь… Положились на меня, братуха, не могу подвести, должен я… Враг непримиримый, коварный, может исхитриться, подмогу собрать… – Старик оскалился, будто увидел заклятого врага прямо перед собой, и стало заметно, что он щербат – в верхнем ряду не хватало правого переднего зуба.

– Та шо ж я, зверь, шо ж я, не врубаюсь… Но ты ж сам сержант, не врёшь ежели! Разе ж ты не помнишь, шо бывает за опоздание в часть, ёрш твою медь?!

И десантник многоэтажно выматерился.

Он нервно докурил сигарету, бросил изжёванный обслюнявленный окурок на железный пол, исчёрканный сеткой ромбиков, и свирепо растёр труп изделия каблуком ботинка.

Электричка начала замедлять ход.

– Ладно, парень. Живи как знаешь. Я тебе давал шанс попытаться. Пусть это будет на твоей совести. – Старик обречённо махнул рукой и отвернулся…

Сержант стоял в проёме раздвинувшихся дверей и смотрел в спину спустившемуся на платформу и уходящему прочь бомжу. На лице оцепеневшего солдата отражалась мучительная борьба совести и воинского долга. Он нервно барабанил пальцами по плоской поверхности планшета. Портативный комп, спрятанный в пятнистый чехол, висел у него на ремне рядом с фляжкой…

И когда створки сдвинулись и стукнулись друг о дружку, он вздрогнул. Словно очнувшись, решительно бросился в вагон, высунулся в ближайшее окно и закричал:

– Дя-адь! Я довезу их, слышь?! Я запомнил адрес!

И оглянулся внутрь, чтобы отыскать глазами объекты попечения победившей совести. И… решимость сменилась растерянностью. Мальчика с девочкой в вагоне уже не было… Сержант обескураженно глянул в окно и вдруг увидел их на перроне крохотной, затерянной в лесу станции, проплывающем мимо уходящей электрички.

Пока сержанты препирались в одном тамбуре, брошенные на произвол мира дети сошли через другой.

– …Бабка хорошая, – сообщил мальчик, – зимой приезжала, купила нам шоколадки.

– С зимы не было её? – приглаживая бороду, пропитанную колодезной водой, спросил старик, идущий рядом с детьми.

Девочка Лера молча держала брата за руку. Возрастом старшая, она всё же явно уступила лидерство брату. И телефон у детишек был один на двоих – на груди мальчика болтался старенький четырёхдюймовик в пластиковом чехле с ременной петлёй.

Напившись ледяной воды из колодца, обнаруженного за маленьким станционным зданием, они спустились с откоса по узенькой зацементированной дорожке с перилами, прошли под высоченной эстакадой шоссе, на несколько секунд окунувшись в гулкую тень, и теперь шагали по узкой асфальтовой полосе на северо-восток.

По левую руку, за рядом старых раскидистых деревьев, виднелись недостроенные дома, похожие скорее на дачные, чем на сельские постройки; а за ними длинный пруд и совсем далеко – белые корпуса животноводческой фермы. Справа тянулся смешанный лес.

– Не было, – подтвердил вожак маленькой стаи.

– И куда ж идёте вы? Бабушка живёт где, знаете?

– Мы сами тут жили, деда. Пока мамка с папкой не уехали. Нас увезли.

– А-а, – кивнул деда. – Ясно.

Шли они долго. С час. Километра четыре как минимум. Девочка еле передвигала ноги-палочки. Руки-веточки обессиленно висели вдоль дешёвенькой футболочки. Несколько раз их обгоняли авто и электромобили, косматый дед поднимал руку, но никто не остановился.

Кроны деревьев нависали над дорогой, и казалось, что дети и старик идут вперёд по сумеречному коридору, в упор не желающему признавать наступивший день.

Наконец они вошли в село. Дорога незаметно переросла в улицу и по-прежнему вела в том же направлении.

– Мы прям тут жили, – сообщил мальчик. – Немножко пройти, и наш дом. – Он махнул вперёд рукой.

