На следующее утро возле овина выстроился отряд, одетый столь разнообразно, что не поймешь: то ли лагерники, то ли партизаны. У кого на голове треух, у кого вязаный подшлемник, на ком ватник, на ком драный тулупчик, а на ногах грубые, с нашивками, латками сапоги, чуни и валенки. У одного из пленных на валенках берестяные калоши. И все в разномастных рукавицах.

Лишь один полковник Бульбах был все в той же своей форменой шинели, но из нее проглядывала старая овчинная душегрейка, а на ногах вместо щегольских офицерских, но дырявых сапог – подшитые толстой дратвой валенки на войлочной подошве. И фуражка перевязана толстым, домашней вязки шарфом.

Вымытый, накормленный, довольный Чумаченко удовлетворенно оглядел это разношерстное войско, покрутил свой буденновский ус:

– Ну вот! Хоть на людей похожи!.. – И доложил подошедшему с палочкой Анохину: – Так что, товарищ командир, семнадцать в строю, кроме трех сильно простуженных. Те в баньке отдыхают. С конвоиром…

– Хорошо. Пускай полежат пока… А наша первейшая задача: починить овин. Чтоб было сухо и тепло. И перейдем, как и положено, на казарменное положение. Объясните им…

– Как же я объясню им, чертям немым? – недоуменно спросил Чумаченко.

– А очень даже просто. Учитесь. – Анохин подозвал стоящего неподалеку полковника, показал ему на овин, на его крышу: – Надо… ремонт. Репарирен… Дах! Варм! Кюхе!

– Ферштейн, – полковник вытянулся и взял под козырек, и в том же духе спросил: – Инструмент?

– Подумаем! – заверил полковника Анохин, весьма приободрившийся после бани, горячей еды и свежего белья. – Будет вам инструмент.

– Ловко вы с ними, Емельян Прокофьич! – восхитился Чумаченко. – Прям этот… полироль, что ли?

– По… Полиглот! – поправил Чумаченка Анохин.

– Ну, нехай полиглот. А только где мы им этот инструмент найдем. Они ж сами видели, он в болоте утоп… Издеваются, заразы!

– Я сказал: подумаем. А если подумаем, обязательно что-то да придумаем.

– Ясненько. Как сказал товарищ Сталин, нет таких крепостей… Кстати, все хотел вас спросить: вы член партии?

– А что, это сейчас относится к делу? – сухо спросил Анохин.

– Я просто так. Из любопытства. Все ж таки одно дело делаем. Государственной важности.

– Вот и давайте его исполнять. Дело государственной важности.

Анохин посмотрел на Бульбаха, который продолжал ждать не то инструмента, не то приказа, чтобы заняться делом.

– Вы вот что, полковник! – обратился Анохин к Бульбаху. – Вы пока малость приберитесь в овине… как это по-вашему… заубер, что ли?

– Я, я! Заубер!.. Гут! Аллес ферштанден! – полковник даже обрадовался тому, что понял Анохина, вернее даже тому, что лейтенант припоминает какие-то немецкие слова и, возможно, в будущем они сумеют преодолеть языковой барьер.

И тут же повернулся к своим солдатам, отдал им приказания. Те четко, едва ли не строевым шагом, отправились в овин, и уже через несколько минут из двери и узких окон разгромленного строения повалила пыль.

Увидев у овина Северьяныча, Анохин обратился к нему:

– Что хотел у вас спросить, отец!

Северьяныч вытянулся. Впервые у них в деревне появился Герой Советского Союза. Старик только сейчас осознал это полностью.

– Весь наш строительный инструмент утоп в болоте. Может, подскажете, кто из ваших мастеровых мужиков мог бы с нами кое-чем поделиться. Ну, там топорами, двуручными пилами, лопатами. На первое время это для нас самое важное. Иначе застопорится работа.

