…столкнулись с тем, что среди шеров перестали рождаться девочки. Чтобы исправить ситуацию, Дракон впервые за тысячу лет своего правления внес изменения в древние хмирские традиции. Он выделил истинных шеров в отдельную категорию граждан, дал им прав и обязанностей больше, чем не-шерам, и полностью изменил законодательство, регулирующее семейные и общественные отношения. С тех пор шеры-женщины почитаются даже больше, чем шеры-мужчины, имеют одинаковые с мужчинами права и некоторые особые привилегии.
Традиционно-патриархальный социум Хмирны тяжело воспринял изменения. И чтобы они прошли легче, Дракон трижды подряд рождался женщиной, хотя всегда предпочитал мужскую форму. Также Алый как минимум раз в тысячелетие объявляет Век Цветов, когда правит императрица Ци Вей, и все государственные праздники длятся вдвое дольше.
Кардинальные меры возымели эффект. Ныне хмирские шеры выбирают для перерождения равно женскую и мужскую суть, и простолюдинки больше не являются собственностью мужчин, но имеют собственный гражданский статус и равные с мужчинами права перед законом. Однако патриархальные традиции по-прежнему сильны, женщины считают хрупкими драгоценными цветами и в основной массе своей полностью довольны своим местом в обществе.
С.ш. Ленора Клери Пламя, «История Огня»
Дайм шер Дюбрайн
25 день пыльника. Хмирна, Тан-До
— Не желаете ли узнать последние новости Фьоны, мой светлый шер? — раздался звонкий и нежный голосок Синь Лю, прекраснейшей из дочерей императора Хмирны.
Дайм пожал плечами и кинул еще горсть рисовых шариков в пруд. Новости империи его не слишком интересовали, да и сама империя казалась далекой и слегка затуманенной. Он даже знал, почему. Ци Вей сразу по пробуждении объяснил, что ментальное здоровье восстанавливается дольше и сложнее, чем физическое, поэтому Дайму лучше не вспоминать некоторые события до полного выздоровления. А чтобы Дайм отнесся к этому предписанию всерьез, Ци Вей дал ему кристалл с записью, сделанной лекарем.
Даже смотреть его содержимое было больно и… хуже, чем больно. Это выворачивало наизнанку, и казалось, что искалечено не столько тело того светлого шера, сколько его душа, самая его суть.
Признаться себе, что в той записи — он сам, Дайм до сих пор не мог. Что-то не позволяло.
«Нормальный инстинкт самосохранения», — усмехнулся тогда Ци Вей и предложил вернуться к этой теме месяцев через шесть, а лучше через год-два.
Срок в год или два Дайму не понравился. Он сам не смог бы сказать, почему. Просто ему показалось, что это слишком много. Что-то там, в туманной империи Фьон, безвозвратно исчезнет за год. Поэтому Ци Вей разрешил сократить срок «ментального покоя» до полугода.
За половину этого полугода Дайм успел осмотреть все древние монастыри близ Тан До, перезнакомиться со всеми семьюдесятью прямыми потомками Ци Вея, а с тремя его младшими дочерями чрезвычайно близко, выучить хмирский, прочитать сотню мудрых, но очень коротких книг и озвереть от скуки.
Красота и веселый покладистый нрав Люн Си скуку эту слегка смягчал, но… Еще немного, и Дайм начнет рисовать птиц и цветы. Монохромно и глубокомысленно, как лягушка на листе лотоса.
Уж лучше новости из Фьоны, хоть какое-то разнообразие. Опять же, если он услышит что-то о своем отце, императоре Брайноне… Может быть, он что-то вспомнит? Что-то, что не помешает шисову ментальному покою.
— Я буду рад, если ты почитаешь их для меня, моя ласточка.
Люн Си мило порозовела, став под цвет своего шелкового, с широкими рукавами и поясом-бантом ки. Учтиво поклонилась и присела на скамейку рядом с Даймом. Ну как рядом. В паре локтей. Ближе — неприлично, и совершенно неважно, что Люн Си уже носит его сына и считается его «комнатным цветком».
Странные все же обычаи в Хмирне. Как объяснил Алый, настоящие древние человеческие обычаи, возникшие еще до того как Драконы подарили людям свою кровь, и задолго до того как сам Алый объединил Хмирну из сотни мелких, вечно враждующих мандаринатов.
Да. Половина тех коротких книг была об истории Хмирны. Очень древней истории. Потому что историю не древнюю Дайм даже читать не мог. Скучно же, когда из века в век все благополучно, народ богатеет и образовывается, искусство и ремесла процветают, традиции соблюдаются. Из всех событий — праздники. Сорок девять праздников в году, священное число. Из них семь, разумеется, особенно важных, и один — самый-самый торжественный, занимающий целых семь дней. А еще раз в сто лет случается Великий Праздник Возрождения, когда император умирает, и на смену ему приходит новый. Все тот же Алый, только в юном теле.
Люн Си невероятно горда. Она родит сына как раз к Возрождению, а значит, именно он станет новым императором. А она — матерью императора.
И ничего, что Ци Вей — ее отец. Она станет матерью своего отца. У нормального человека голова кругом, а хмирцам — нормально. И Люн Си обещает Дайму, что когда станет императрицей-матерью, позволит ему остаться при ней Отцом Неба. Это очень, очень почетно! Он сможет носить алый шелк и на праздниках сидеть по левую руку Ци Вея!
Место по левую Дайма как-то не тронуло, а вот алый шелк…
Сердце странно кольнуло. Так печально и сладко, словно его обнял кто-то невероятно близкий и необходимый…
Больше об алом шелке Люн Си не говорила. Она очень чувствительна к эмоциям. В империи она бы легко получила вторую категорию, как шера-менталистка. Здесь же… Какие категории? Смешно! Она — дочь Ци Вея, ее кровь — огонь, чистое волшебство!.. Правда, оно угасает. Она очень слаба, и ее братья и сестры тоже. Даже пламя перворожденного Дракона не способно согреть всю Хмирну, и жители Подкрылья давно уже учатся обходиться без магии. Вместо магии они кое-где уже используют атмосферную энергию. Как при грозе, ты же видел молнии, Дай Ми?..
Видел. Однажды он даже поймал молнию. Он помнит — была гроза, огромная, сильная гроза, с неба лилась божественная сила, вкусная, сладкая, пахнущая юной девушкой, почти девочкой… Он держал ее в руках. Девочку. Или молнию. И где-то на его сердце остался шрам, который ноет и тянет, и так хочется снова ощутить этот запах — грозы, мокрых листьев, смятых цветов апельсина и почему-то крови.