– Понял. – Деда остановился. – Ладно, ребята. Ваша бабка не очень обрадуется, меня увидев… Теперь немножко послушайте. Запоминай. – Кряхтя, устало присел он на поваленный фонарный столб, невесть откуда, но весьма кстати здесь оказавшийся. – Ты уже большой и умный, я по глазам вижу. Читать умеешь?

– Умею, – солидно ответил большой и умный. – Шесть романов прочитал. Мамка не разрешала, так я прятался.

– И что читал?

– Серёня фантастику любит! – вдруг подала голос девочка Лера. – И я тоже. Только мало её в недалёких сайтах…

– А на посещение дальних у нас денежек нету… – сообщил умный мальчик. – Вот научусь ломать программные коды, тогда всюду залезу…

– Ох ни фига себе! – восхищённо покрутил головой деда. – Ничего себе! Наши люди. Не-е-е, ничего случайного не бывает, – загадочно выразился он и добавил: – Солнышко, её повсюду так много, что ты и не подозреваешь сколько! На сам деле то, что нормальные люди зовут фантастикой, – самая что ни на есть реальная реальность.

– А почему верит мало кто в это? – спросил мальчик.

– Вот не разлюбишь фантастику, сам поймёшь! Так, малые… Идите до дому, если он у вас ещё есть. Я вас подожду в конце этой улицы, на столбовой трассе. Не придёте, значит, дом есть. Договорились?

– Договорились, – сообщил умный мальчик Серёня.

– Дедушка, а как твоя фамилия? – вдруг спросила девочка.

Бородач пристально посмотрел на неё.

– Запомни меня как деда… Николаева. Да, вот ещё что запомните. Почтовый адрес. – Он медленно, по буквам, цифрам и знакам, продиктовал сетевой адрес электронной почты. – Будет худо, засылайте письмо. Договорились? Не факт, что оно до меня дойдёт, я далеко могу оказаться, но вдруг.

– Спасибо, деда… Мы запомним. Обещаю! – заверил умный Серёня и вприпрыжку устремился вперёд.

Лера промолчала, только подняла на дедушку Николаева большущие выразительные глаза, долгим взглядом обвела старика, будто выполняя лично ей данный приказ запомнить, и молча догнала братишку.

Деда Николаев проводил детей прищуренным взглядом из-под набрякших тёмных век. Потом ушёл на параллельную улицу и быстро, словно окрылённый надеждой на возвращение детей, добрался к трассе молодой упругой походкой.

Улица, по которой он резво (снизив темп лишь раз, минуя дом № 17, который одарил долгим взглядом вприщур) шагал, до сих пор называлась в честь мифического персонажа, бывшего исключительно популярным у подданных распавшейся красной империи.

Этот усатый герой в папахе с косой красной ленточкой являлся великолепным примером внедрения мифа в массовое сознание. Продуктом технологии оживления виртуального образа, абсолютно не совпадающего с реальным прототипом, но сделавшегося настолько ЖИВЫМ благодаря талантливо спрограммированному кинофильму, что напрямую воздействовал на реал, давая воображению чётко определённые установки.

Улица «героя гражданской войны» и героя анекдотов за трассой не продолжалась, там за лесополосой и пойменным лугом виднелась петля узкой речушки.

– Самара… – пробормотал косматый деда, из-под козырька ладони глядя на серебристую поверхность излучины водяной ленты. И почесал бороду. Видимо, название реки невольно вызвало в памяти ассоциацию с его самаритянскими попытками.

Налево просматривался автомобильный мост через глубокий овраг, на дне которого смердело отвратительного вида болото. За мостом село продолжалось по обе стороны от трансконтинентальной трассы.

Но старик пошёл направо. Пройдя квартал в гору, вернулся на место пересечения трассы с улицей, названной в честь столицы государства. Это она плавно перерастала в дорогу, ведущую к железнодорожной станции.