– Понял вас! Как же! Без струменту, как говорится, и вошь не убьешь. Н-да, – Северьяныч помолчал, что-то прикидывая, должно быть, перебирал в памяти деревенских умельцев, у которых можно было бы разжиться необходимым. Лицо его становилось все скучнее. Наконец, он со вздохом сказал: – Заковыристый вопрос. Не дадут.

– Да что им сделается, тем же топорам! – возмутился Чумаченко.

– И я такой мнении. Но северный наш мужик прижимистый. Платили б вы, к примеру, мукой, крупами какими или, на крайность, деньгами, тады б как-то сошлись. А за бесплатно… Возьми, к примеру, Африкана. Золоты руки, такой мастер. У него того струмента, как орехов на кедраче. А не даст.

– Даст – не даст, чего гадать! Пошли к Африкану.

…Дом у Африкана был один из лучших в деревне. Сразу видно, здесь живет хороший деревянных дел мастер. Наличники на окнах были резные, узорчатые. На крыше вертелся флюгер в виде петуха.

И в избе у Африкана была целая мастерская. Самодельный токарный станок с педалью. На стенах – стамески, молотки, коловороты. И с пяток топоров, отточенных до серебра.

– Топор, парень, у нас вторая душа, во как! – пояснил Африкан. – Где помор, там и топор. Без него как?… Не тот вор, что свинью спер, а тот вор, что унес топор! Не нами сказано!

– Где топор, там и помор, – поддакнул Анохин, проявляя дипломатический такт.

– Два топора нам уже дали, – нажал на Африкана Чумаченко. – Совестливые люди…

– То рази топоры? Так, изделия. А настоящий топор, что жена в дому. Да что там! Душа – вот что такое топор. А эти ваши немые что понимают в топорах? Спортят!

– Спортят! – неожиданно согласился Анохин. – Они ж не столяра, не плотники.

– Во! – обрадовался поддержке Африкан. – Разве можно немым такое художество в руки? Я има и броюсь, и ложки выстругаю. Чего хошь!

– Мне вот ногу спортили! – выставил свой неуклюже зашитый сапог лейтенант. – А я… это… должен об них заботиться. Нога, она, как думаешь, важнее топора?

– Это с какой стороны на топор смотреть, – нахмурился мастер, подыскивая противодоводы.

Чумаченко слегка толкнул Анохина плечом: мол, не мешай, я сам им сейчас займусь, уговорю.

– Между прочим, – наклонился он к волосатому уху Африкана, доверительно зашептал: – Эта вышка есть найважнейший секретный объект. Я лично сам слыхал, как генералы промеж собою говорили, что тем, кто особо поспособствует… того на всю страну… в приказ, понял? – старшина выставил вверх палец. – А может, даже и боле того!

– Боле? – переспросил Африкан. – Это в каком понимании?

– Не знаю. Генеральское дело… Ну, может, туда, в Кремль. А? Отблагодарить!

Чумаченко смотрел на Африкана с особым значением.

– Вона куда!.. – мастер почесал затылок. – Это, конечно, польщение. Но нам туда не с руки. Больно высоко.

Анохин понял: старика не уломать.

– Ну что ж… Ладно, – огорченно сказал он. – А я уж думал вас мастером по деревянным работам назначить. Чтоб показали всей Европе, отчего русские войну выигрывают. Для урока.

Бросив последний взгляд на топоры с серебрящимися лезвиями, он вслед за Чумаченко и Северьянычем вышел из избы.

– А чо я говорил, – пробормотал Северьяныч. – Надо б на него каку бумагу, чтоб расстреляли по законам военного времени.

– Помолчал бы, отец. И без твоих слов тошно, – угрюмо сказал Анохин.

Вернулись к овину, где пленные под командованием Бульбаха зачищали помещение. Тащили и складывали в кучи какие-то старые доски, нападавшие с прохудившейся крыши осиновые лемеха, вываливали на улицу куски глины и кирпича.

Северьяныч тут же включился в работу, как регулировщик на перекрестке, стал безмолвно командовать, что куда выносить, где что складывать. Очистили от мусора площадку, на которой когда-то стояла печь.

