Проснулся Анохин в тесной комнатке с четырьмя железными кроватями. На одной богатырски храпел солдат. Куда делись новые знакомые – старший лейтенант и лейтенант, куда исчезли Шевченко и Пунькин, память Анохина не сохранила…

В узкое окошко пробивался унылый серый рассвет. Трещала голова. На душе было скверно. Где он? Что за комната? Как он в ней очутился? Что за незнакомый солдат? Ни на Пунькина, ни на Шевченко он не похож. Анохин пытался вспомнить вчерашний день. Память доводила его только до шалмана.

Еще чуть рассвело, и уже можно было хорошо осмотреться. Вещмешок стоял на тумбочке, у изголовья, здесь же, прислонилась и палка. Следующее новое открытие повергло его в тоску: окно, через которое вливался серый рассвет, было забрано железной решеткой, в железной двери – глазок. А это означало только одно: он – на городской гауптвахте…

Впрочем, долго ему размышлять не довелось. Прогремел дверной запор, и на пороге встал старший лейтенант с красной повязкой на рукаве – должно быть, дежурный по гауптвахте.

– Младший лейтенант Анохин – на выход!

В сопровождении дежурного Анохин проковылял в соседнее здание. Там его на какое-то время оставили в коридоре одного, что Анохин расценил как добрый знак. Потом дежурный вышел из кабинета, коротко бросил:

– Заходи!

В шинели без ремня, с «сидором» за плечами и с палкой в руке Анохин предстал перед майором. Тот сосредоточенно изучал какие-то бумаги. Анохин понял, что это его документы. Не ко времени не на шутку разболелась нога.

«Ну вот. Сейчас начнется, – подумал Анохин. – В лучшем случае – назад в госпиталь. В худшем – под трибунал и в штрафбат. И опохмелиться не дадут».

Ожидая неприятностей, он стал рассеянно рассматривать комнату. Она была неуютная, казенная, с какими-то ободранными шкафами, сейфом и положенными портретами и плакатами на стенах.

Наконец майор поднял на него глаза:

– Пьешь? Много?

У майора был вид старой, измученной, все понимающей собаки. В суконной гимнастерке и уютной меховой безрукавке, он не совсем вписывался в казенный антураж. Багровый шрам перечеркивал подбородок. Зубы были металлические, и говорил он из-за вставной челюсти медленно и неуклюже.

– Да нет, – ответил Анохин.

– Хороший ответ. И «да», и «нет». Понимай как хочешь, – ухмыльнулся майор и вновь уткнулся в бумаги.

– Вообще-то не позволяю себе, – добавил Анохин.

За вторым столом, делая вид, что увлечен писаниной, сидел капитан с медалью на груди. Его перо неподвижно застыло над бумагами.

– Но напозволялся – до непристойности.

– Виноват, товарищ майор, – попытался оправдаться Анохин. – С боевыми товарищами выпили. На радостях.

Вид у него был весьма сконфуженный. Ругал себя на чем свет стоит.

– Боевые товарищи, видать, крепкие. Им хоть бы что, а ты… – проворчал майор.

Анохин еще раз оглядел тесный кабинет, вспомнил вчерашнюю цыганку и сокрушенно покачал головой:

– Не сбрехала, – прошептал он.

Майор заметил шевеление губ младшего лейтенанта:

– Стыдно?

Анохин вздохнул.

– Ты чего стоишь? Садись!

– Постоим.

– Садись! Разговор у нас длинный…

Анохин присел на кончик скамейки. Колено, сгибаясь, словно бы щелкнуло и послало резкий болевой сигнал. Он враз вспотел.

Майор в упор, через стол, посмотрел на Емельяна, а тот, не отводя глаз, глядел на майора. Изучали друг друга. «Ну выпил, так что теперь? Расстреляете, что ли? Хотя, конечно, неприятностей этот майор может доставить по самое нехочу. Может обратно в госпиталь вернуть. Это еще ладно. А то и в штрафбат. Ишь, как разглядывает. Небось прикидывает, не дезертира ли поймали», – думал про себя Анохин.

– А мы сначала решили, фармазон к нам попал, – краем губ усмехнулся майор.

– Какой еще фармазон?

– Ну, жулик. Сейчас их развелось… И Звезду навесят, и орденок, и нашивки… Непохож ты по первому глазу на Героя.

– Да какой я Герой? Так, случайность.

Майор встал, подошел к окну. Вскочил и Анохин.

– Сиди, сиди!