Он смотрел в глубину этой улицы, состоящей из добротных кирпичных домов, перспектива сужалась по мере удаления взгляда от перекрёстка, а на лице смотрящего читалась боль, словно эта крайняя улица села навевала на него не очень хорошие воспоминания. Из-за них он не захотел пройти по ней, а добирался к магистрали по параллельной…

Детей старик не дождался. Мимо него проходило множество местных нормальных детишек, многие из них показывали на бомжа пальцами, комментировали («Гля, гля, урод ка-акой! Здоровенный и страшный!»), насмешливо здоровались. Он улыбался краешком губ и не отвечал, как ни изгалялись над ним юные обитатели глубоко провинциального, мягко выражаясь, населённого пункта. Люди из таких захолустий, по меткому выражению, почти никогда «не подымаются».

Но мальчика Серёни с девочкой Лерой среди них не было. Целый час солнце пекло неимоверно терпеливому деду голову. И ещё полчаса…

Он повернулся на юг и пошёл прочь, оставляя клонящееся к закату солнце за спиной правее. Примерно там, где располагался бабулин дом, который, как выяснилось, ЕСТЬ всё же.

Бродяга шёл долго. По обочине, помахивая палочкой своей очищенной, брёл стариковской походкой вдоль цепочки деревьев, километров десять брёл. Мимо проносились автобусы, электробусы, грузовики, легковушки, но идущий не автостопил.

Опустив голову, брёл, о чём-то своём думая… Изношенные до трещин и дыр туфли шаг за шагом откусывали от дороги понемножку. Привычное занятие для ног, ступни которых они обували.

Шёл он, шёл и добрался в город. Город был небольшой, здешний райцентр, но гордо носил имя столицы сопредельного государства с приставкой «Ново» и окончанием «ск»; бродяга явно знал дорогу и мимо красивых торговых заведений со странными названиями «Тополя», «Тополя-2» и «Тополя-3» уверенно вышел к старенькому реактивному самолёту.

Доисторический летательный аппарат, тускло-серебристые фюзеляж и крылья которого покрывали заплатки, был закреплён на конце серой двутавровой балки-постамента. Она торчала из фундамента под углом градусов пятьдесят и вознесла истребитель высоко над землёй.

При ближайшем рассмотрении становилось ясно, что самолётик не только древний, но и весьма необычный: корпус и хвостовое оперение у него были как у самого первого по-настоящему реактивного самолёта этой системы, фронтового истребителя, победоносно валившего своими 37-миллиметровками вражеские эйрпланы ещё в войну, разразившуюся в начале второй половины прошлого века, а треугольные стреловидные крылышки явно были позаимствованы у более поздней модели, знаменитого перехватчика, ракетами «воздух-воздух» триумфально мочившего врага пятнадцать – двадцать лет спустя в горячем небе над другой разделённой страной, в другой легендарной войнухе.

Старик подбрёл к основанию десятиметровой балки памятного знака; не обращая ни на кого внимания, уселся на бетонные плиты, подложив под обтянутую синими штанами задницу свой очищенный от коры дрючок, закрыл глаза и обессиленно обмяк… Когда он встал, полуметровой палки ни под ним, ни в его руках не было. Куда она делась, непонятно. Разве что в бетоне растворилась.

Зато вместо палки он засунул в рукав выцветшей куртки короткую, с пару ладоней длиной, серую, как бетон, трубочку толщиной сантиметров пять. А волосы, беспорядочными космами падавшие на глаза, привёл в порядок узкой чёрной ленточкой, чем-то вроде хипповского «хайратника», окольцевав им голову.

И что-то совсем маленькое спрятал за пазуху, оттянув засаленный ворот покрытой жирными пятнами тенниски.

Затем вернулся к трём «Тополям». На площадке перед магазином раскинулся уличный рыночек, какие появились повсюду ещё при первом президенте, десятилетия назад. Старик отыскал в торговых рядах двух типчиков явно выраженной бомжовой наружности, с испитыми до черноты мордами, и о чём-то с ними переговорил на специфическом уличном наречии, грамматика и лексика которого весьма отличаются от литературного языка. В старых имперских книжках такой «базар» изображается точками, перемежающимися отдельными словами. В красной империи, народ коей стойко хранил в быту традиции легендарной «матерщины», роскошно процветала двойная мораль.