О грозе, молниях и научных открытиях Люн Си тоже больше не говорила. А еще перестала носить сиреневые ки, потому что они тоже что-то напоминали Дайму. Что-то, отчего он становился тих, задумчив и подолгу сидел у пруда, кидая карпам рисовые шарики и глядя на белоснежные, с розовыми краешками, цветы лотоса.
Огненного лотоса, загорающегося на закате и сияющего всю ночь таинственным, манящим, чарующим светом покоя и забвения.
— Ты снова задумчив, Дай Ми, — нежный голосок Люн Си касается его слуха, как лепесток лотоса. — Может быть мне лучше спеть для тебя?
— Потом, моя ласточка, — кивает Дайм. — Ты же принесла газету. Почитай. Мне нравится твой голос.
Люн Си розовеет и улыбается, опустив глаза. Она невероятно милая, хрупкая и красивая. Как фарфоровая статуэтка. А ее волосы, гладкие и черные, убранные в высокую прическу, ему вечно хочется растрепать. Чтобы они взлетели вокруг нее черными змеями, завились непослушными кольцами, чтобы по ним бегали синие и лиловые искры — лиловые, как ее глаза… Или не ее? Это неправильно, что у нее черные глаза. Они должны быть лиловыми, как аметист. Или черно-алыми, как тлеющие угли.
Она слышит его сомнения — и улыбается. Немного грустно, но очень светло.
— Хорошо, — говорит она, — слушай.
И начинает читать. Что-то о железной дороге, наконец-то связавшей Метрополию с самым западным из Чеславских княжеств. О двести третьем ежегодном фестивале пекарей в Михельбрунге. О проваленной поправке к «новому шерскому уложению». О благополучно подавленном бунте на юге, в Валанте…
— Валанта? — оживляется Дайм. — Прочитай целиком. Там не должно быть никаких бунтов.
То, что написано в имперской газете, не может быть правдой. Дайм точно знает. Валантцы обожают своего короля, а дерутся только на бычьих скачках. Однако — вот же, напечатано в газете:
«Три полка имперской кавалерии… светлый принц Люкрес Брайнон… удивительные свидетельства селян… демон Ургаша… скоропостижная смерть короля Тодора…»
— Тодор умер? Он же совсем молодой, на три года младше меня, — удивляется Дайм, — он недавно женился…
И понимает, что отлично помнит и самого Тодора, и его жену — свою же студентку, светлую Зефриду Тальге. Правда, как-то странно помнит. Зефриду в Магадемии — как вчера. Ее страстный, но короткий роман с Энрике Герашаном — тоже как вчера. И свадьбу с Тодором, но уже немножко в тумане. А вот потом… что-то было потом…
Дайм морщится, трет висок ладонью. Почему-то мерещится яблоня с лицом Зефриды и старый, седой Тодор, опутанный жалей-травой, умиротворенный, умирающий…
«Коронован его сын, Каетано… регентом до совершеннолетия… младшая принцесса подтвердила помолвку с кронпринцем… сенсационная новость, сумрачная принцесса отреклась от трона Валанты в пользу младшего брата…»
И вдруг, как вспышка, как молния: голос, запах озона, змеящиеся по плечам локоны — и гроза, свежая, божественно прекрасная гроза, проливающая на него свои слезы…
— …назначена на первый день весны, — вклинивается в его воспоминания нежный голосок Люн Си.
— Прочитай еще раз, моя ласточка, — просит Дайм. — Последнее, чья там свадьба?
— Ваш брат, мой светлый шер, — настороженно улыбается Люн Си. — Его высочество Люкрес женится на Шуалейде Суардис, ненаследной принцессе Валанты.
— Шуалейда, — повторят Дайм.
И снова — вспышка. Острая, яркая, прекрасная, как смерть. Как молния, пронзающая его всего, до кончиков пальцев. Шуалейда. Моя гроза. Волшебные сиреневые глаза, тонкие руки, горячие губы и шепот, оглушительный шепот: я люблю тебя, Дайм.
Я. Люблю. Тебя. Моя гроза. Моя Шуалейда. Шу. Моя.
— Дай Ми? — беспокоится прекрасная хмирская статуэтка, совсем на нее не похожая.
Слишком маленькая. Слишком хрупкая. Слишком мягкая и покладистая. Слишком… не та.
— Все хорошо, Люн Си. Просто я кое-что вспомнил.
— Тебе не надо вспоминать, Дай Ми. Еще рано. — Она кладет прохладную ладонь с вычерненными ноготками ему на лоб, его окутывает запах огненного лотоса, воспоминания о грозе блекнут. — Давай я спою для тебя.
— Нет. — Он бережно снимает ее руку и убирает ментальные потоки. — Не сейчас, моя ласточка. Я устал от покоя, здесь все прекрасно, но это не мой дом.
— Это твой дом, Дай Ми. Ты — сын и отец сына и отца нашего, Ци Вея. Ты нужен здесь, и ты будешь здесь счастлив. Нельзя устать от покоя, Дай Ми, покой — высшее совершенство.
— Покой слишком похож на смерть, моя ласточка. А мне рано умирать, даже ради места по левую руку Дракона.
— Я не понимаю, Дай Ми, — ее голос становится жалобным. — Здесь — все для тебя. Все, как ты любишь. Если ты хочешь, я сделаю для тебя… вот, смотри! Магадемия!
Она взмахивает рукавом, как крылом — и над прудом с карпами поднимаются знакомые разноцветные башни, соединенные ажурными галереями.
— У нас тоже есть университет. Тебе нравится учить, ты умеешь много такого, что не умеют у нас. Хочешь стать учителем для юных шеров?
— Я хочу стать самим собой, Люн Си. Я здоров, поверь.
— Но отец сказал…
— Что я вспомню, когда придет время. Оно пришло.
— Да, Дай Ми, — склоняет голову Люн Си.
И Дайм улыбается. Потому что точно знает: Шуалейда бы продолжила спорить. Она бы не сидела, чинно сложив руки на коленях, а бегала по комнате, сверкала своими невозможными сиреневыми глазами, кричала бы, доказывала, вокруг нее завивались бы стихийные потоки — а он бы любовался ею, и поймал бы ее в объятия, чтобы доказать свою точку зрения самым надежным способом — поцелуем.
Боги. Оказывается, это бывает так…
Он глянул вслед Люн Си и покачал головой, сожалея. И — прощаясь. Дочь Ци Вея прекрасна, умна, образованна, нежна и со всех сторон совершенство. А Шуалейда… другая. Она тоже умна, прекрасна и образованна, но — несовершенна. Она учится. Познает мир. Она любопытна и порывиста, она заботлива и эгоистична, как ребенок, да она и есть во многом ребенок, и она так старается быть взрослой и ответственной… так старается помочь, спасти…
От оглушительной, выворачивающей наизнанку боли Дайм едва не закричал. И даже отчетливое понимание, что эта боль — в прошлом, что все давно закончилось, он жив — не сделало боль слабее. Потому что там, в забытом прошлом, корчилось и умирало от боли что-то невероятно важное, жизненно необходимое, то, без чего все потеряет смысл…
— Ты упрям, как все Брайноны, — пробился сквозь взбесившуюся память насмешливый голос Алого. — Спи, мой светлый шер, сын ишака и ослицы.
