Мария Ивановна Путятина была замужем за дворцовым комендантом Царского Села генералом Путятиным, представителем одного из старейших в России аристократических родов, а за два месяца до октябрьского переворота 1917 года стала вдобавок свекровью великой княгини Марии Павловны (внучки Александра II и племянницы Александра Ш): разойдясь с герцогом Седерманландским, Мария Павловна обвенчалась в Павловском дворце с князем Сергеем Михайловичем Путятиным и вместе с ним уехала в эмиграцию. Осенью 1921 года в Париже великая княгиня Мария Павловна впервые взялась (за четверть цены) вышить шелковую блузку для ателье своей парижской знакомой, возлюбленной великого князя Дмитрия Павловича знаменитой Коко Шанель, и вскоре после первой своей удачи открыла собственный дом модной вышивки «Китмир», где ее правой рукой стала ее 52-летняя свекровь княгиня Путятина, помогавшая ей в ту пору во всем. Надо отметить, что русские аристократки проявили в тяжких условиях эмиграции, ссылки или российской разрухи куда больше трудолюбия, повседневного героизма, практического смысла и сметки, чем иные из состоятельных некогда интеллигенток (вроде Н. Петровской, М. Цветаевой, А. Ахматовой, Н. Крупской, Н. Берберовой и др.). Как Вы, может, помните, Марина Цветаева совершенно трагически жаловалась в письмах, что ее юной дочери приходится «пришивать ухи» зайцам в игрушечной мастерской, а ей самой – убирать за собой, за собственным сыном и даже иногда за мужем. Аристократки шили и не жаловались, и не просили пособий, а мужья их батрачили за баранкой такси.

В 20-е годы княгиня М. И. Путятина открыла в Париже собственное шляпное дело. Ее дом «Шапка» (в котором ведущей манекенщицей была княгиня Трубецкая) имел свой магазин и в Лондоне, где приказчицей была Елизавета Зиновьева (урожденная княжна Голицына).

В старости княгиня Мария Ивановна Путятина жила в Русском доме в Сент-Женевьев. Из двух тамошних священников она выбрала в духовники о. Бориса Старка, который объяснял это позднее «снобизмом» бывшей свекрови великой княгини: «Я пользовался особой симпатией княгини Марии Ивановны. Во-первых, я сын адмирала, а ее муж тоже был адмиралом Дворцового Экипажа, во-вторых, многое в моем мировоззрении ей импонировало, и из снобизма она, как и многие другие обитатели Русского Дома, отдавала предпочтение мне, а не настоятелю – чудесному о. Льву. Его находили слишком простым…»

Однако позднее идиллическим отношениям о. Бориса со старыми пансионерами-аристократами вдруг пришел конец. Выяснилось, что о. Борис является не только ярым приверженцем Московской патрархии, но и «советским патриотом», взявшим московский паспорт и собравшимся назад, на родину, в сталинскую Россию. Немощные старики проявили вдруг (в отличие от всего либерального Парижа) упрямую несговорчивость и принципиальность. Княгиня Путятина сообщила о. Борису, что больше не может ему исповедоваться, и облекла свое обидное сообщение в полушутливую форму: «Вы теперь будете все мои самые интимные грехи доносить в ГПУ!»

Глубоко уязвленный о. Борис ответил шуткой, которая нравилась ему и полвека спустя, ибо он воспроизвел ее в своих мемуарах:

«Я ей ответил: “Знаете, княгиня, если бы Вам было 18 лет, то, может быть, Ваши интимные грехи кого-нибудь в ГПУ и заинтересовали бы, но Вы ведь не скрываете того, что Вам уже за 80, а в таком возрасте ни интимные, ни какие другие грехи Ваши уж никого не заинтересуют”». (Шутка, на мой взгляд, не просто безъюморна, но и груба: в возрасте княгини Путятиной безродная И. Одоевцева вдруг стала желанной невестой интеллектуала-писателя – что знаем мы о любви?). Может, старых аристократов не убедила шутка о. Старка. А может, они лучше, чем наивный советофил о. Борис, были знакомы с практикой ГПУ. Так или иначе, на исповедь к о. Старку они больше не ходили, и он с обидой (так ничего и не поняв) сообщал об этом полвека спустя: «исповедоваться она у меня перестала. Для группы «ультра» стал приезжать священник юрисдикции собора с ул. Дарю».