Аборигенные бомжи в результате общения получили что-то серебристо сверкнувшее из ладони бродяги неместного и клятвенно заверили его в чём-то. И старик, не прощаясь, убрёл обратно к латаному-перелатаному памятнику, безуспешно прикидывающемуся боевым самолётом.

Неподалёку от него обнаружился филиал автовокзала «Станция № 2»: сине-белый фигурный навес, подсвеченная изнутри стекляшка кассы, удобные скамейки со спинками.

Электробусы маршрутных рейсов отъезжали каждые несколько минут. Стремительно темнело. Зажигались огни в окрестных многоэтажных домах. Растущие на улицах астры и георгины тонко пахли приближающейся осенью.

Развернув сиреневую обёртку плитки, вытащенной из кармана, и грязными пальцами отщипывая по одному квадратику шоколада – меченному восьмилучевыми, как роза ветров, звёздочками, – старик долго сидел на автостанции. Негромко шелестя электромоторами, бусы отъезжали, прибывали новые, а он всё сидел, смакуя молочный мауксион с изюмом и орехами, то ли потому, что у него не было денег на билет, то ли…

Чернолицые типы явились в компании с третьим лицом без определённого места жительства, но условно женского пола. И молча растворились в нарождающейся ночи.

– Шо ты хош? – прошипело «лицо» беззубой пастью. – У тя шо, штоит ишо?

– Я точно знаю лишь, чего не хочу, мадам, – ледяным тоном ответил бродяга, – услышать из ваших прекрасных уст ещё хоть словечко. Садитесь справа от меня, закройте глаза и помолчите. ПОЖАЛУЙСТА.

И обряженное в жуткое рубище «лицо» не издало более ни единого звука. Оно село рядом со стариком и молча недвижимо сидело с закрытыми глазами. Даже не вздрогнуло, когда бродяга, беззвучно шевеля губами, прикоснулся к грязнющей шее серым цилиндриком; он выскользнул из рукава куртки, вытянулся в длину, как телескопическая антенна, а на его тонком конце вспух шарик, увеличивая сходство с антенной.

Но когда деда убрал свою штуковину, бомжиха вдруг коротенько придушенно пискнула, обмякла и навалилась на старика.

Он брезгливо поморщился, медленно встал, высвобождаясь от неудобств тесного соседства, и осторожненько уложил условную женщину на скамью горизонтально. Сидящий неподалёку молодой парень в светло-серых брюках, полосатой зелёно-белой рубашке и отличных тёмно-серых туфлях, невольный свидетель событий, опасливо покосился на бомжей, торопливо вскочил и отвалил в сторонку.

Старый бродяга один раз нутряно, надрывно кашлянул. Негромко пробормотал:

– Получается, с ума сойти, всё ещё могу, могу, когда захочу!.. Ну ладно, милая, шансом подняться я с тобой поделился, теперь сама, сама, давай пытайся… В дороге не прощаются. Ежели что, свидимся.

Он уехал на самом последнем электробусе. Билета в стекляшке не брал. Просто вошёл в пятнадцатиместный салон и забился в самый зад, в правый уголок; прислонился плечом и головой к мягкой светлой обивке стены и закрыл глаза.

Маршрутка долго стояла, ожидая заполнения, но бродягу молоденький паренёк-водитель не беспокоил, будто старик неприкасаемый или невидимка. Правда, в отличие от «шефа» пассажиры его преотлично узревали и унюхивали. И старались садиться подальше, потный запашок-с его немытого тела им активно не нравился. Никто не сел рядом, даже когда рейсовик отъехал от автостанции, включился эйр-кондишн, и амбре несколько рассеялось.

Только одна женщина, средних лет, скромно одетая шатенка, не побоялась устроиться на заднем ряду сидений и даже оделила старика-соседа спокойной доброжелательной улыбкой.

