После холодной ветреной ночи листья с деревьев почти полностью облетели.

Они гуляли по скверику, загребая ногами желто-коричневый ковер. Худой, в халате, который был затянут матерчатым пояском чуть ли не на груди, Анохин опирался на палку. Саня Шевченко, рослый, с седоватыми висками сердцеед, на котором даже халат сидел почти как фрак, шел степенно и важно, заложив руки за спину. И Толя Пунькин, плотный, круглый, с красным лицом, балагур и, видать, не дурак выпить, горстями зачерпывал листья и осыпал ими товарищей.

На высокое крыльцо госпиталя вышла Любочка, спустилась во двор и с укоризной сказала:

– Шевченко, Пунькин, сколько можно вас искать?

Они развернулись, подошли к медсестре.

– Что случилось, Любочка?

– Вам же завтра на выписку. Зайдите в канцелярию, оформите бумаги… Как дети, ей-богу!

– А я? – растерянно спросил Анохин.

– А тебе, Анохин, физиотерапия, гимнастика, а вечером Соколович будет смотреть.

Шевченко обхватил сестричку за талию:

– Зачем нас разлучаешь, Любочка!

Девушка осторожно, не без кокетства, высвободилась:

– Пустите, Саша! Прям как медведь! – и она вновь взбежала по ступенькам крыльца, предоставляя троим разглядеть сзади ее точеную фигурку.

– А ведь кто-то же на ней женится! – сверкнул глазами Пунькин. – Я уже заранее ревную!

– Да я и женюсь! – сказал Шевченко.

– Опять?

– Что опять?

– Женишься. Ты ж уже во Владимирском госпитале, как я знаю, женился.

– То так. В шутку.

– И дитё – в шутку?

Шевченко нахмурился:

– Ладно, не буду, – вздохнул он и почесал свою густую гриву.

«Какие-то они другие, – подумал Анохин. – Уже бывалые. Разница в пять-шесть лет, а другое поколение. И про любовь у них… все так просто. А я вот если влюблюсь то по-настоящему. На всю жизнь. Без разговоров…»

Вслух он сказал, вздыхая:

– Выписываетесь, да? На фронт? А как же я? Меня вы что, уже вычеркнули?

– Чего торопишься? – спросил утерявший веселый тон Шевченко. – Чем быстрее на фронт, тем быстрее в госпиталь…

– А то и куда подальше, – добавил Пунькин. – Лежи себе, отдыхай!

– Да пошли вы! – вспылил Анохин. – «Отдыхай»! Я тоже кое-какие долги с них хочу получить. С фашистов… Нет, гады вы, а не друзья. Со своими шуточками.

– А нога? – спросил Шевченко.

– Нога почти в порядке. А перевязку мне любая медсестра в части сделает.

– Ну что ж. Помозгуем, – сказал Шевченко. – Не зря ведь говорится: утро вечера мудренее… Кое-какие мысли у меня сесть.

На следующее утро друзья Анохина покидали госпиталь. На Шевченко была почти новенькая щеголеватая шинель с погонами капитана, в руках он держал увесистый фанерный чемоданчик, за плечами ловко сидел «сидор». Старший лейтенант Пунькин нес побывавший в нешуточных передрягах чемодан, крест-накрест перетянутый веревкой. До проходной их проводили несколько медсестричек, в том числе и Любочка. На прощанье они горячо расцеловали Шевченко и Пунькина. Особенно Шевченко. И особенно Любочка. Она единственная даже слегка всплакнула на прощанье.

Они вышли на улицу и неторопливо, даже излишне неторопливо побрели вдоль массивного, старой кирпичной кладки забора. К окнам госпиталя приникли белые лица раненых, с тоской провожая взглядами своих товарищей. Сестрички, взбежав на крыльцо, еще раз помахали им и исчезли. Все!

За госпитальным забором шла другая жизнь. Смеясь, мимо пробежали две девчушки. Проехал грузовик с солдатами. Вдали виднелась старая каланча с остановившимися часами. Над ней кружились вороны. Одна из ворон, заполошно махая крыльями, пыталась усесться на часовую стрелку.

Взгляды у выписавшихся были несколько одичалые. Привычный и обустроенный, как налаженный механизм, мир остался у них за спиной, и им предстояло вновь возвратиться в полузабытую и полную неожиданностей жизнь…

Забор сделал поворот, и они тоже свернули в тихий переулок. Прошли немного, остановились. Шевченко снял фуражку и, потянувшись, положил ее на забор. Закурили. Могучая липа отряхивала с себя последние желтые листья, и они, кружась, падали к их ногам. Неожиданно, словно под порывом ветра, с забора полетела вниз фуражка, и Шевченко едва успел ее подхватить на лету.