Дайм проснулся от собственного крика.
Вскочил с постели, перевернул кувшин, дрожащими руками поднял его, выпил половину оставшейся воды, а последнюю вылил себе на голову.
Сердце колотилось, как бешеное, в ушах звучал отчаянный женский крик и свист кнута. Содранная до костей шкура болела, и казалось, что кровь все еще льется на пол, лишая его жизни и дара — и он никак не может ее остановить.
Проклятье. Проклятье!
Прав был Ци Вей, он — сын ишака и ослицы.
Подойдя к зеркалу, Дайм придирчиво осмотрел себя и даже ощупал. Особенно спину и плечи. То, что видели его глаза, противоречило всем его ощущениям. Настолько противоречило, что Дайму казалось — стоит ему отвернуться, как едва зажившие шрамы разойдутся, и он снова окажется там. На эшафоте.
Шрамы… шрамы?! Вчера их не было! Вчера он был совершенно здоров!
Дайм зажмурился, вспоминая вчерашнее ощущение гладкой и здоровой кожи, и напоминая себе: прошло три месяца. За это время все зажило и следов не осталось. Он же светлый шер.
Никаких следов!
Зеркало послушно показало правильную картину: гладкую, не тронутую загаром кожу без единой царапины.
— Так-то, — вслух сказал Дайм, поморщившись собственному хриплому голосу.
Кажется, кто-то так орал во сне, что сорвал горло. Что ж. Кричать во сне — можно. Люкрес не слышит.
— Люкрес, — произнес, словно касаясь ядовитой змеи, Дайм, и повторил: — Люкрес. Шисов дысс.
В комнате, залитой утренним светом, резко потемнело. Зеркало издало жалобный звон и треснуло. А поющие за окном птицы разом замолкли и взлетели, испугавшись…
— Не сметь, — велел Дайм и провел ладонью по трещине в стекле.
Стекло заросло и почти сразу разгладилось, став снова идеальным зеркалом. Вот только отражение в нем совсем не походило на светлого шера. Потому что света в нем было — ноль целых, ноль десятых. Сплошная непроглядная тьма и ненависть.
— Люка… Брат мой возлюбленный… — тихо повторил Дайм, пытаясь успокоить кипящий в нем гнев.
Что ж. Ему это удалось. Бурлящая лава, готовая извергнуться и сжечь все на своем пути, замерзла. Разом. До состояния обжигающего льда. Острого. Черного. Смертельно опасного льда. Некогда ярко-бирюзовые глаза затопила чернота.
Дайм усмехнулся и коснулся отражения пальцем, стер черноту, возвращая глазам естественный цвет. И глазам, и собственной ауре. Он — светлый шер. Что бы с ним ни случилось, он — светлый шер. Тьме неоткуда взяться в нем. А значит тьмы — не будет.
Тьма. Горячая, бархатная, манящая тьма. Как сладки были ее обещания!
Каким он был идиотом, поверив им. Поверив темному шеру. Дважды. Злые боги, он дважды поверил Бастерхази! И тот дважды убил его.
Он точно знал, что дважды. Правда, подробностей не помнил. Только какие-то обрывки. Боль. Ужас. Отчаяние. Ледяной и ненавидящий взгляд огненных глаз. Кнут…
Кнут, рвущий его тело и душу — в руках Бастерхази…
И — нежные поцелуи, горячие клятвы… ощущение безбрежного счастья, запах грозы и звездных фиалок… И снова — боль, предательство и брызги крови на безупречно красивом и безупречно равнодушном лице темного шера.
Свист кнута.
«Твоя награда, Бастерхази», — голосом Люкреса.
Боль. Бесконечная боль и беспомощность.
Усилием воли отбросив клочки ненужной памяти, Дайм рассмеялся. Резко. Зло. Раньше он не умел смеяться так. И не думал, что научится.
Проклятье. Прав бы Ци Вей. Сто раз прав. Не стоило ему вспоминать. Он бы прекрасно обошелся без ненависти и боли. Покой был намного лучше этой кровавой фантасмагории из обрывков времен, мест и действий.
Правда, кроме ненависти и боли, в этих обрывках было и кое-что еще. Кое-кто еще.
Девушка с глазами цвета звезд. Девушка-гроза. Мечта и счастье. Его мечта и его счастье, отнятое шисовым отродьем, которое называется его братом.
Мертвый ему брат!
Дайм прикрыл глаза и медленно вдохнул, задержал дыхание, досчитал до двенадцати. Открыл глаза. Старательно растянул губы в улыбке.
Получился злобный оскал.
Надо будет потренироваться. Вспомнить, как это — быть счастливым и радоваться жизни. Улыбаться искренне, а не показывать острые ядовитые зубы. Он — светлый шер, а не мантикора.
Все. Хватит. Фантомной боли и реальной крови. Хватит.
Лучше подумать о Шуалейде. О ее улыбке. О ее голосе…
«…клянешься выйти за меня замуж…»
«…перед лицом Двуединых…»
Отражение проклятого Люкреса пошло кровавыми трещинами. Руку обожгла боль.
Дайм с недоумением глянул на воткнувшийся в ладонь осколок. Покачал головой. Ну и каша у тебя в голове, светлый шер. Не стоит бить несчастное зеркало только потому, что ты проиграл. Все проиграл. Жизнь, свободу и любовь. Шуалейда продала себя, чтобы спасти твою шкуру, а ты даже не смог остановить ее! Слабак и ничтожество!
Загладив новые трещины на зеркале, Дайм отошел к раскрытому окну. Вдохнул свежий, пахнущий цветами и мокрой зеленью воздух. На миг показалось, что ноздрей коснулась прохладная терпкость грозы, по коже пробежали крохотные разряды, и любимый голос шепнул: Дайм!
И тут же, словно насмехаясь, прозвучал призрачный голос Син Лю:
«Свадьба его императорского высочества Люкреса и ее королевского высочества Шуалейды назначена на первый день Каштана».
Свадьба? Шисов дысс тебе, возлюбленный семью екаями брат мой Люкрес, а не свадьба с Шуалейдой! Тебе не удалось убить меня, а значит — ты проиграл. Шуалейда моя и только моя.