Бус ехал быстро, парень торопился окончить смену и, наверное, отправиться на свидание. Справа от него, у выходных дверей, мелькал пёстрыми картинками объёмный дисплей, настроенный на один из местных молодёжных сетевых каналов.

Почему-то транслировался микс из композиций исполнителей, популярных солидное количество лет тому назад, «…Беги по небу, беги по небу, только, только не упади!» – пел Макс Фадеев, «Люби меня, люби, ночью и днём!» – вторили ему «Отпетые мошенники», которых сменил «Скрип колеса, лужи и грязь дорог!» Игоря Саруханова, а после него «Руки Вверх!» попросили солнышко ясное «…подойди поближе, поговори со мною, я так хочу услышать голос твой!», и затем, поспрошав суку-любовь, «…Как бы мне тебя не убить? не любить тебя как?!», Михей-&-Джуманджи вернулись и отправились «…туда, где не ждали, туда, где забыли!», и вслед за ними – чарующим голосом солистки Евы, некогда заворожившим всё постимперское пространство, – «Плачь, плачь, танцуй, танцуй, беги от меня, пока не поздно!» любимой девушке посоветовали «Гости из будущего»…

Грудной вибрирующий голос виджей-гёрл, яркой гибкой брюнетки восточного типа лет восемнадцати от роду, разнёсся по салону в перерыве между роликами:

– …а кто джампанул в спейс май вандефул прогрэмм «Батина Фонотека» сей мувмент, слухай сюда! Ты заполучил в ухи ретромузу из архива легендарной станции «Радио-Сок-эф-эм»! Коммерси стэйшн намба раз в наших степях…

Старик открыл глаза, с восхищённым выражением лица покрутил головой, усмехнулся и вновь отгородился морщинистыми веками от современной реальности, что проносилась мимо за окном электробуса и в проекционной сфере дисплея. В эпоху основания радио RSFM эта действительность ещё крылась в непроглядном тумане грядущего.

Но буквально через пять минут он убрал морщинистые перегородки. Вздрогнул, когда услышал виджейское грудное вибрирующее:

– …легендар-рной супер-ргруппы «Машина времени» из альбома «Отр-рываясь»… – распахнул глаза и вцепился скрюченными пальцами в спинку переднего сиденья.

«Когда погасят свет, когда меня больше нет, когда затихнут слова… Ты помни… я рядом с тобой… Ты помни… я рядом с тобой».

Песня отзвучала, сменилась очередным выдержавшим экзамен времени шедевром, но бродяга ещё некоторое время сидел, напряжённо выпрямившись. Взгляд его был отсутствующе-рассеянным, будто зрил в салоне электробуса нечто, никому более не видимое. Затем опустились руки, опустились веки, и старик обмяк, расслабленно откинувшись на спинку.

Чуть позже он опять открыл глаза, бросил внимательный взгляд вдоль тёмного салона, освещённого лишь мелькающими цветовыми пятнами видеоклипов. Увидел плечи и затылки пассажиров, которые от нечего делать смотрели онлайн-трансляцию канала.

И губы бродяги зашевелились, его рука с разложенным в антенну цилиндром скользнула к шее скромно одетой женщины, не побоявшейся его соседства… Сдавленный стон был заглушён громкой музыкой, и доброжелательная попутчица, аккуратно прислонённая стариком к стеночке, дремала до самого города.

Через сорок минут, спустя несколько десятков километров, рейсовик катился уже в большом городе. Проехал заречные районы, пересёк длинный мост через широченную реку и мимо крытого амфитеатра цирка свернул налево, оставив за кормой прибрежные небоскрёбы, первым из которых был знаменитый «Парус».

Десять минут по городским магистралям, несколько остановок, на одной из которых покинула салон проснувшаяся шатенка, тоже заполучившая от попутчика шанс подняться, и:

– Конечная, – объявил водитель.

Несколько оставшихся пассажиров потянулись к выходу. Последним выходил тот, кто сел первым. Он задержался рядом с пареньком и спросил:

– На жэдэ-вокзал какой маршрут отсюда идёт?

– Центральный или южный? – уточнил водитель.

