Темный шер, он как крокодил. Сегодня ест у тебя с рук, а завтра сожрет тебя вместе с перчатками.

С.ш. Энрике Герашан

20 день ласточек, Лес Фей

Шуалейда шера Суардис

— Ты пришла сказать мне «да»? — раздался над поляной властный, полный отзвуков ревущего пламени голос. Прямо из прибрежных зарослей солнечных ромашек.

Шуалейда вздрогнула, в животе похолодело от страха: ширхабом нюханный Бастерхази опять сумел ее обмануть. Спрятался, подкараулил, и она не сумела его почувствовать. Злые боги, как отвратительно быть слабой и беспомощной!

— Нет. Даже не мечтай! — яростно выплюнула она.

По Лесу Фей пронесся порыв ветра, сбивая листья и ломая ветви. Испуганные русалки с плеском ушли под воду.

Проклятье. Опять она не сумела сдержаться.

Медленно выдохнув, Шу успокоила взбесившиеся стихийные потоки, выдохнула еще раз и напомнила себе: она пришла сюда не ради убийства, а ради тишины, покоя и света, ради запаха моря и сосен, ради ощущения близости Дайма…

Он был здесь. Он напитал это место своей силой, своей любовью — и потому здесь выросли ромашки. Белые, желтые, розовые и голубые, лиловые и оранжевые, сотни ромашек, из которых ни одна не похожа на другую ничем, кроме запаха.

Моря. Сосен. Мокрого песка. Капельки оружейной смазки.

Запаха Дайма.

Здесь Шуалейда могла хоть на несколько мгновений поверить, что Дайм вернется к ней, что ее безумная сделка с Люкресом не пропала даром.

Здесь было хорошо. До того как сюда заявился Бастерхази.

Тот самый мерзавец, который проклял Кая. Да так хитро, что даже Энрике не сумел обнаружить проклятия. Даже сама Шуалейда!

Она сутками напролет штудировала древние фолианты, посвященные разным видам проклятий. Изучила тысячу их разновидностей, откопала самые странные и дикие, проверила Кая сотней разных способов. И ничего не нашла. Ни единого следа. Ни крохотной зацепки. Любой бы на ее месте отступился, плюнул и списал изменения в характере Кая на стресс, пубертатный период и прочая, прочая.

Любой, но не Шуалейда.

Она точно знала — это дело рук Бастерхази. Не просто знала. Чувствовала. Тем, что осталось от их неслучившейся любви. И знала, зачем он это сделал.

Ради ее «да».

Чтобы она, отчаявшись, умоляла его о помощи, и в качестве платы за жизнь брата отдала себя. Ведь однажды она уже расплатилась собой за жизнь Дайма, почему бы не повторить? Темному шеру не нужен брак, как Люкресу. Ему хватит ее силы. А сердце и душу она может оставить себе, если от них вообще хоть что-то останется.

— Убирайся, Бастерхази, — добавила она, не желая даже смотреть в его сторону. Не после того, как он ясно дал понять: он ненавидит ее, считает виновной в казни Дайма и вообще дурой, не годной ни на что, кроме как быть бездонным энергокристаллом.

Прямо как Люкрес.

— Не будь так категорична, моя Гроза, — в голосе темного шера звучала насмешка и непререкаемая уверенность в собственной победе. — Я необходим тебе.

Бастерхази поднялся из зарослей ромашек, выпрямился во весь свой немалый рост и лениво потянулся. Морок, скрывавший пятно огненной тьмы, стек с него. Он всем своим видом предлагал: любуйся и восхищайся мной, совершенным потомком Драконов.

— Нет, — повторила Шуалейда подчеркнуто ровно и спокойно.

Русалки, цветы и феи не виноваты, что темный шер Бастерхази — негодяй, предатель и порождение Бездны. Поэтому злиться и ломать деревья она не будет.

И смотреть на Бастерхази она не станет. Отвернется. Чего она там не видела?

Коварная память тут же подкинула воспоминания — о том, что Шуалейда не только видела, но и чувствовала всей кожей, знала на вкус и на ощупь. Его всего. От острых скул и упрямых губ — до поджарого живота с мягкой дорожкой черных волос… Да ширхаб с ним, с великолепны телом, куда больше ей не хотелось видеть божественно прекрасную темную силу, окутывающую проклятого колдуна. Ласковую, бархатную, горячую тьму, полную огненных и лиловых всполохов, так похожую на драконьи крылья…

— Да, моя девочка, я тебе необходим. Как и ты мне, — раздалось еще ближе, еще увереннее, и вокруг Шуалейды взметнулась волна из лепестков, окутала ее упоительно сладким ароматом, коснулась ее кожи, словно поцелуями…

Шуалейда прикусила губу, отгоняя болезненно-сладкие воспоминания.