Вслед за фуражкой у их ног оказалась палка-костылик. Две руки ухватились за кирпичный забор, а следом показалась и голова Анохина. Он свалился товарищам на руки. Халат его распахнулся, обнажив больничную беспуговичную рубаху и безразмерные кальсоны. Одна нога была босая, другая – в тапочке.

– Хорош! Хоть сейчас на танцы, – измерил его веселым взглядом Шевченко. Рядом с Анохиным он, в своей ладно пригнанной шинели, казался оперным красавцем.

Мимо проехала «эмка». Приятели быстро загородили Анохина от посторонних глаз. Увидев за стеклом подполковника, козырнули.

Едва удалилась машина, Пунькин быстро раскрыл чемодан. Там лежали форма и сапоги Анохина.

– Быстро!.. Быстрее!

Анохин натянул галифе, левый сапог. Затем, намотав портянку, морщась от боли, попробовал надеть правый. Но нога не влезала. Боль пронзила младшего лейтенанта.

– Вот-те клин! – с отчаянием сказал он.

Шевченко достал из своего «сидора» правый сапог намного большего размера и стал помогать Анохину. Пунькин поддерживал страдальца.

– Как ты додумался? – не скрывая радости, спросил Анохин.

– Не я. Любочка, – сказал Шевченко. И твердо добавил: – И все таки! Жив буду, женюсь!

– А Лариска? – спросил Пунькин. – Ты опять?

– Ну ладно, ладно.

Тем временем Анохин надел и застегнул гимнастерку. Звякнули ордена. Ослепительно вспыхнула золотая звезда Героя. Даже товарищи, все давно об Анохине знавшие, при виде Звезды не без зависти поглядели на юного и щуплого своего товарища, в котором вдруг как бы добавилось и росту, и возраста, и стати. И даже маленькая тусклая звездочка младшего лейтенанта на погоне не смогла повлиять на общий блеск.

– Эх, жаль, что лето ушло, – помогая Анохину надеть шинель, со вздохом сказал Пунькин. – Мы бы с тобой рядом прошли как адъютанты. Все самые красивые девочки были бы наши.

– Пустое. Ты ставь разговор на копылья, – осадил его Анохин. – Без документов-то как?

– Эх, Емеля! – снисходительно усмехнулся Шевченко и достал из-за пазухи газетку. В нее были вложены несколько отпечатанных на машинке бумажек. На газетке мелькнуло: «Приказ Верховного Главнокомандующего… Сегодня наши войска…» – Вот! Только без подписи начальника госпиталя. А так все правильно: ранение, лечение, ограниченно годный…

– Почему «ограниченно»? – возмутился Анохин.

– Ну, ты извини, нахал! Стопроцентную липу хочешь? Тебе-то что! А Любочку, если докопаются, могут из госпиталя попереть.

– Ну ладно, – согласился Анохин.

– Во! Начинаешь соображать!.. Пошли, подпись главврача получим, – сказал Пунькин.

В закутке уютного дворика они сгребли со стола и скамейки опавшую с кустов сирени листву, присели.

– А чернила? – спохватился Анохин.

– Химический! – Шевченко показал кончик грифеля. – Тоже, между прочим, Любочка.

Они разложили бумажки на отполированной костяшками домино столешнице. Рядом с «липовой», для сравнения, легла настоящая справка, с подписью начальника госпиталя. Пунькин, достав финку, заострил грифель, плюнул в ладонь, поводил карандашом в лужице слюны, пока та не стала фиолетово-черной. И, сосредоточившись, с напряженным лицом, вдруг сделал молниеносную роспись. Причем до того похожую на подлинную, будто он несколько лет только тем и занимался, что тренировался подделывать одну эту замысловатую закорючку.

– Здорово! – восхитился Анохин. – Настоящий ювелир!

– Ювелир, не ювелир, а бывший гравер, – пояснил Пунькин, довольный признанием таланта. – Не забыли руки работу!

Некоторое время они продолжили сидеть на скамейке. Спешить было некуда – ждать поезда оставалось еще около суток.

– Братцы! А сегодня же в Москве салют, – сказал Пунькин. – Надо бы и нам отметить!

– Причина? – коротко спросил Шевченко.

– Ну как же! Таллин взяли!

– Это правильно. Причина уважительная.

– Мне бы до части поскорее добраться, – тихо произнес Анохин.