Робкую мысль о том, что Шуалейда любила не только его, но и Бастерхази, Дайм прогнал. Он вообще не желал думать о Хиссовом отродье. О предателе и убийце. О своем палаче. Слишком это было больно. Так, словно кнут снова рвал его тело, и он не мог даже пошевелиться, скованный кандалами смертника. Словно он опять умирал, отдавая кровь и дар проклятому недоноску. И даже ясное понимание того, что Бастерхази легко мог бросить его там, на эшафоте, но вместо этого спас, привезя в Хмирну — не меняло дела. Наверняка у Хиссова отродья были свои причины. И причинами этими вряд ли были любовь и милосердие. Уж скорее он пытался выслужиться перед Шуалейдой…
Злые боги. Три месяца, уже три месяца она — одна, беззащитна перед хитрой темной дрянью! Что, если Хиссово отродье заморочило ее, обмануло фальшивой нежностью… Нет. Нет-нет-нет. Шуалейда же не поверит ему? Не повторит ошибки Дайма? Она же видела, к чему это приводит, доверие темному шеру. Она устоит. Справится. Она…
От резкой боли в сердце Дайм пошатнулся, схватился одной рукой за оконную раму, другой — за грудь. Бессильно опустился на колени. Уперся лбом в стену.
Как наяву он видел ее, свою Шу, свою Грозу — с отчаянием во взгляде, с упрямо сжатыми губами, с дорожками слез на щеках. Слышал ее просьбу: не умирай, Дайм, прошу тебя.
Он должен вернуться к ней. Немедленно связаться с ней, и выехать в Валанту — сегодня же! Сейчас же!
Встать перед зеркалом. Сосредоточиться на образе Шу. Начертить пальцем на стекле руну вызова. Ну?..
Зеркало помутнело, пошло полосами — и показало тучи, клубящиеся над бурным морем. Гроза.
Гроза, да не та.
— Шуалейда Суардис! — вслух позвал Дайм. — Ты слышишь меня!
Зеркало снова помутнело, тучи сменились видом Тан До с высоты птичьего полета.
Дайм еле сдержал гнев. Не хватало только разбить зеркало.
— Нож, — так же вслух сказал он.
Ощутил в ладони рукоять из слоновой кости. Опустил взгляд, усмехнулся. Нож для вскрытия писем, принадлежащий Ци Вею. Милая безделушка. Недостаточно острая, но это поправимо.
Заострив кончик ножа — даже не усилием воли, а всего лишь мягким пожеланием — Дайм надрезал ладонь, смочил лезвие в крови и снова нарисовал руну вызова. Теперь уже подкрепив ее невербальным заклинанием усиления и стабильности.
— Шу, ответь мне! Шуалейда! — снова позвал Дайм, с силой продавливая неподатливый эфир. Кажется, не только эфир, но и что-то еще.
Зеркало недовольно зазвенело, вспыхнуло огнем — в нем показался удивленный Ци Вей.
— Дамиен, мальчик мой, зачем ты ломаешь систему?
Дайм выдохнул. Проглотил готовое сорваться с языка ругательство. И вежливо поклонился.
— Прошу прощения, ваше совершенство. Я не намеревался ничего ломать.
— Вот и не ломай. Если ты хочешь связаться с кем-то за пределами Подкрылья, попроси сеанс связи.
— Прошу сеанс связи, — с кривой усмешкой повторил Дайм.
— Надеюсь, ты взрослый мальчик и знаешь, что делаешь.
— Я тоже на это надеюсь, ваше совершенство.
— Ерничаешь… — покачал головой Ци Вей. — Ты все успеешь, мальчик мой. Выдохни, позавтракай, выпей чаю. Связь будет через час.
Дайм не успел ничего ответить, как зеркало погасло, став обычной стекляшкой. А в дверь неслышно зашли две юные и прекрасные девы, приставленные к почетному гостю в услужение.
Глупость несусветная. Как будто истинный шер не способен сам застегнуть пуговицы или сервировать стол! Но глупость, освященная многовековыми традициями. Для девушек прислуживать гостю императора — великая и хорошо оплачиваемая честь. Вообще во дворце Ци Вея обитало столько народу, что Дайм только диву давался. И у каждого была должность. Очень важная, очень нужная, записанная в древних книгах, и к каждой должности прилагались особые ритуалы, особые наряды, особые правила и шис знает что еще. Но главное, каждый из тысячи держателей императорского опахала и подстилателей шелковых ковриков под каждый высочайший шаг — был при деле. Важном. Государственно важном.
Какое счастье, что по меркам хмирцев жители империи Фьон — дикие, нецивилизованные варвары, не способные оказать своему императору достойные почести. Видимо, чтобы воспринимать эти почести спокойно, нужно быть Перворожденным Драконом, прожить сорок тысяч лет и достичь полного просветления.
До полного просветления Дайму было дальше, чем до Полуденной Марки пешком. Но он стоически вынес умывание, причесывание и одевание собственной персоны в подобающие его статусу, дню месяца и положению звезд шелковые одеяния. А затем и завтрак из восьми блюд под благоприятную для пищеварения музыку.
Через час он был почти спокоен. По крайней мере, зеркало отразило обычного светлого шера с нормальными бирюзовыми глазами безо всякой тьмы. И послушно засветилось политической картой Тверди, стоило Дайму к нему подойти.
«Выберите государство», — предложил на едином певучий женский голос.
— Империя Фьон, королевство Валанта.
Масштаб карты изменился, Валанта приблизилась, а остальные государства ушли за раму зеркала.
«Выберите город», — так же певуче предложил голос.
— Суард.
На карте засветился синим кружок, обозначающий столицу Валанты. Поверх карты нарисовался стилизованный силуэт распахнувшего крылья дракона.
«Активируйте руну. Назовите абонента. Приятной беседы», — пожелал голос и замолк, а карта погасла, сменившись стандартной руной вызова.
Снова надрезав ладонь, Дайм приложил ее к руне. Не то чтобы он сомневался в возможностях драконьей связи. Просто… Так — надежнее.
— Шуалейда Суардис, — позвал он, представляя Шу.
Шу — счастливую, подставляющую губы его поцелуям.
Эфир завибрировал, зеркало замерцало, затрещало, укололо Дайма острыми синими искрами. Странно. Очень странно.
— Шуалейда, — еще раз позвал Дайм, продавливая эти неправильные возмущения эфира.
Вокруг затрещало и заискрило еще сильнее, эфир поддался, и…
— Риль Суардис. Слушаю вас, — послышался скрипящий, прыгающий от баса до комариного писка голос, зеркало мутно засветилось, обрисовывая человеческий силуэт.
Дайм вздрогнул — Шуалейда не могла ответить ему так! Что-то случилось. В подтверждение опасений зеркало прояснилось, явив сердитого и взъерошенного темного шера Бастерхази.