– На кой мне та долбаная яма… Центральный, ясный пень, – буркнул пассажир.

– На первом доберёшься.

– И без тебя знаю, – буркнул высокий бродяга, вылезая из салона, сложившись чуть ли не вдвое, чтобы не стукнуться о край проёма.

– А на кой спрашивал?! – возмутился юнец.

– Из вредности. Такой вот я нудный.

– Пошёл ты в жопу, дед! – послал его водитель и вдруг спросил подозрительным тоном: – Погодь! Чего-то я не помню, чтоб ты платил за проезд… Ты откуда взялся в моей машине?..

– Я только-только оттудова. Живу я там, чтоб ты знал, – сказал старый бродяга, уже стоя на тротуаре, и коротко рассмеялся. Смешок прозвучал зло и иронично.

Как и голос. Такой голос в кино у героев-маньяков бывает. Холодный, напряжённый, насмешливый, нелюдской какой-то. Странно, что человек, способный смеяться ТАК, не свернул в лес тогда, с пустынной дороги от станции к селу, вкрадчиво суля доверчивым детишкам жвачку и конфетки…

Из салона он вылез в тёмный переулок, сбоку от громады торгового центра, и побрёл к освещённой улице, что бежала вдоль фасада. Не слушая оскорбительных выкриков парня, который побоялся покидать свою машину. Прямо на ходу шаркающая старческая походка выравнивалась, шаги становились упругими, плавными, скользящими…

Дойдя до угла здания молла, бродяга вышел на свет.

И это уже не был старик. Он резко помолодел, хотя вовсе не избавился от бледности и измождённости. Куда-то исчезли лет двадцать возраста, будто пожилое тело искупалось в эликсире молодости! То ли ретромузыка, звучавшая в салоне, оказалась волшебной, то ли ещё что-то наделило его энергией.

По улицам, залитым светом фонарей, экранов и витрин, он вышел на широкий проспект. По центральной аллее были проложены и трамвайные рельсы, а не только тротуар и два ряда деревьев.

– Ну, здравствуй, дорога разочарований, – сказал он тем же убийственно-спокойным тоном, – я снова припёрся за шансом, как видишь. Сумел вырваться. Я же обещал, что вернусь. Хоть на миг повторюсь. И попытаюсь ещё раз. Ты не верь слезам, всё вернётся после долгих ночей. Былью сладкий сон обернётся.

Бродяга встал на остановке. Слева проспект резко подымался в гору. Человек с ожиданием во взгляде посмотрел туда. За его спиной, возвышаясь над косматой головой, к столбу было прикреплено табло с указанием номеров проходящих здесь маршрутов.

Позиций было пять, но в четырёх овальных, похожих на нули окошках ничего не светилось. Они были пусты, эти четыре светлых пятна на тёмном фоне.

В пятой позиции ярко сверкала красная единичка.

Наверху показался электровагон и быстро помчался вниз, к остановке. Съехав по склону, замедлил ход. В скрежещущих звуках тормозящего вагона вдруг послышался отголосок низкой рваной мелодии, напоминающий ответный эхо-крик, донёсшийся из Леса.

Беглец вздрогнул и быстро оглянулся через плечо, будто к нему сзади подкрадывалось нечто, наступающее на пятки, и вот-вот свирепо вонзит меж лопаток клинок.

Но позади в этот момент был только притормозивший на красный режим светофора «тыща шестисотый» цвета расплавленного серебра, скоростной седан на ДВС-тяге. Он распространял едкую вонь выхлопа, а в открытое окошко из салона вырывались звуки рычащего запила соло-гитары.

Высокий человек закусил губу и ринулся внутрь длинного вагона обтекаемой, зализанной формы…

…И снова ходка Адаманта против желания перенаправилась на чужую тропу, в продолжение не своей истории!!!

Когда всё только начиналось, он поехал на старую дачу, решив спрятаться и сориентироваться. Продумать дальнейшие действия и заодно достать закопанный под деревом бокс с «наследством».