В окно была видна улочка провинциального городка. Ветер гнал по мостовой рыжую листву. Женщина тащила по деревянному тротуару детскую коляску, доверху нагруженную кочанами капусты.

– А вот философия марксизма заявляет, что случайность – родная сестра необходимости, – каким-то лекторским тоном возразил Анохину майор. Он, видимо, был из учителей.

– Вам виднее, – смиренно согласился Анохин.

– Почему это мне виднее?

– По философии. Вы – майор, а я – младший лейтенант.

Майор бросил на Анохина короткий, но удовлетворенный взгляд. Дерзок лейтенант. Но майору это понравилось. Он снова сел за стол, в который раз стал перебирать бумаги Анохина.

– Н-да… – покачал он головой. – Просто не знаю, что из этого может получиться.

– В штрафбат? – снова вспомнив цыганку, обреченно спросил Анохин.

– Ну почему же обязательно в штрафбат, – буркнул майор. – Ты ж не с фронта бежал… И, опять же, заслуги…

Он задержал взгляд на какой-то бумаге, отложил ее в сторону. И, словно решив что-то для себя, поднял на Анохина глаза:

– Значит, артразведка?

– Там написано.

– Тут много чего написано. И что, всему верить?.. Ну, что тебе двадцать – верю. Это видно. И что ты младший лейтенант – факт. Это что же, после трехмесячных саратовских курсов тебе присвоили?

Анохин промолчал. Не считал нужным отвечать, поскольку майор наверняка знал все по его бумагам.

– Ну а вот тому, что ты взводом командовал, тоже верить?

– Довелось. Это, когда Колесника убило, я принял командование на себя.

– Скажи, какой гусь! – восхитился майор. – Лично я пацану бы не доверил.

– А Константин Константиныч доверил, – с вызовом ответил Анохин, и уточнил: – Рокоссовский Константин Константиныч.

– Ты не кипятись, Анохин, – примирительно сказал майор. – Я к тому, что разведка, это, брат, те еще архаровцы! С ними совладать, это же уметь надо! Так ведь?

– Выходит, так, – уже беззлобно ответил Анохин, не до конца понимая, куда клонит майор. Но чувствовал, что разговор этот он затеял неспроста.

– А Героя-то как получил?

– Что, тоже сомневаетесь?

– Проверено, – усмехнулся майор. – Комендатура, брат, такой орган… Просто интересно, за что получил-то?

– Да вы, наверно, уже все знаете… раз такой орган.

– А ты своими словами. Правда, интересно.

– Да ничего интересного, – сказал Анохин. – Переправились ночью, да еще в тумане. На высотке утвердились с рацией, корректируем. Ну, наши стали их огнем давить. Они к нам на высотку поперли. Мы попросили огонь «на себя». Завалило нас. Только двое в живых и остались. Стали пробираться к своим. Друга сшибло. В голову. А меня пулей – в ступню. А как нога была поднята – шибко бежал-то – пуля через колено и вышла. Нашли меня в лесу.

– Ну а Героя-то за что?

Капитан с медалью с любопытством поднял голову.

– Да вот за это. Случайно, можно сказать… – сказал Анохин, окая по-северному, как это иногда, в минуты волнения, с ним случалось. – Вишь, артиллерия подавила фрицев по нашим целеуказаниям. Переправа состоялась. А выяснилось: начальственный приказ такой вышел. Кто, дескать, обеспечит переправу – к Герою. А из всех шести я один и остался. Вот мне, стало быть, и дали… Могли б и товарищам. Посмертно. А они почему-то только мне. Стало быть, случайно. За всех.

Он замолчал. Молчали, глядя на Анохина, и майор, и капитан.

– Тебя звать-то как? – спросил наконец майор. – А, да! Емельян. Емеля, стало быть.

– Омелей в деревне звали. Когда-то.

– Омеля… Ты с севера, по говору похоже.

– Ага. С Пинеги-реки. Но с малых лет родители увезли оттуда…

– Но с топором-то знаком? С деревянной работой?

Анохин даже обрадовался перемене разговора. Ему показалось, отмяк майор. Конечно, с топором он был знаком по заготовке дров, не более. Но ему хотелось поддержать разговор.

– Как без этого? – улыбнулся Анохин. – Без топора и помирать пора. Так у нас там, на Пинеге, говорили.

– Н-да… А между прочим, ты годен только к нестроевой. Знаешь это?

– Поправлюсь. Мне бы только до своей части добраться!