— Вы подняли меня с постели в три часа ночи, чтобы играть в прятки? — продолжил Бастерхази ядовито. — Представьтесь.
— Светлый шер Дюбрайн, — холодно сказал Дайм, снова прикладывая окровавленную ладонь к зеркалу.
Хмирская связь работала крайне странно. Старым привычным способом определенно было удобнее и надежнее.
— Дюбрайн? — обрадовался Бастерхази, шагнул ближе, вглядываясь в изображение. — Шисов ты дысс… живой… наконец-то! Как ты?
Дайм непроизвольно отступил и спрятал сжатые кулаки за спину. Находиться рядом… да просто видеть его — было физически больно. Так больно, что отчаянно хотелось со всей силы ударить по красивому лживому лицу, стереть с него фальшивую радость.
Бастерхази же, словно издеваясь, подошел вплотную к зеркалу, коснулся стекла обеими ладонями — и все это, вглядываясь Дайму в глаза.
— Мой свет?.. — напряженно спросил он, понимая уже, что его игра не принята, но упрямо не признавая поражения.
— Почему вместо ее высочества отвечаете вы, темный шер? — ровно, стараясь не выплеснуть бурлящую в нем ненависть, спросил Дайм.
Ему хотелось закрыть глаза, отвернуться, не видеть и не чувствовать бархатной горячей тьмы, не слышать манящих огненных обертонов, забыть вовсе что есть на свете темный шер Бастерхази. Тот, кому Дайм готов был отдать свое сердце. Тот, кто предал его. Но он не мог позволить себе покой и забвение. Время слабости прошло.
— Потому что вы связались именно со мной, светлый шер, — через мучительно долгое мгновение ответил Бастерхази и убрал ладони от зеркала. Сцепил руки перед собой, закрываясь. — Если это все, что вы хотели сказать, светлый шер, то я иду спать.
— Не все, — процедил Дайм. — Где ее высочество и почему не отвечает на вызов?
— Понятия не имею, почему ее высочество не отвечает. — Голос темного шера снова сочился ядом, а глаза мерцали алыми всполохами злости. — Ее высочество не изволит передо мной отчитываться.
— Извольте ответить, где сейчас находится ее высочество Шуалейда.
— Как и положено благовоспитанной девице, ее высочество изволит почивать в собственных покоях. Только не спрашивайте меня, с кем. — Бастерхази саркастически усмехнулся. — Любовников вашей будущей родни я не считаю.
Дайм отступил еще на полшага. Просто для того, чтобы не врезать по отвратительно злорадной роже темного шера.
Любовники. У Шуалейды — любовники. Это нормально. Она красива, сильна, знатна — вокруг нее должны виться все половозрелые шеры Валанты. Просто… глупо было не подумать о том, что за три месяца она должна была хоть кого-то взять к себе в постель. Хорошо, что не Бастерхази. Ведь именно этого Дайм опасался.
Да. Все хорошо.
— Надеюсь, вы не лжете, темный шер, и Шуалейда жива и здорова.
— Лгать вам, полковнику Магбезопасности? Ну что вы, мой светлый шер. Никогда. Ее высочество Шуалейда жива и здорова, видят Двуединые.
От того, что прозвучало в голосе Бастерхази, Дайм внутренне вздрогнул. И чуть не шагнул к нему — привычно коснуться, успокоить… обнять… сказать, что верит, любит…
Проклятье. Как легко снова поддаться наваждению! И снова оказаться жертвой самообмана.
— Не сомневаюсь, что вы виртуозно владеете правдой, мой темный шер.
На этот раз вздрогнул Бастерхази. Или Дайму показалось. Наверняка показалось.
— Благодарю за комплимент, мой светлый шер, — поклонился темный шер и убрал руки за спину. — Так что вам угодно?
— Извольте рассказать, когда и отчего умер его величество Тодор.
— Около полумесяца назад с его величеством Тодором случился удар. Причиной, по всей вероятности, послужило письмо вашего августейшего брата Люкреса. — Бастерхази криво усмехнулся и добавил: — На письме были адресные чары. Ваш августейший брат очень хотел, чтобы его величество прочитали письмо и узнали о его благородных намерениях. Копия письма приложена к моему отчету для Конвента. И если вам интересно, я вернулся в Суард через два дня после смерти короля. У меня были дела вне Суарда.
— Я прочитаю ваш отчет, темный шер.
— Что ж. Надеюсь, это все, полковник?
— Да. Не смею больше задерживать ваш отход ко сну.
Дайм подождал, пока зеркало погаснет, разжал руку и лизнул ладонь, заживляя ранку. Разговор с Бастерхази дался ему нелегко, а Шуалейду он так и не увидел. Наверное, стоит попробовать еще раз.
— Мне нужен сеанс связи с Шуалейдой Суардис, — сказал он в темное зеркало.
«Абонент недоступен. Запросите связь позже», — ответил мелодичный голос через несколько томительных секунд.
— Энрике Герашан?
«Абонент недоступен. Запросите связь позже».
Почему-то именно такого ответа Дайм и ожидал. Вот только ждать этого «позже» он не намеревался. В Риль Суардисе творятся странные дела, и ему необходимо быть там. Рядом с Шуалейдой.
Пожалуй, пришло время поблагодарить Ци Вея за гостеприимство и покинуть Хмирну. Желательно, предварительно связавшись с Парьеном и выяснив, что его ожидает на родине. Вполне возможно, что он давно уже не полковник Магбезопасности, а приговоренный к смерти изменник.
Снова запросить связь, на сей раз с Метрополией, Дайм не успел. В его дверь постучали.
— Да?
На пороге возник седой, одетый в желтый шелк и преисполненный осознания собственной важности придворный. Если Дайм правильно помнил его должность, что-то вроде Пятого Хранителя Свитков. Его квадратная шапочка с жемчужными кистями покачивалась от почтения к высочайшему гостю императора, а в руках поблескивала лаком расписная шкатулка для писем.
— Всемудрейший Красный Дракон, да простираются вечно его крылья над Благословенной Землей, повелитель Хмирны и Сеньчу с прилегающими равнинами, владетель Рассветного моря… — начал Хранитель.
Остальные сорок три титула Ци Вея Дайм пропустил мимо ушей. Зато разглядел за спиной Хранителя толпу слуг с какими-то коробками, шкатулками, сундуками и свертками.
— …желает передать подарки своим возлюбленным братьям и сестрам…
Вот как. Ци Вей уже знает, что Дайм собрался в путь, и не возражает. Действительно. Дайм — взрослый мальчик и знает, что делает.