Ему тогда и в лихорадочном бреду не могло привидеться, что продолжать будет вынужден, следуя сценариям, в авторах которых сам не числится! Какие угодно перспективы обрисовывались, вплоть до откровенно пессимистичных, но среди них не было и намёка, что его насильно «раскидает» по множеству параллелей.

Только бы не выпустить в желанную, необходимую ему, надо так понимать. Пресекается желание уйти, он удерживается в статусе «невыходного». Хотя по унылому состоянию его души вследствие этого удержания точней было бы сказать – безвыходного…

Попытки найти выход кидали его из реальности в реальность, не давая найти правильную дорогу в правильный лес.

На этот раз вместо нужной тропы опять запроторило в самую гущу событий чужой драмы. Он мало что понял и узнал об этом бородатом человеке, к личности которого поневоле был «подселён» на некоторое время. Но почувствовал, ещё бы, неизбывную трагедию, скрывающуюся за кулисами происходящего там.

В недосмотренной истории, начало которой ему неведомо и финал её никогда не будет узнан.

Эпизодных, обрывочных присутствий в чьих-то жизненных ходках набралось уже немало, впечатляющая коллекция. О-о-о, там, в «параллелях», свои страсти кипят, ураганы чувств и торнадо событий бурлят! Человек везде человек, без желаний и страстей никуда и никак… Увы, ближе познакомиться и установить контакт ни с кем из временных носителей не получается.

С этими «транспортными средствами поневоле» ему не дано общаться, они даже не в курсе, что он к ним ненадолго прицепляется, как мальчишка к заднему буферу трамвая, а то, может, помогли бы ему чем. В одиночку стеречь, без напарника и подмоги, о-го-го как стрёмно!.. Но зато упрекнуть себя не за что, совесть у него чиста. Ручки не умыл, от ответственности не открестился и в крайнюю хату не спрятался.

Хотя бы пытается противостоять концу света. Не прячет голову в песок, как бы страшно ни было смотреть на приближающееся цунами, сулящее напрочь смести мир, заслать цивилизацию к чертям зонным.

В крайней на сегодня попытке найти проход, опять неудачной, выбросившей его разум обратно, используя в качестве носителя донельзя странного, чуть ли не фэнтезийного «деду» с мечом-трубкой-палкой, восприятие резанула одна деталь.

Понравилось, но и одновременно вызвало грустную улыбку название посёлка. Населённый пункт назывался Вольный. Ни много ни мало.

О какой воле может идти речь, когда застрял, по сути, в бессрочном заключении! Пусть это и самозаключение, как бы добровольное. Вынужденное на самом-то деле, но можно ведь взять и отказаться от желания стеречь. Просто, как обычный человек, выживать. Отвернуться от смерти, протянуть, сколько там ещё отмерено судьбой. А то и приспособиться к грядущему пост…

Не получится. Он просто не сможет жить как ни в чём не бывало, заботясь только о сохранности собственной шкуры. Пока надеется, пока есть силы, будет искать. Что случится потом, в каком раскладе сойдутся обстоятельства… потом и решится, по мере изменения реалий.

Его задача с того момента, когда ощутил ненавистный, нежеланный и такой знакомый ЗОВ, – стеречь реальность, ставшую родной после побега из Зоны, которая подарила ему дом. По возможности избавлять от влияния чужеродной сверхсущности. Обрубать щупальца, тянущиеся в реал, по мере их обнаружения.

Пускай он и не так чтобы пламенно обожает этот мир, полный глупых, беспечных и недальновидных человечков, гробящих сами себя и попутно планету. Однако позволить его превратить в сплошную отчуждёнку, где покажутся милыми цветочками самые ужасные проявления человеческого несовершенства…

Он и раньше делал всё, что мог, предупреждал, внедрял в коллективный разум социума идею о реальной возможности существования подобной Зоны. Призывал относиться к чужеродной силе не просто настороженно, а с однозначной враждебностью. Готовиться и быть готовыми сопротивляться.