– В часть я тебя не отправлю. Не могу. По медицинским показаниям, – майор заглянул в лежащую перед ним бумагу. – Другое получишь задание… Государственной важности.

И тут встал все время молчавший капитан.

– Иван Евстафьевич, есть разговор!.. Выйдите, младший лейтенант! Погуляйте в коридоре!

И когда они остались одни, капитан, который, видимо, обладал здесь какой-то особой властью, негромко, но решительно сказал:

– Иван Евстафьевич! Извините, но с нас же Батюк головы поснимает, если не выполним задание. Это же приказ Генштаба!

– А почему же не выполним?

– Потому… потому, что этот парень действительно настоящий Емеля, как тот… на русской печи. Тут же нужен человек с кругозором, с пониманием. А что он Герой, так это… сами слышали, как он Героя получил. Случай, фортуна! Бывает.

– Не бывает, – резко ответил майор, глядя на медаль «За боевые заслуги», поблескивающую на кителе капитана. – А на сортировке люди уже третьи сутки ждут. И дело стопорится… А парнишка ничего, крепенький. И глаз у него вострый, хороший. И характер есть. Разведка, как-никак.

– И пьет вдобавок.

– А кто не пьет? Вы, что ли, не пьете?

– Заметили, как у него нога дергается?

– Не заметил… В командировке подлечится.

– Ну, тогда хоть Чумаченко с ним пошлите. Подправит, если что не так пойдет. Или хоть сообщит нам, в случае чего.

– Согласен. Пошлем Чумаченко.

– Ой, не провалиться бы нам, – со вздохом сдался капитан.

– Вы меня знаете, за спину других никогда не прятался. Не бойтесь, в случае чего, сам отвечу.

И когда Анохина вновь вызвали в кабинет, майор продолжил разговор:

– Такое вот дело… Мог бы тебя на «губу» суток на десять, а потом назад, в госпиталь. На такой грубой «липухе», – он потряс перед Анохиным «госпитальным документом», – и под трибунал угодить ни копейки не стоит. Но… сделаем вид, что мы эту «липу» не заметили. И забудем, что ты вчера напился до скотского состояния. Не по доброте мы это делаем. Просто, ты нам нужен. Есть для тебя дело. Серьезное дело.

– Дело… на фронте?

– Что фронт? Немец уже не вчерашний. Вялый. То, что мы тебе предлагаем, – не менее важно, чем фронт. Будешь строить на севере, в тайге, деревянную вышку для радиомаяка. Американские и английские самолеты прежде вынуждены были через Дальний Восток перегонять, почти через весь земной шарик. Теперь же север от врага очищаем, и есть возможность сократить расстояние. Будем из Мурманска перегонять. Для этого крайне необходима хорошая аэронавигация. Будешь начальником командировки. Кровь из носу, а в январе вышку надо поставить!..

– Я на фронт хочу, – перебил его Анохин.

– Фронт, надеюсь, и без тебя будет успешно продвигаться на запад. А потом решим, как тебе дальше жить. Может, и успеешь еще Берлин взять.

Анохин промолчал. По голосу майора он понял, что, ничто другое ему уже не светит. Разве что позорное возвращение в госпиталь. Это в лучшем случае.

Майор же весь ушел в свои дела, листал какие-то бумаги.

– Команда-то хоть надежная? – тяжело вздохнул Анохин.

– Самая что ни на есть дисциплинированная. В рот будут глядеть, как генералу… Ну а запьешь, провалишь дело – не обессудь! Пойдешь под трибунал! При всей твоей звездности!..

Голос майора звучал теперь жестко и официально. Анохин даже встал, выслушивая начальство. Поморщился. Нога давала о себе знать.

За Анохиным заехал на полуторке старшина Чумаченко, и они отправились на товарную станцию. Свои пожитки и шинель Анохин забросил в кузов машины, а сам забрался в кабину. Кабина была тесная, не рассчитанная на троих. Шофер рулил, забившись в угол кабины.

Грузовик прыгал на булыжнике. Рядом с Анохиным трясся Чумаченко, бравого вида старшина с пышными кавалерийскими усами, как у Буденного. Ну, может, у него были чуть покороче. По всему было видно, что Чумаченко – человек настырный, деловитый, напористый, прошедший огни и воды.

– Так где строить-то будем, старшина? – поинтересовался Анохин.

– У черта на куличках. В тайге. Километров шестьсот отсюда.

– Карту хоть взяли?

– А то как же!.. Я бы вам что посоветовал, товарищ младший лейтенант. Вы не нервничайте, положитесь целиком на меня. Мы эту вышку месяца за два залудим. У меня опыт, я еще Днепрогэс строил…

– За два, говоришь? Это хорошо.