Отыскав в толпе деревенских ротозеев, стоявших в проеме большой амбарной двери, бобыля Калистрата, подошел к нему:

– Приступай, Калистрат. Печь – это по твоей епархии.

Калистрат, больше известный в деревне как печник, деловито осмотрел площадку, ногой столкнул с нее еще неубранные куски глины и, несколько мгновений задумчиво помолчав, скомандовал пленным:

– Воду, кирпич, глину!

Те его не поняли. Тогда он взял за руки двух немцев, что посильнее, вывел на улицу, указал глазами на сани. Сам, опираясь на ломик, как на посох, пошел впереди, за ним немцы потащили сани. Дошли до старой разрушенной кузни, из-под снега торчали лишь остатки ее стен. Калистрат осторожными ударами ломика отколол от куска стены несколько кирпичей, счистил с них глину, положил на сани. И отдал ломик одному из немцев, блестя единственным слезящимся глазом.

– Ферштей?

– Я, я, натюрлих!

– Снизу их подбивай. Снизу. Не ломай. Во как! Понял?

– Я, я! Аллес ферштеен!

– Эти кирпичи сюда водой были завезены, заводские, с самого Меженска. Покрепче гранита.

Немцы стали аккуратно отколупывать кирпичи, каждый очищали и складывали на сани.

Калистрат какое-то время понаблюдал и пошел назад, к овину. По пути к нему пристроился Мыскин.

– Что это у вас так разбито, будто война прошла? – спросил он. – И мельница порушена, и это… кузня, что ли?

– Раскулачивали, – пояснил Калистрат. – Почитай, та же война. Богатеев давили. У кого мельница, у кого кузня, у кого лесопилка…

– Много, что ль, у вас кулаков было?

– Да почитай что вся деревня. В избах по три семьи. Сынов не отделяли. Семь-восемь коров на хозяйстве, пяток лошадей. Сплуататоры! Их, стал быть, и давили. А чего получилось? Все обнищали, и которы бедны, и которы богаты. Иные из богатеев в Архангельск нищенствовать ходили.

– Ты, выходит, тоже из богатеев?

– Не! Мне повезло. Мы в аккурат перед колефтивизацией погорели. Все сгорело, и дом, и барахло, и скот. Плакали, и не пояснилось спервой, что повезло несказанно. Нас в бедняки записали. Как где како собрание – в президим сажали. Хотели однова даже вожжом исделать.

– Кем?

– Ну, вожжать людей, сперва к социализьму, – Калистрат понизил голос до шепота, – а потом, может, и дальше, сам понимаешь куда. Небось грамотный.

Мыскин закурил. Предложил папиросу Калистрату. Тот критически повертел ее в руках, хмыкнул.

– Городское курево. На две затяжки.

Однако тоже запыхтел городским дымком.

Мимо них прошли немцы с санями, нагруженными кирпичом.

– Ну, прощевай, мил человек. Пойду печь сотворять.

И Калистрат торопливо пошел вслед за санями, стал подталкивать их, помогая немцам.

Пока печник отсутствовал, немцы под руководством Северьяныча наколотили в большом железном корыте глину, подливая горячую воду из казана.

Калистрат по четырем углам уложил кирпичи, отмечая границы старой печи. И, словно кого-то догоняя, бросился торопливо выкладывать первый ряд. Закрепил кирпичи тестом из глины. Затем выгнал второй ряд… третий…

– Будет печь – полдела с плеч! – весело подбадривал Калистрата Северьяныч. – Печь, что мать, где наелся, там и спать.

Анохин с Чумаченко тоже стояли здесь же, наблюдали, как споро и грамотно кладет печь Калистрат.

– На века будет печь, – сказал Чумаченко. – Ежели успеем к вечеру крышу сладить да соломки подвезти, переведем наших немцев на казарменное положение.

– Да уж лучше, чем по баням, – согласился Анохин.