– Это – потом. А сперва – праздник. Неужели вот так просто разбежимся – и все? – укоризненно сказал Пунькин. – И потом: Таллин, братские прибалтийские народы…

Анохин вздохнул. При всех своих регалиях он тут младший и по званию, и по возрасту. А, главное, он обязан друзьям. Крепко обязан. Не будь их, он еще не одну неделю болтался бы по госпитальным коридорам.

Шевченко торжественно достал из «сидора» бутылку со спиртом, кусок колбасы, хлеб. Из кармана он извлек завернутый в тряпицу стакан. Глаза Пунькина загорелись. Открыв бутылку, принюхался.

– Эх, в нашем граверном деле спирт был – первое дело. Обязательный элемент… Ну, великий ты человек, Шевченко!

– Не я… Любочка. Я вот…

– Не надо! – прервал его Пунькин и спросил у Анохина: – Ты как, младшой, в смысле спиртного?

– Разливай, – захорохорился Анохин. – Спирт – дело лечебное. Но вообще, я ихний ликер шибко уважаю. В немецких блиндажах, особенно в штабных, всегда ликер находили. А вот шнапс ихний – не то. Горький. Наш самогон и то лучше.

– Привыкай, парень. Оно, это пойло, как наша жизнь – сперва горькая, а потом и ничего, притерпеваешься.

Шевченко налил Анохину полстакана.

– Много! – прикинул Анохин. – Не моя норма.

– Отпей! – приказал Шевченко Пунькину.

Тот сделал деликатный глоток, как бы и не замечая крепости.

Анохин допил остальное и застыл с каменным лицом, обожженный спиртом до самого нутра. Пунькин сунул ему прямо в рот кусок колбасы. Но младший лейтенант отвел его руку.

Шевченко медленными глотками выпил полстакана спирта и, прежде чем закусить, заметил:

– Нет, медицина – большая сила. Вот Любочка…

И осекся.

Анохин все еще никак не мог полной грудью вдохнуть воздух. Привык к одной-двум мензуркам, а тут сразу едва не полстакана.

– Это от наркозу… ослаб, – успокоил его Пунькин. – Сколько раз резали!.. Ешь!

Он стал махать на Анохина фуражкой, приводя его в чувство.

Потом они брели по улице. Анохин шел между Шевченко и Пунькиным и слегка пошатывался. Разболелась нога. Алкоголь, выветриваясь, освобождал место для боли. И оттого хотелось выпить еще.

На их пути оказалась цыганка. У старухи были сверлящие глаза. Она словно выцеливала кого-то и остановила свой взгляд на Анохине.

– Давай, парнишечка, погадаю. Возьми карту. Что было, что будет – все без утайки расскажу.

– Что было – знаю. А что будет…

Цыганка быстро раскинула колоду карт на чемодане. Накрыла «портрет» – короля червей – двумя закрытыми «фортунками», разбросила карты «колодцем».

Анохин взял карту.

Цыганка с интересом поглядывала то на карты, то на молоденького офицера.

– Не дрейфь, Емеля! – подбодрил товарища Пунькин. – Щас выйдет тебе любовь до гроба, блондинка с хорошими харчами и облекательная в смысле фигуры…

Но старуха вдруг нахмурилась:

– До любови погодить надоть, касатики… Выходит тебе, парнишечка, неожиданное известие в казенном дому и дальняя дорога с большими хлопотами, – сказала она Анохину. – И вокруг нехорошо… враги какие-то… то ли будущие, то ли прошлые. Видишь, какая шестерка пик, перевертышем, рядом с восьмеркой треф… И все в ближний час.

– Какие еще враги! – загалдели оба напарника Анохина. – Мы уже нахлебались. Может, на фронте?

– Не знаю, – пробормотала цыганка. – Не на фронте. Карты по-другому легли. Они говорят, не я. Гляди, какое окружение! И свита… И король трефовый перевернутый. Десятка бубен и десятка пик, обе перевертышем – это что? Не фронт. Какое-то хлопотное путешествие… И пики острием вниз. Нехорошая дорога, касатик. И враги вокруг тебя. Разве это мой язык говорит? Карты…

– Пустое, мать, – Емельян положил на чемодан красненькую «тридцатку». – Гадай другим. А я своих врагов увижу, когда на фронт вернусь. А на ближний час вокруг меня друзья.

И он поблескивающими глазами посмотрел на Шевченко и Пунькина. После справки с лихой подписью, после спирта они казались ему братьями. Старшими.

С хохотом они ушли от цыганки. Шагали по выметенному от листьев тротуару. Возбужденные от выпитого, веселые, радостные.

Пунькин углядел по пути закусочную и вопросительно посмотрел на Шевченко:

– Грамм по сто пятьдесят можно… для протрезвления, – согласился Шевченко и, взглянув на Анохина, заботливо добавил: – А тебе только «фронтовые». Сто.