— Оставь меня в покое, Бастерхази, — сказала она твердо и подняла взгляд.

Она — принцесса из рода Суардис. Она — сумрачная шера. Она не прячется и не сбегает, а смотрит в глаза опасности. Прямо. И не делает шага ему навстречу, как бы ни плакала голодная пустота внутри нее, как бы ни хотелось дотронуться, впитать в себя изумительно вкусную тьму.

Нет.

Ей все равно, что Бастерхази улыбается и протягивает ей руку. Все равно, что тончайший белый батист его сорочки просвечен солнцем, что лучи ласкают и облизывают его широкие плечи, обнимают изящные запястья, ей совершенно все равно, что в длинных пальцах — солнечные ромашки и звездные фиалки, свет и тьма, надежда и отчаяние.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Нет. Она не поддастся. Потому что она теперь знает точно: опаснее всего не страшный и отвратительный враг, а враг очаровательный, располагающий к доверию, умеющий пробраться в самое сердце.

Пробраться — и растоптать.

— Не бойся, Шуалейда. Я не кусаюсь. — В его голосе снова прозвучала насмешка и горячее обещание. — Ну же, иди ко мне. Ты хочешь, я вижу.

— Уверен, Бастерхази? — переспросила она, криво усмехаясь.

— Уверен. Сделай то, что тебе хочется. — Он сделал еще шаг к ней, совсем близко, так что она ощутила тепло его тела. — Моя Гроза…

От звонкой пощечины Бастерхази вздрогнул, на миг в бесстыжих глазах мелькнуло яростное пламя, разбитые губы окрасились кровью… искривились в улыбке…

Шуалейда замерла. Он еще смеет улыбаться? Облизывает губу, потом трогает пальцем каплю крови и шагает к ней, ласкает ее губы нежным прикосновением тьмы…

— Не смей приближаться ко мне, Хиссово отродье, — прошипела она. — Ты предал меня, Бастерхази. Слышишь? Я ненавижу тебя!

— Ты хочешь меня. Ну же, не бойся. Быть темной — не страшно, Шуалейда. Ты такая, какой сделали тебя Двуединые. Прими себя и свои желания. — Его голос обволакивал и манил, ласкал и проникал в самую душу, туда, где пряталась самая темная часть ее сути. — Ты же принцесса Суардис. Ты не трусишь.

— Еще шаг, Бастерхази, и я убью тебя.

Она сама не заметила, как вокруг нее закружилось стихийное разноцветье, загудел послушный ее гневу ветер. Лишь увидела, как раздуваются рукава его сорочки, щурятся глаза, похожие на тлеющие угли. Услышала его восхищенный смех.

И оттолкнула — изо всех сил, отчаянно желая… дотронуться? Ощутить в себе шелковую тьму? Впитать его нежность, его боль и жар, его восторг и ненависть, его желание и гнев, его всего, целиком, себе…

Она отскочила сама, испугавшись. Не проклятого черного колдуна, который мог бы размазать ее по этой поляне, как варенье по тарелке. Почему-то сейчас она не боялась его совсем, хотя стоило бы. Во всей империи нет твари опаснее Роне Бастерхази.

Если не считать ее самой. Если она позволит себе быть опасной тварью. Поддастся. Сделает то, что хочет.

Но тогда она станет такой же, как он. Чудовищем.

Нет.

А чудовище засмеялось. Упало в траву, раскинуло руки в стороны — и засмеялось. Нагло. Бессовестно. Весело и страшно.

Ей надо было уйти. Но она не смогла. Слишком давно она не позволяла себе дотронуться до тьмы, и пустота внутри нее рыдала, умоляя — хоть капельку темной крови, ведь это так мало! Никому не будет от этого вреда! Никто не узнает, если я сейчас присяду рядом с ним, дотронусь губами до его губ и слизну эту крохотную капельку…

— Глупая, упрямая девчонка, — неожиданно оборвав смех, сказал Бастерхази. — Не обманывай себя. Ты не справишься. Это глупо, пытаться решить все самой, когда мы на одной стороне.

— Нет, мы не на одной стороне, — тихо возразила она, отступая на шаг.

— Твой брат умирает, Шуалейда. Ты же не хочешь потерять и его? Каетано последний, кто у тебя остался.

— Ты… — она не договорила, задохнулась от боли в груди.