Эх, если бы человечество предупреждения когда-либо слышало, своечасно спохватывалось, относилось всерьёз… Человечество – настоящий чемпион по наступанию на те же грабли и получению черенком по лбу. Замирает после от боли, искры из глаз, и недоумевает, почему вовремя не услышало…

Но весь ужас в том, что на этот раз вместо черенка тяжеленная дубина может врезать по черепушке и снести голову напрочь. Даже глаз не останется, перед которыми водят звёзды хоровод.

Там, за стенами дома, в котором находится его квартира-схрон, может разразиться настоящий апокалипсис. Если ничего не делать для предотвращения, неопределённое «может» из формулировки уберётся.

Повезёт (или наоборот – не) кому-то выжить, уцелевшие с ностальгией будут вспоминать период первой эпидемии, когда при выходе на улицу достаточно было надеть на лица масочки и руки оснастить перчатками. Ни в коем случае не касаться открытых участков лица там, где есть шанс контакта со слизистой средой, использовать дезинфекторы и не пропускать ни одной оказии помыть руки. Притрагиваться к чему-либо только по крайней необходимости, а лучше – избегать контакта с поверхностями, которые могли трогать чужие пальцы.

Ну и главное, конечно, придерживаться социальной дистанции: к окружающим не прикасаться, не обниматься с ними, не прижиматься, держаться друг от дружки на расстоянии пары-тройки шагов. Увеличение «неприкасаемого» прайвит-спейса человека от дюжины сантиметров до полутора-двух метров ещё могло спасти человечество… если бы люди выполняли хотя бы эти простые правила неукоснительно и вовремя.

Точка невозврата пока не пройдена, однако, вполне возможно, до неё остался один шаг.

Вроде бы остался, и можно ещё успеть предотвратить…

Спасти этот грёбаный мир, в который он так стремился попасть, убегая из Зоны, но в котором сильно разочаровался и любви к нему теперь не питал.

Тем не менее он помнил и понимал (в особенности понимание углубилось после того, как его покидало по чужим параллельным историям), что реальность вариативна, и одновременно существует множество возможностей развития. Но лишь одна из них является для тебя домом. Только она может считаться, пусть субъективно, настоящей реальностью.

Ему, так уж сложилось, кроме этого мира, в котором разочаровался, не к чему относиться, как к своему дому. Не к Зоне же!

Достоверно вспомнить, откуда он сам произошёл, где на самом деле родился, у него не получилось… Смутные сновидения лишь запутывали, не давая точных ответов. Хотя он уже и не заморачивался с поиском корней, ведь дом, каким бы ни был, у него появился. Вопреки, назло грозящим ужасающим перспективам, даже остро захотелось успеть вырастить дерево и полюбить женщину, которая родит ему ребёнка.

ЕСТЬ за что держаться.

Единственное, чего он по-настоящему НЕ ХОТЕЛ, это однажды проснуться с осознанием, что изначально был порождён именно ею. Зоной.

Теперь, запершись в тотальной самоизоляции, он мог выходить в сеть домашнего мира по виртуальным каналам, доступным ему, анализировать информацию из открытых и закрытых (спасибо хакерскому терминалу, тоже доставшемуся в наследство!) потоков и направлять подсказки в ключевые точки.

Да, он успел добраться со старой дачи в квартиру, с «чудесного» появления внутри которой начиналась его жизнь в этом мире. В точку, с которой ведётся отсчёт шагов. Ходки в большой мир.

Долгие годы пришлый, скорее всего рождённый под иным небом человек, взявший себе имя Андрей, старался не вспоминать, что был в Зоне сталкером по имени Адамант… Теперь вспомнить не только можно, но очень даже нужно.

Он, единственный живущий в этой реальности настоящий, не игровой и не книжный сталкер, мог и не добраться в «крепость», дающую хотя бы шанс сопротивляться нашествию. Затеряться невесть где в гуще свежеиспуганного человечества. События нарастали как снежный ком, стремительно и неостановимо. Карантинные меры, перекрытые дороги, отменённые авиарейсы и железнодорожные перевозки.

Вражина ударила, откуда не ждал…