– И я про то… Хороший народ северный. Простой. Снаружи вроде камень, а в сердце сметана. – Чумаченко усмехнулся в усы, толкнул в бок Анохина. – Как вы с той девахой, сладили?

Анохин не ответил, отошел от Чумаченко.

В овин набивалось все больше народу, смотрели не за тем, как работает Калистрат. Его они знали. Интересно было понаблюдать, как ведут себя немцы. Здесь оценивали людей по труду.

Немцы же торопливо и тщательно убирали овин и за овином. Хоть кусками, но застеклили окна. Стали крыть крышу.

Ганс, работавший наверху, на самом коньке, увидел Феонию, приподнялся и стоял там, ловко балансируя, показывая свое молодечество.

– Гляди, выхваляется, – заметила Евдокия. – Неробелый немчура…

– Усердный народ, ловкий, – согласилась Феония, оценив цирковые трюки Ганса. – Не сорвался бы!

– Жалеешь?

– Человек все же, хоть и немец.

– Человек, говоришь? – сердито сказала Евдокия. – А сколь такие вот наших на войне переторкали… Несчетно!

– Гибельный народ, согласна, – не стала спорить Феония. – Но в работе, ничего не скажешь, ловкие. Аккуратисты. Ишь как вокруг овина вылизали!

Они вновь вернулись в овин. Калистрат уже выкладывал дымоход, который тянулся к небольшому отверстию на крыше.

Анохин, неотрывно наблюдавший за кладкой печи, на минутку ушел в дальний угол, в темень. Отставил палку, расстегнул шинель, достал уполовиненую бутылку с самогоном, дар Чумаченко. Сделал несколько глотков, поморщился, занюхал рукавом. Хотел было спрятать бутылку. Сверкнули и звякнули на груди награды. Он остановился, подумал. Сделал еще глоток. Лицо его повеселело. Он вновь запахнул шинель и вышел на освещенное место, где сгрудились, помимо немцев, еще человек двадцать деревенских зевак. И впереди всех на своем «кону» восседал безногий Игнашка.

– Ну во! – удовлетворенно сказал Северьяныч, когда Калистрат спустился с деревянных козел и стал мыть руки в бадейке. – И погреться, и просушиться, и картоху сварить… Хоть и наспех, да не на смех. Надо бы ее, конечно, просушить по-тихому, да времени нет. На наш век хватит.

Он стал кидать в печь дощечки, щепу, всякий дровяной мусор. В печи вспыхнул первый огонек, жадно набросился на щепки. Дым сначала попер из зева, но потом, по мере разогрева, втянулся и поплыл куда надо.

И тут разгоряченная Палашка втащила за собой в овин свою божатку, бабку Лукерью.

– Товарищ командер! – заметно осмелев, обратилась она к Анохину. – Погодите, не раздувайте печь! Сперва надо овинника зашептать, улестить.

– Да ты что, Пелагея! – удивился Анохин. – Какого еще овинника?

– Дедушко такой махонький. Он с первым огоньком в печи заселяется и там живет. Не задобрить – пожгет или еще чего. А вам вышку строить. Шутко ль? С добром бы надобно!

– Что за ерунда! – вступил в разговор Чумаченко. – Прямо это… как его…

– У вас свой устав, у нас другой, – упрямо возразила девушка.

Анохин растерянно отошел в сторонку. Уж очень большие глаза были у Палашки. И красивые.

– Ну что тут скажешь! – усмехнулся Анохин и махнул рукой: – Гасите печь… Зашептывайте.

И пока Калистрат гасил разгоревшийся было огонь, старуха Лукерья, зайдя за печь, в темноту, положила на пол тряпицу, развернула ее. На тряпице лежал оладышек да кусочек сальца. Она сунула все это на под печи и стала нашептывать:

– Овинник-родимик, не будь злой, головешками не кидай, людей не пужай, послужи нонешней зимой, как и допрежь, бывало, служил, снопы сушил, зерно лущил. Зерно на муку, муку на олабушки, на олабушки масло, да дитям в рот. И тебе чуток. Прими, дедушко, олабушек от бедности телесной, от щедрости душевной… Слово сказано, печь от злых духов запечатана. Господи прости!