Подарков было много. Подарки были для Светлейшего и Темнейшего, для императора и всех кронпринцев, для…
— …модель мира, выполненная лучшими мастерами Благословенной Земли Под Крылом Дракона, для возлюбленного брата всемудрейшего Ци Вея, его величества Каетано Суардиса, да продлится благословенное Двуедиными правление его…
Узкоглазые носильщики продемонстрировали квадратный короб, расписанный птицами и цветами, высотой по грудь.
— …говорящий опал для возлюбленной сестры по сути, ее высочества Шуалейды Суардис.
Подарок для Шу был много скромнее в размерах. Нечто, названное говорящим опалом, уместилось в шкатулку длиной с ладонь, непроницаемую для любопытства шера-дуо, в отличие от прочих подарков.
— Его всемудрость выражает надежду, что возлюбленный брат не сочтет за труд вручить подарки от его имени лично, — с сияющей улыбкой закончил придворный и подал Дайму шкатулку с письмами.
— Благодарю его всемудрость за честь и доверие, — поклонился Дайм.
— Ваш караван будет готов к отбытию завтра на рассвете, — на прощание сообщил придворный и откланялся.
А Дайм вернулся к столу, достал верхний свиток и развернул. Это письмо Ци Вей написал на едином и адресовал ему.
Очень короткое, в отличие от их долгих бесед, письмо.
«Да пребудет с тобой благословение Двуединых во всех твоих делах, сын мой. Хмирна всегда будет твоим домом. Не прощаюсь, мы непременно вскоре увидимся.
Ци Вей».
Вот так. Сын мой. Караван с подарками. И благословение. Мечты сбываются, не так ли? Правда, как-то странно, но сбываются же.
Теперь дело за малым. Связаться с Парьеном, узнать обстановку на родине и как можно скорее добраться до Валанты. Увы, с горой подарков это будет намного медленнее, чем налегке. Но не исполнить просьбу Дракона было бы сущим свинством, так что — завтра на рассвете.
Глава 14. Дары мертвых
Не следует забывать, что магия — это творящая сила Двуединых, следовательно, ее возможности и разновидности бесконечны. И тот, кто самонадеянно считает себя познавшим все грани силы, теряет возможность расти и созидать новое, тем самым обесценивая и уничтожая саму чуть магии: творчество.
Из лекции с.ш. Жерара Парьена
25 день пыльника, Риль Суардис
Рональд шер Бастерхази
Лишь через несколько минут после того, как зеркало погасло, Роне разжал кулаки и рухнул в кресло, заботливо подставленное Эйты.
Хотелось кого-нибудь убить. К примеру, всемудрейшего Алого Дракона. И всемогущего императора Брайнона вместе с его сумасшедшим отродьем Люкресом. Желательно — медленно и мучительно. Так, чтобы получить максимальный выброс силы.
Светлой.
Екаями драной светлой силы, без которой он просто сдохнет.
Идея, опробованная на Глухом Маяке, принесла плоды, но не совершила чуда. Роне по-прежнему требовалась подпитка извне, как какому-то упырю, а собственный дар выкидывал фортель за фортелем. Что ж, следовало признать — Дюбрайн вышел на связь как нельзя более вовремя. То, что он отдал сегодня, поможет продержаться еще некоторое время. Жаль, мало и добавки в ближайшее время не предвидится.
— Кардалонского, — велел Роне.
Последнее время он предпочитал не рисковать. Вместо бокала кардалонского стихийные потоки могли скинуть кусок винодельни ему прямо на голову или… выдать пшик.
— Оставь в покое мебель, Ястреб, — раздался недовольный голос Ману. — Вряд ли Дюбрайн примчится спасать тебя из пожара.
Недоуменно оглядевшись, Роне обнаружил, что комната вокруг него пылает. Пока еще призрачным нежарким пламенем, но свитки на столе уже начинают тлеть. Да уж. В Риль Суардисе фортели дара усиливаются. Однозначно усиливаются. Надо будет выяснить, почему.
Размышляя, как решить эту крайне интересную научную задачу, Роне взмахом руки убрал пламя. На сей раз все получилось как надо, и Ману, пребывающий в виде фолианта, спланировал из-под потолка на свой пюпитр. А Эйты, которому было наплевать на пожар, лишь бы дармовой силы давали, поставил на столик под правой рукой Роне бокал бренди. Отличного, пятидесятилетней выдержки, совершенно безвкусного бренди.
Отпив глоток и не почувствовав ровным счетом ничего, Роне скривился и отставил бокал на столик.
Мироощущение умертвия было омерзительным. Даже хуже, чем постоянная боль. К боли он, по крайней мере, привык и умел использовать ее как энергетик. Пустота же… Отвратительно. Бессмысленно. Темные шеры не созданы быть чистым разумом.
— Как ты до сих пор не свихнулся, Ману? Пятьсот лет не ощущать ни запахов, ни вкуса, ни-че-го.
Сам Роне давно уже признал себя свихнувшимся напрочь, видимо, поэтому так легко и просто принял дружбу Того-кем-пугают-детишек. Зато теперь Роне хоть быть с кем обсудить научную работу и просто поговорить. Конечно, не Дюбрайн… но… вообще странно было понимать, что он кому-то не безразличен. Пусть даже у Ману свой шкурный интерес: Роне пообещал ему помочь с новым телом, раз уже Ману не желает идти проторенной дорожкой обычного перерождения.
— А я тебе говорил, не дури. Ты сам не позволяешь сердцу прижиться.
Роне снова поморщился. Разговоры на тему «сам дурак» надоели ему еще на первом году обучения у Паука. Хотя стоит признать, у Ману это выходило не так обидно и вообще как-то… тепло, что ли. С заботой.
— А я тебе отвечал, что не намерен становиться мучеником не пойми за что. Как видишь, я жив и адекватен.
— Ну-ну. Если ты адекватен — то я певчая канарейка.
— Чрезвычайно похож, — огрызнулся Роне, с удовлетворением отмечая, что снова ощущает пальцами твердость и шероховатость подлокотников. И запах подпаленного пергамента тоже. На сей раз приступ «анестезии», как назвал его бесчувственность Ману, прошел довольно быстро. Правда, снова заболели сломанные ребра и все прочее. А, плевать. — Я тебе говорил, что лучше перестраховаться, чем кусать локти. И я был прав.
Фолиант пробурчал что-то невнятное, вроде «дубина», что Роне проигнорировал.
Он мелкими глотками цедил бренди и размышлял: достаточно ли Дюбрайн волнуется за сумеречную девчонку, чтобы бегом бежать в Валанту, или недостаточно? По всему выходило, что кто не подстраховался — сам дурак.
— Что за очередное зуржье дерьмо ты придумал, Ястреб? Не забывай, что я тебе обещал.
— Ману Одноглазый заботится о моей этичности. Конвент помрет от смеха.
— Не увиливай, а выкладывай.
