Никогда, ни прежде, ни потом, не приходилось мне держать в ладони ничего одновременно столь могучего и столь хрупкого. Колибри была горячая и отчаянно живая, но не могла пошевелиться. Просто удивительно, насколько она была горячая! Я знал, что для существа с таким быстрым обменом веществ высокая температура тела – норма, но я впервые держал в руках настолько горячее создание. Я уставился на птичку, загипнотизированный изумрудным блеском ее крыльев и темно-красным горлышком. И еще я чувствовал биение ее сердца – такое быстрое, что казалось, будто в моих ладонях вибрирует игрушечный электродвигатель.

Шел четвертый год моего обучения в колледже, и я проходил практику по ветеринарии мелких животных в одной из клиник. И тут примчался клиент с этой красногорлой колибри – они нашли ее, точнее, его (то, что это самец, стало ясно как раз по рубиновому горлышку) у себя в патио. Птица была крохотная и слишком легкая, чтобы ее можно было взвесить на имеющихся у нас весах, но по нашим прикидкам, весила она грамма четыре, то есть как восемь-двенадцать изюминок. Как следствие, внешний осмотр пациента получился, мягко говоря, поверхностным. Двое интернов, один сотрудник клиники и дюжина студентов по очереди осторожно брали птичку в руки и разглядывали ее, ахая и охая от того, какая она горячая и красивая. В итоге консилиум постановил, что пациент врезался в окно и повредил голову. То ли его просто сильно оглушило при ударе, то ли парализовало – это оставалось неясным. Зато было ясно, что он умрет, если мы его не накормим. Из-за своего безумно быстрого обмена веществ колибри в состоянии стресса могут умереть от голода в течение часа. Мне поручили кормить его и поддерживать в нем жизнь, пока остальные занимаются предположительно более понятными кошками и собаками.

Я нашел табурет в тихом уголке смотровой и приступил к своей микроскопической задаче. Я снова внимательно оглядел пациента, пощупал его крылышки и лапки в надежде обнаружить что-то такое, что все упустили. Но, похоже, внешне он был в полном порядке. Он смотрел на меня блестящими черными глазками, и я представлял, как ему страшно, однако ничем не мог его успокоить. Я положил его в черную коробку и отправился на поиски кое-каких инструментов и концентрированного раствора декстрозы (то есть сахара). Потом я попросил фельдшерицу подержать пациента и капнул ему на кончик клюва раствор, но пациент не шелохнулся. Просто лежал и смотрел на меня. Тогда я осторожно приоткрыл его длинный гладкий клюв и вытащил оттуда длинный розовый язычок, тонкий, как ниточка. Я думал, что язычок, спрятанный в клюве колибри, хранится там свернутый, как рулонные жалюзи (ничего подобного!). Я обмакнул язычок в раствор декстрозы, и вдруг он принялся мелькать. Колибри пил! Это было первое его движение с тех пор, как его принесли. Когда он вроде бы напился, я снова взял его в ладонь и стал думать, чем бы ему еще помочь.

Когда колибри принесли, наша профессор была у себя в офисе, а теперь вернулась и подошла посмотреть, чем я занимаюсь.

– Филипп, мне правда очень жаль, но он умрет, что бы вы ни делали.

Она произнесла это участливо, и я понимал, что, скорее всего, она права, но смысл ее слов упорно не совмещался у меня в голове с вызывающе яркой силой жизни, лежавшей на ладони.

– Но продолжайте делать то, что делаете. Кормите его примерно каждые десять минут. Держите его в тепле. И не подпускайте близко кошек. – Она улыбнулась и пошла помогать другим студентам с их пациентами.

Я покормил колибри еще три или четыре раза. Каждый раз я приоткрывал ему клюв и осторожно доставал язык, и каждый раз он несколько секунд жадно пил и замирал снова. Когда он попил в последний раз, на его глазах вдруг показалось полупрозрачное третье веко, до этого незаметное, и все кончилось. Колибри умер. Он оставался по-прежнему горячим, но сердце его больше не вибрировало, и он обмяк.

Подошли мои однокурсники и стали подшучивать надо мной, мол, зачем я убил колибри и как у меня рука поднялась на такое прекрасное создание. Я смеялся вместе с ними, но мне было грустно. Я не плакал, но мне было ужасно жаль его, и даже сейчас, почти три десятка лет спустя, я вспоминаю этого колибри со смесью изумления и печали.