Немцы с удивлением прислушивались к бормотанию бабки.

Первым о смысле происходящего догадался Бульбах.

– Хейнднишцеремоние! Языческая церемония. Подобное когда-то было и у нас. И мы, тевтоны, тоже тогда задабривали карлика Цвейга… – примерно такие слова сказал полковник своим солдатам.

– Скажите ему, пусть не разговаривает, а то вспугнет дедушку, и он не поселится, – прошептала Палашка Анохину и, заметив на его шинели отсутствие пуговицы, предложила: – Давайте я пуговичку пришью, а то ходите, все равно как и не начальник. Только не на вас, а то пришьетесь памятью… Я быстро. Пока вы тут командуете.

– Абы какая пуговица тут не годится, – притворно строго сказал Чумаченко. – Тут уставная пуговица требуется!

– Каку следует, таку и пришью, – с вызовом ответила Палашка.

Анохин снял с себя шинель и набросил ее на Палашку, поверх тулупчика.

– Не, так не надо. Что люди подумают! – сняв шинель и подхватив ее под мышки, она исчезла.

Расторопный Мыскин тут же принес для командира телогрейку.

Бабка Лукерья перестала наконец шептать свои заклинания, попятилась из запечка.

– Ну вот, – сказала она. – Теперь кидайте в печь дрова, все ладом будет.

И вновь полетели в печь стружки, палки, чурочки. Чумаченко чиркнул зажигалкой. В печи заплясало пламя. Лица собравшихся стали серьезны и радостны. Огонь – жизнь…

Тем временем Палашка у себя в избе торопливо пришила пуговицу, подобранную ею тогда на снегу, почистила и отдраила остальные, подгладила сукно шинели чугунным утюгом.

Накинув на себя шинель, оглядела себя в мутном зеркале. Крутанулась на одной ноге. В расцвете своих семнадцати лет эта голубоглазая северная красотка была уж очень хороша в шинели.

– Ну и ладно! Ну и пусть подумают, – сказала она сама себе.

И так, не снимая шинели с тулупчика, пошла по улице, не обращая внимания на любопытных односельчан. Немцы, латающие наверху крышу, тоже восхищенно смотрели на эту таежную нимфу.

– Ну, так чего люди скажут? – спросил улыбающийся Анохин, принимая в овине свою шинель.

– А пускай! – с вызовом сказала Палашка. – Все «сиротка» да «сиротка»… Только и добра, что старая изба, да и та не моя, а божатки Лукерьи. Ну и что! А я вот такая! Командерская!

– Ну, спасибо! – сказал Анохин, рассматривая шинель. – Где ж ты такую пуговицу раздобыла?

– А это секрет, – улыбнулась она.

Чумаченко подкрутил ус и тоже усмехнулся. Понимающе покачал головой.

В печи во всю гудело пламя. По овину растекалось тепло. Немцы вновь вернулись к прерванной работе. Конопатили сруб, тесали жерди для нар, навешивали старые, откуда-то доставленные Северьянычем ворота.

Зрелище кончилось. Деревенские жители постепенно расходились. Лукерья и Палашка тоже покинули овин. Медленно шли домой по хрустящему снегу.

– Скажи, божатка, а чо он на меня не глядит? Я на него гляжу, а он глаза отводит. Может, серчает за что?

– Ой, Палаша! Поруха да присуха рядом ходят… Видать, присушивается он до тебя, а на себя за то серчает.

Девушка улыбнулась чему-то своему.

– Присушивается, – повторила она понравившееся ей слово.

…Короткий день клонился к вечеру, но немцы продолжали работать. Знали, что делают для себя. Тщательно конопатили стены. Северьяныч, весь ушедший в руководство и даже получающий от этого некое удовлетворение, показывал немцам, как лучше подвертывать конопать.