— Ничего опасного и ничего противозаконного, гнилая ты деревяшка. Так, сущую безделицу.
Судя по саркастическому шелесту страниц, в безделицу Ману не поверил. Зря. На Глухом Маяке нашлось много всякого интересного. В основном интересного чисто с теоретической точки зрения, но и для практики — тоже.
В частности, метод блокировки и перенаправления сигнала дальней связи Роне разработал именно там. На основе кое-каких записей, кое-каких жалоб местных призраков, некоторых странных артефактов… Прежде всего в дело пошел подарочек Паука. Серебряный скорпион оказался универсальным ретранслятором, великолепным уловителем и вообще обладал массой полезных свойств.
Любой нормальный шер отнес бы эту дрянь в Алью Райна и забыл, как страшный сон.
Но не Роне. И не Ману. Вместе они вскрыли дрянь, разъяли плетения, изучили, позволили скорпиону восстановиться — но не совсем в первоначальном виде, а с некоторыми изменениями. И встроили в систему.
Получилось изумительно! Не совсем законно, малость неудобно для обитателей Риль Суардиса, но зато какой научный прорыв!
Отпив еще глоток бренди и покатав его на языке, Роне прислушался к стихийным потокам, пронизывающим башню Рассвета и выходящим за ее пределы. Проследил вниз, до спрятанного в подвале антрацитового алтаря.
Там, надежно скрытый от ищеек Магбезопасности, пульсировал выточенный в форме ладони с растопыренными пальцами базальт с острова Глухого Маяка. На ладони, в фокусе системы, сидел скорпион. Шесть вырезанных в антраците линий терцанга мерцали свежей кровью и окрашивали проходящие сквозь вершины силовые нити тускло-алым. А сами нити тянулись к зеркалу, оплетали его и исчезали в исчерченной рунами бронзовой раме, чтобы вновь появиться у подножия башни Заката — невидимыми и неощутимыми ни для кого, кроме самого Роне. И Ману. Забавно будет когда-нибудь потом, лет через сто, написать диссертацию по системам глушения и перенаправления связи, и поставить соавтором Ману Бодхисаттву.
Да только ради того, чтобы увидеть лица замшелых пней, стоит прожить эти сто лет!
Мысль о том, что Дайму бы такая шутка наверняка понравилась, Роне отогнал, как несущественную и сбивающую настрой. Потом, когда Дайм приедет, они поговорят, все выяснят и… Да нет же! Не сможет Дюбрайн отказаться от свободы и могущества. Просто не сможет. А без Роне он не получит ни того, ни другого.
Вынырнув из системы глушения связи, Роне несколько раз глубоко вздохнул и одним глотком допил бренди. Приятно сознавать, что тебе удалось хоть в чем-то превзойти учителя. Вряд ли даже Паук смог бы так изящно отрезать от внешнего мира обладающего несоразмерной силой Линзы шеру-дуо, пусть даже такую наивную и неумелую, как Шуалейда. Но если каждый раз, когда Дюбрайн пытается с ней связаться, система будет поглощать столько энергии, никаких рабов не хватит!
Роне еще раз взглянул сквозь три каменных перекрытия на привязанного к высокому столу рядом с алтарем мертвого каторжника и последнюю каплю крови, зависшую над северной вершиной терцанга, и нехотя поднялся.
— Эйты, — велел он вполголоса. — Давай свежего.
Пока немертвый слуга выносил из кладовки погруженного в стазис смертника, привязывал на место использованного и ланцетом вскрывал ему вену на запястье, чтобы кровь вытекала медленно, Роне спустился в подвал. Ножками-ножками. От быстрых способов передвижения пока тоже пришлось отказаться, чтобы не очутиться вместо собственного кресла где-нибудь в жерле вулкана на Потустороннем континенте.
Ману слетел за ним следом и завис рядом. И когда свежая кровь заполнила желобки, раскрылся на последних страницах. Сделанные на острове Глухого Маяка записи едва заметно засветились, и Роне начал нараспев читать вербальную формулу.
Через несколько минут, оставив ключу порцию энергии на трое суток, Роне жестом велел фолианту отправляться обратно и сам пошел к лестнице. Ману недовольно зашелестел страницами и облетел вокруг истекающего кровью и страхом раба.
— Хоть слово о том, что убийство разрушает мою психику… — предупреждающе прошипел Роне.
— Не путай меня с проповедником, Ястреб. Я сказал один раз, кто пропустил мимо ушей, сам себе зеленый гоблин. Лучше обрати внимание, как быстро он теряет кровь. При таком неэффективном использовании ресурса приговоренных из Гнилого Мешка надолго не хватит.
— Вот мне нечем заняться, только каторжан экономить!
— Неужели есть чем? — хмыкнул Ману. — А, ну конечно, ты же теперь живешь в столице, ведешь светскую жизнь… Стихи будет писать? Ежедневно вызывать куафера и четырежды в день менять наряды? Тогда уж посети лавку волшебных притираний и купи пудру, о светоч куртуазности.
Роне в ответ лишь злобно зашипел.
За полмесяца он возненавидел Риль Суардис и его временную хозяйку, Ристану. Дорвавшись до власти, она стала невыносима. Постоянно чего-то требовала, снова требовала и опять требовала! И что самое неприятное, ему с каждым разом все сложнее было выжимать из себя страсть.
Не выжималась.
Если только перед «ночью любви» подстеречь Шуалейду и обменяться с ней парочкой колкостей… Тогда — да. Страсти было хоть отбавляй. До тех пор, пока ему удавалось представлять на месте Ристаны ее младшую сестру.
— И не забудь нанять учителя танцев. Изящнее надо быть, изысканнее, вот бери пример…
Роне зарычал.
Ману заржал и сотворил крайне достоверное изображение Роне в узких полосатых штанах, бежево-золотом сюртуке с пышными фалдами, с тросточкой и локонами, при этом — выписывающего ногами замысловатые модные кренделя. Рядом с ним проступила из воздуха томная и пышная дева, похожая на младшую девицу Ландеха, обмахнулась веером, сделала глазками.
Роне чуть не стошнило. Омерзительно! Просто омерзительно! Чтобы темный шер из старинного огненного рода опустился до такого?! Никогда! Ни за что! И на завтрашнем балу он не появится. У него дела. Важные государственные дела. Надо… да, надо немедленно заняться повышением эффективности чего угодно, только не вот это вот.
— Ладно, уговорил. Займемся экспериментами, — буркнул Роне, взмахом руки удаляя художества Ману.
— А еще кое-кто обещал раздобыть для меня подходящее тело, — напомнил Ману, чем заставил Роне скривиться.