В шалмане было накурено, гулко. Здесь кантовались, ожидая своих поездов, отпускники, демобилизованные, командировочные, тыловики и фронтовики. Пили, осторожно оглядываясь, доставая бутылки и стаканы из-под клеенчатых скатерок. Заедали выпивку дарами местных огородов, помидорами, огурцами, репой. Вскрывали банки с американской тушонкой, ловко орудуя финками.

Анохина они усадили к окну, в уголок поставили его палку-костылик. Пунькин подхватился, чтобы сбегать к буфетчице. Анохин жестом остановил его.

– На чужие не пью, – солидно объяснил он и расстегнул шинель, чтобы достать деньги.

Двое военных, сидевших за соседним столиком – старший лейтенант и лейтенант, – увидели открывшуюся за отворотом потертой шинели грудь Анохина. Два ордена. И, главное, сияющую над орденами небольшую, но столь значимую для каждого звезду Героя Советского Союза.

Анохин выложил на стол деньги. Сколько ухватил в боковом кармане, столько и выложил. Может быть, все.

На деньги никто из соседей не обращал внимания. Смотрели на Звезду. Почти одновременно двое офицеров поднялись со своего столика, с тарелками и бутылками в руках перебазировались к Шевченко, Пунькину и Анохину.

– Разрешите в компанию, товарищ капитан! – обратились они к старшему по званию Шевченко.

– Падайте! – разрешил Шевченко. – Стол круглый, званий нет.

Гости присели. Лейтенант тут же принял бразды правления за столом на себя. Из картонной коробки вывалил на стол помидоры, огурцы, хлеб, вареную картошку, вареные яйца, куски сала. Все вперемешку. Выбил, столбиком, тушенку из банки. Из бутылки с этикеткой «ситро» разлил по стаканам.

– Самогон. Но хороший. Проверили, – предупредил новый знакомый старший лейтенант и затем спросил: – Из госпиталя?

– Угадал, – ответил Шевченко.

– Вчистую?

– Не угадал… На фронт.

– Пехота-матушка?

– Она самая.

– Какой фронт?

– У кого какой. У меня Карельский.

– Так тебе в Мурманск?.. Спешить надо. По радио передавали: бои идут за Петсамо. К шапочному разбору успеете… А товарищ младший лейтенант с какого?

– Первый Белорусский.

– Ваши тоже уже за границу вышли. Скоро в Германии будут… А мы с Третьего Прибалтийского. Там туго. Но Ригу вот-вот освободим. Мы за пополнением прибыли… Ну что? За встречу? Глядишь, в конце войны еще повидаемся! Ну, когда все войска на одном пятачке сойдутся, в Берлине.

Выпили, захрустели огурцами.

– А вы, товарищ младший лейтенант, в санаторий? Долечиваться? – спросил лейтенант, указав глазами на палку.

– Зачем? – даже обиделся Анохин. – На фронте долечусь… Хочу до конца, до последнего дня войны. Хочу на самого последнего мертвого гитлеровца посмотреть, – жестко добавил Анохин. – У меня к ним личный счет!

– Ну, за последнего мертвого фашиста! – поднял стакан гость, старший лейтенант.

– Во, хороший тост! – сказал Шевченко.

И они снова выпили. Анохину стало хорошо в компании. Казалось, будто вернулся к себе в часть и его с радостью принимали его однополчане. И никто из его взвода не погиб, все были живы, и все радовались его возвращению. В голове гудело.

А лейтенант, сунув за пазуху бутылку с этикеткой «ситро», исчез в табачном дыму. Но вскоре вернулся и стал вновь наполнять стаканы.

– Так за что?.. Давайте за победу!

– Хороший тост, – вновь согласился Шевченко.

– У нас все тосты хорошие, – порадовался еще более раскрасневшийся Пунькин.

Оглядевшись, чокнулись, выпили. Анохин пил не спеша, хотел показать, что он достоин этой компании. Но не допил, поставил стакан на стол. Качнувшись, долго сидел с закрытыми глазами. Из-под век катились слезы.

– Охлял, – объяснил Шевченко своим новым товарищам и сунул в рот Анохину огурец. – Ну, выдохся малость! Сколько раз резали! Четыре?

Не открывая глаз, Анохин показал растопыренную пятерню.

– Понятно, – посочувствовал старший лейтенант. – Силы не те.

– Ничего… Чтоб их молотить, сил у меня еще хватит, – заплетающимся языком не согласился с гостем Анохин.

Старший лейтенант в который раз стал разливать по стаканам самогон…