— Да, я. Попроси меня, и я помогу тебе его спасти.

— Это ты проклял Каетано. Я знаю.

— Я клялся перед ликом Двуединых, что не причиню вреда королевской семье Валанты. Так что поищи других виновных.

— Это ты, — упрямо повторила Шу.

— Я могу спасти его от проклятия, или что там с ним случилось. Но я не обязан этого делать.

— О да, ты не обязан быть ни добрым, ни верным, ни просто нормальным. Кто бы сомневался.

Бастерхази поморщился.

— У тебя изумительно королевская манера просить.

— Я — Суардис, если ты забыл.

— Ты — упрямая ослица, не желающая видеть дальше собственного носа. Я нужен тебе намного больше, чем ты мне. Без меня ты потеряешь брата, и вскоре тебе окончательно продует чердак. Я тебя предупреждал, что ты не справишься со своим даром одна.

— Я не одна, — едва не сорвалась на крик Шуалейда. — У меня есть брат. У меня есть друзья. У меня есть Дайм!

Только выкрикнув имя, она поняла — не стоило этого делать. Слишком больно.

И неправда.

Она потеряла его. Не на эшафоте, нет. Раньше. Она получила Линзу, но потеряла любовь.

— Дайм? У тебя он есть? — Голос Бастерхази сочился ядовитым сарказмом. — Тебе продувает чердак еще быстрее, чем я опасался.

— Дайм вернется ко мне. — Шуалейда упрямо задрала подбородок. — И ему не понравится твой шантаж.

— Ему не понравится твое глупое упрямство. Не вижу ни одной разумной причины, по которой ты строишь из себя овечку и отказываешься последовать собственным желаниям.

— Я не хочу тебя! Все. Хватит, — выплюнула она и, развернувшись, побежала прочь.

Плевать, что Суардисы не убегают. Она просто… просто…

— Ристана убьет твоего брата, — догнало ее равнодушное.

Шуалейда запнулась. Едва не упала. Развернулась. Хмуро уставилась на севшего в траву Бастерхази.

— Ты не допустишь этого. Ты клялся!

— Разумеется, я клялся. Не причинять вреда, блюсти закон империи и прочая, прочая, — усмехнулся Бастерхази. — Но я не обещал выпрыгивать из шкуры, потакая капризам избалованной девчонки, которой мерещится невесть что. Так что я просто не стану в этом участвовать. Полпред Конвента — независимый наблюдатель, а не ищейка.

— Полпред Конвента — злопакостное порождение Бездны, — парировала она.

— О, на эту тему мы с тобой непременно поговорим, моя Гроза. Завтра утром, после шамьета со сливками. Я даже принесу тебе зеркало в постель, чтобы ты могла лучше рассмотреть злопакостное порождение Бездны.

— Я не…

— Да знаю я, что ты меня ненавидишь, — прервал ее Бастерхази. — Ты хотела правды? Вот тебе правда: я голоден. В твоей семью екаями драной Валанте нет ни одного достойного партнера. Ни для меня, ни для тебя. Мы нужны друг другу. Нам было хорошо вместе, а будет еще лучше. Как ты и хотела — честно, искренне и без глупой лжи о чувствах. Я готов учить тебя и играть на твоей стороне, как только ты вернешься в мою постель.

Ощущая, что еще миг, и она сорвется, устроит прямо здесь грозу и ураган, Шуалейда обхватила себя руками, нахмурилась и сделала ровно один шаг к Бастерхази.

— Вот тебе правда, Бастерхази. Я голодна, я схожу с ума, я тоскую по Дайму и отчаянно боюсь за брата, но я никогда, ни за что не приду в твою постель. Потому что ты — мелкий пакостный шулер. Ты лжешь, изворачиваешься, притворяешься и снова лжешь! Ты пальцем не пошевелишь, если тебе это не выгодно! Ты не истинный шер, ты истинная дрянь! Меня тошнит от тебя!

Шуалейда резко замолчала, поймав себя на том, что плачет. От злости. Точно от злости.

И вообще — хватит. Бастерхази ничем ей не поможет, а сделок с мерзавцами она больше не заключает. Пора убираться.

Не слушая самонадеянное «это пройдет, малышка», она пошла прочь. Он ждет ее сегодня ночью в башне Рассвета? Пусть ждет. Она не придет. Он считает, что она не справится сама? Пусть мечтает. Она справится. Она — Суардис.

Ей некуда деваться.

20 день ласточек, Риль Суардис

Энрике шер Герашан

— Меня тошнит от тебя! — выкрикнула Шуалейда и побежала прочь.