Тел было — завались. Молодых и старых, мужских и женских, красивых и уродливых. Одна проблема, все они были неподходящими. Потому что становиться бездарным Ману не хотел, да и не смог бы. Долгая блокировка дара сводит шера с ума и убивает. В случае же Ману умирали тела, в которые он пытался вселиться. Не выдерживали напора стихий, сгорали. В смысле, нервная система сгорала. В самом удачном случае, когда Роне использовал тело шера третьей нижней категории, эксперимент продлился целых полчаса.
Ману утверждал, что если шер даже третьей нижней категории отдаст свое тело добровольно, то все получится. При условии проведения нужных ритуалов, помощи сильного некроманта и прочая, прочая. Но вот беда. Ни один шер как-то не стремился отдать свое живое тело на нужды науки, а самому отправиться на внеплановое перерождение. Однако Роне не терял надежды найти добровольца. Или же кого-то убедить. О, он умел быть очень убедительным.
Правда, убедить Ману воспользоваться выведенным в пробирке гомункулом или неорганическим конструктом наподобие подаренного Пауком скорпиона ему пока не удалось. Но куда торопиться-то?
Тут он лукавил. Торопиться стоило. Он завис на слишком хрупкой грани между жизнью и смертью, и любая шисова случайность могла его убить окончательно. Или, что намного хуже — не убить, а завершить преобразование в нежить.
Роне даже было отчасти любопытно, какая именно нежить из него получится. Не настолько, чтобы сделать это на самом деле, просто… Просто лучше думать о чем угодно, только не о холодной отстраненности Дайма. Единственного, дери его семь екаев, друга. Того, кому Роне без сомнений и колебаний отдал собственное сердце.
Вот хоть о гадкой девчонке, которая наотрез отказывалась принимать его ухаживания. Игнорировала. Сбегала. Загораживалась от него то своей дикой рыжей ире, то капитаном Герашаном, то вовсе юным бароном Наба. Своим официальным фаворитом.
Как? Роне не мог понять, как ей вообще в голову пришло предпочесть ему, огненному шеру, этого мальчишку с жалкой каплей дара?!
Но ничего. Она скоро поймет свою ошибку. И придет к нему сама. За помощью. Потому что больше-то не к кому. А для этого всего и надо, что немного подтолкнуть и так расшатанную смертью отца, ненавистью старшей сестры и подростковым гормональным бунтом психику короля. Ни в коем случае не нарушая Первого Закона Империи и клятв, принесенных Конвенту.
— Ману, — позвал Роне. — Ты спрашивал, что за ерунду я придумал? Сейчас увидишь. Даже поможешь.
— Я помогу? Ты меня с кем-то спутал, Ястреб.
— С дохлой книженцией, пятьсот лет мечтающей вернуться в ряды живых? — парировал Роне.
— Хиссово ты отродье, — безобразно довольно отозвался Ману. — Выкладывай.
— Умеешь ли ты наводить порчу, друг мой Ману?
Фолиант презрительно зашелестел страницами, объясняя всю антинаучность подобной чуши.
— Наш многомудрый Конвент тоже не верит в сглаз и порчу. А зря. То, что не под силу сделать дипломированному магистру, легко удается деревенской бабке. Потому что это вопрос веры, друг мой Ману.
— Когда ты начинаешь рассуждать о вере, мне становится страшно, Ястреб.
— Кажется, я раньше о вере и не рассуждал?
— Вот как раз раньше… А, не будем о старом добром времени. Итак, ты намереваешься навести порчу на… кого?
— Не угадал. Порчу будешь наводить ты. Ты — не подданный империи, не служащий Конвента и вообще давно умер.
— Твоя логика безупречна, — хмыкнул Ману. — И как же я, по-твоему, буду ее наводить? И на кого?
— На наше юное величество, разумеется. Итак… Эйты, самопишущее перо!
Требуемое было подано тут же. А фолиант подставил пустую страницу. Еще бы не подставил! Истинный ученый никогда не откажется от эксперимента.
— А теперь читай вслух, — закончив писать короткие строчки, велел Роне.
— Морок и подлость, слабость и муть, глупость с тоскою окрасят твой путь, куда б ты не шел, не летел и не плыл, себя ты, Суардис, сегодня забыл, — прочитал Ману кривые стишки и выразительности ради добавил от себя: — Бу-у!
Видимый эфир не колыхнулся, ни одна сторожевая нить, оплетающая спящего короля, не дрогнула. Только ключ на алтаре Хисса запульсировал чуть быстрее, повеяло запахом старой мертвечины, а луна, сквозь ветви эвкалипта заглянувшая в окно, подмигнула: правильным путем идешь, сын ночи.
— Тьфу ты, проклятая кровь! — выругался Роне, стряхивая наваждение. — Ну и дрянь.
— Полнейшая дрянь, — согласился Ману, принявший форму человека. Прозрачного и сидящего в воображаемом кресле, но кого это волнует? С ним хотя бы можно поговорить. — И как мы узнаем, сработало или нет?
— Легко. Если на днях Герашан помчится отправлять внеочередной отчет, а Шуалейда придет ко мне — значит, все сработало. Ну и… ты в подростковом возрасте дурил, признайся?
— В двенадцать я писал свою первую диссертацию. Если это сойдет за дурь, то — да, несомненно.
— Да уж, кого я спрашиваю. Ты мастер этого дела, — хмыкнул Роне и отвесил призраку поклон.
— Надеюсь, сработает. Хотя, Ястреб, куда проще было бы сказать прямо. Вряд ли Шуалейда откажет тебе в помощи.
Роне скривился. Просить избалованную, капризную девчонку о помощи? Ему, почти шеру-зеро?! Да никогда! Тем более что она откажет. Уж если она отказалась от триады, обещающей легендарную мощь, просто потому что в этом проклятом мире не принято доверять темным шерам! И вместо помощи он получит насмешки. Или же она просто воспользуется оказией и добьет его.
Он бы — добил.
М-да.
Так что единственный вариант — чтобы просила она. А он, так уж и быть, ей помог. В обмен на сущую малость — ее в его постели. Естественного обмена энергией через сексуально-эмоциональный контакт ему хватит. Она даже и не заметит, что было что-то еще. И чем скорее она придет к нему, тем лучше. Не факт, что он дотянет в здравом рассудке до приезда Дюбрайна. И не факт, что решится рассказать ему правду.
— Кардалонского, друг мой Ману? — отмахнувшись от неприятных мыслей, предложил Роне.
— Почему бы и нет, — пожал плечами тот. — Выпьем за успех твоего безумного предприятия.
— Нашего безумного предприятия, — поправил его Роне.
И привычно задержал дыхание, утишая приступ рвущей на части боли. Чужое сердце выбрало именно этот момент, чтобы сократиться и подтолкнуть Хиссову смесь, текущую в его жилах вместо крови.