Ганс и Петер и еще двое немцев работали на крыше, меняли старую, потрескавшуюся от жары и морозов осиновую дранку.

– Мадам! Фрау! – заметив Феонию, окликнул ее сверху Ганс. – Битте! Дай-дай! – он указал на лежащие у стены овина пачки дранки.

Феония поднялась по приставной лестнице, протянула ему пачку дранки.

– Па-сип, – принимая дранку, поблагодарил Ганс и затем шутливо перехватил руку Феонии, потянул ее наверх. И все четверо пленных захохотали.

– Пусти руку, кобель, – озлилась Феония.

– Помогайт! Цу цвай… два… ист гут! – Ганс говорил еще какие-то слова, но Феония поняла все это по-своему.

– Не шибко улещивай! – все так же зло сказала она. – А то, неровен час, по физии опять схлопочешь, да еще и на земь полетишь! Да отстань же!

Она спустилась по лестнице на землю. Увидев Анохина и Чумаченко, поправила пальтишко и платок, весело пожаловалась:

– Вы, товарищи командеры, вон того рыжего совсем не кормите. Успел в плену отъесться – ну чистый жеребец.

– А ты, девка, не бойсь! – усмехнулся Чумаченко. – На крыше не снасильничает. Несподручно.

– Меня и на сеновале не снасильничаешь! – в тон Чумаченко ответила Феония.

– Что верно, то верно! – согласился Чумаченко, взглядом оценивая стать этой рослой, пышущей здоровьем бабы.

Выждав, когда Феония удалилась, к Анохину и Чумаченко подошел полковник Бульбах.

– Вир габен нох айн проблем!

– Что там у вас еще за проблема? – насупился Чумаченко, начинающий понимать немцев. – Вышку надо начинать строить, а вы…

– Гроссе проблем… Болшой…

– Ну, излагай!

Полковник торопливо заговорил, видимо, объясняя суть. Но ни Анохин, ни Чумаченко ничего не могли понять. Среди множества слов изредка мелькали узнаваемые «дойчланд», «культуриш», «офин», что, вероятно, означало овин, «зольдатен»…

– Вы бы как-то попонятнее. В несколько слов, – попросил Анохин. – Нихт ферштейн. Проблем? Ну, так и скажи, что за проблема? А то развел целый доклад. Одним словом скажи. Айн ворт!

– Айне ворт? – переспросил Бульбах и, подумав немного, сказал: – Офин – гут. Варм – гут. Клозет – не гут. Нет клозет – дас ист… болшой проблем.

Анохин и Чумаченко переглянулись.

– Насчет сортира, тут он прав, – сказал Анохин. – За месяц-другой они вокруг овина такое сотворят, что потом деревня всю весну будет в дерьме купаться. – И обернулся к Бульбаху: – Предложение правильное. Одобряем… Значит, так! Завтра… морген… будете… как это… бауэн клозет.

– Данке шен… Болшой данке, – поблагодарил полковник и вернулся к овину.

На следующий день к вечеру рядом с овином выросло солидное бревенчатое строение. Под конец Петер и двое его товарищей навесили на проем старую увесистую дверь. Северьяныч с явной грустью притащил в сооружение кипу пожелтевших газет «Колхозная жизнь», где на верхней газете хорошо просматривался крупный заголовок «Жить стало лучше, жить стало веселее»…

Пленные полукругом стояли вокруг завершившейся стройки, но никто не решался войти первым. Наконец, эту обязанность первым решил выполнить Бульбах. Он тщательно закрыл за собой дверь.

Солдаты ждали. Перебрасывались шутками…

Наконец дверь открылась. Полковник встал в дверном проеме и непослушными замерзшими руками попытался застегнуть ширинку. Подул на пальцы, согревая их. Из новой попытки тоже ничего не получилось, и он махнул рукой. Запахнув шинель, пошел к овину.

Пленные дружно зааплодировали полковнику, освятившему своим посещением новый объект.

Бульбах неодобрительно оглядел солдат: разболтались!