Энрике сокрушенно покачал головой: все еще хуже, чем он боялся.

Подслушанный разговор многое прояснил. И еще больше запутал. Не то чтобы Энрике не видел, что Бастерхази нарезает круги вокруг Шуалейды, это-то как раз очевидно. Но «вернешься в мою постель»… Хм… Вот это звучит очень плохо. И то, что Бастерхази называет полковника Дюбрайна по имени — очень странно. Пятнадцать лет позиционной войны, интриг, пакостей и соперничества за Ристану, и вот тебе раз. «Дайм» сказано таким тоном, что…

Энрике не стал противиться искушению снова заглянуть в зеркало, настроенное на серебряную безделушку в сорочьем гнезде. Очень удачно расположенное гнездо, как раз над прибрежной полянкой, где любит сидеть Шуалейда. Иногда с книгой, иногда с проволокой и бусинами, иногда так просто. Но всегда одна. Она даже Бален не звала с собой на эту полянку, заросшую солнечными ромашками и звездными фиалками…

Ромашками и фиалками.

Ширхаб его нюхай, как он мог быть таким идиотом? Ромашки и фиалки растут вместе только в одном-единственном случае…

— Да-айм… — раздалось глухое и хриплое. — Дайм, мой свет… Я не знаю, как… не могу больше… Да-айм! Вернись, пожалуйста, мой свет…

Там, в зеркале, темный шер Бастерхази кричал — нет, стонал и рыдал — в небо, жмурясь от слез и сжимая в руках не вянущие солнечные ромашки. А те ластились к нему лепестками, светились, словно желая утешить.

Но он не замечал.

Энрике поморщился, отгораживаясь от хлещущего из зеркала отчаяния пополам с болью.

Странные шутки шутят Двуединые. Вроде бы темный шер мучается, страдает и плачет, и явно не первый день. Вроде бы Бален отомщена. Но…

Ширхаб. Темный шер, влюбленный в полковника Дюбрайна? Это как-то слишком… неправильно. Опасно даже! Что, если полковник ответит на его чувства? Бастерхази силен и красив, чувства его искренни и глубоки. Сложно отказаться от такого. Правда, полковник любит Шуалейду…

Ну да. Глупые опасения. Полковник любит Шуалейду, а Шуалейда — полковника. Они прекрасная пара. И Дюбрайн обязательно придумает, как показать шисовы хвосты Люкресу и жениться на Шу самому. А Энрике ему в этом поможет.

Так что пусть проклятое отродье Ургаша страдает и мучается. Он заслужил свой рабский ошейник и еще больше заслужил иронию ситуации: ведь он выбрал свою судьбу сам. Безнадежная любовь темного шера к светлому, великолепно. Браво, полковник. Вы сумели заставить чудовище есть у вас с рук. Может быть, именно поэтому затея Люкреса с казнью и не удалась? Бастерхази что-то накуролесил? Он такой, он может.

Погасив зеркало, Энрике вздохнул, кинул взгляд на недописанный отчет полковнику — несмотря на отсутствие ответов, он отправлял их каждые четыре дня — и закрыл его. Допишет потом. Сейчас стоит пойти к Шу и помочь ей успокоиться. Может быть, на этот раз обойдется без каторжников из Гнилого Мешка…

И нет. Бастерхази может быть сто раз прав насчет необходимости для Шуалейды достойного партнера. Но сам Бастерхази — не годится. Никаких ширхабом нюханых темных шеров рядом с ней! Потому что темный шер, он как крокодил. Сегодня ест у тебя с рук, а завтра сожрет вместе с перчатками.

И почему Шу такая упрямая? Выбрала для сексуального энергообмена Мануэля Наба, а не Энрике или Бален, хотя Мануэль намного слабее каждого из них по отдельности, не говоря уж о паре. Что-то они с Бален упустили в ее воспитании, позволили шере Исельде забить ей голову глупыми предрассудками бездарных. Шуалейда, видите ли, не может себе позволить вмешаться в отношения любимых друзей, вдруг она что-то в них сломает? И вообще это как-то неправильно…

Энрике ей простыми словами объяснил, что неправильно — сходить с ума от дисбаланса, а принимать от друзей искренне подаренную любовь — самая правильная вещь на свете, и полковник Дюбрайн бы сам настоял, если бы знал и видел, что с ней творится.

Ага. Сейчас. Эта упертая ослица только набычилась и помотала головой. Истинная, ширхаб ее нюхай, Суардис.

Впрочем, именно такую они с Бален и любят.