На товарной станции они отыскали нужную платформу и пакгауз, где должны загрузить вагоны всем необходимым для строительства вышки, от топоров и пил, до скоб и гвоздей.

Вагонов еще не было. Анохин и Чумаченко стояли на платформе у пакгауза, ежась под холодным ветром. Ждали.

Затем маневровый паровозик подтащил к пакгаузу теплушку и товарный вагон. Свистнув, остановился. Из теплушки выскочили два конвоира с карабинами, за ними быстро, подгоняемые сзади другими солдатами, на платформу посыпались пленные немцы, одетые в потрепанную мышиного цвета одежду. Звякали котелки и жестянки. Все тот же звук нищеты и неволи, всюду сопровождаемый пленных.

Немцы ежились под ветром. Поправляли пилотки, фуражки, укутывали шеи драными шарфиками, оглядываясь вокруг, не зная и не понимая, куда и зачем их доставили.

Немецкий полковник, долговязый, изможденный, непохожий на строевика, кадрового, наскоро всех подравнял и повернулся, вытягивая руки, лицом к «начальству». По сторонам этого строя встали конвоиры, по фронтовым понятиям старики, и молоденький очкарик-радист.

Анохин равнодушно наблюдал за этим действом, полагая, что и вагоны, и пленные, и конвоиры – все это никак к нему не относится.

Но сержант-конвоир, придерживая карабин, побежал именно к ним и, вытягиваясь перед бравым Чумаченко, приложил ладонь к шапке… но вовремя заметил свою ошибку. Его сбил с панталыку офицерский «прикид» Чумаченко: пистолет, шинелька доброго сукна, офицерский ремень, хромовые сапоги. И усы, конечно.

– Товарищ лейтенант! – обратился сержант уже к Анохину. – Спецстройбригада в составе двадцати семи человек… в ваше распоряжение… – Он усмотрел за полой распахнутой шинели Золотую звезду и осекся.

– Эт-то кто? – с негодованием, даже с ужасом глядя на немцев, спросил Анохин.

– Так немцы – двадцать человек, да конвойные, товарищ Герой Совет…

– Какие еще немцы?

– «Наши» немцы… Стройбригада…

– Немцы?..

Сержант не понял причины остервенения младшего лейтенанта. Лицо этого немолодого конвойного служаки выражало испуг. Что он сказал не так?

– Ну, пленные, – попытался пояснить он. – Обыкновенные «фрицы». Аллес капут!..

Анохин не стал ничего больше слушать. Он бросился вон от этого строя. Почти бегом в сторону вокзала. Морщась от боли и стуча палкой о дощатый настил.

– Куда же вы, това… – ничего не понимающий Чумаченко тоже замер с открытым ртом, потому что Анохин, не оборачиваясь, вприпрыжку уходил все дальше по дощатому настилу.

Полковник Бульбах презрительно усмехнулся. Он уже немного изучил русских. Они непредсказуемы. Сначала совершают поступок, потом думают. Пленные переглядывались. Их тоже пугала любая неожиданность.

Анохин не пришел, а прибежал в комендатуру. Резко распахнул дверь и встал на пороге знакомого кабинета. Лицо его исказилось от боли и негодования.

– Согласен! – почти закричал он удивленно вскинувшему глаза майору. – Согласен на штрафбат! На трибунал!..

– Можно. Я похлопочу, – спокойно сказал майор.

– Это же гитлеровцы, товарищ майор!

– Это – пленные.

– Какая разница! Я даже их запах на дух не переношу! Сколь они у меня друзей переторкали! – взмолился Анохин. – Осерчаю, не дай бог! Как тогда?

– Тогда, бесспорно, трибунал. А сейчас?

– Что «сейчас»? – не понял Анохин.

– Вызывать комендантский взвод?

– Зачем?

– Сдадите свою амуницию. Вместе со Звездой. И, для начала, на гауптвахту. Пока я буду оформлять дело в трибунал.

– Ну а если без комендантского взвода? Если как-то по-хорошему? Ну не переношу я их!

– По-хорошему? – ласково спросил майор и вдруг остервенело закричал: – Кру-гом!.. Ша-гом марш!

Не ожидавший от майора вспышки такого гнева, Анохин развернулся по-уставному, неловко зацепив левой ногой правую. Едва не взвыл от боли. Зашагал…

А майор добавил вдогонку:

– Это армия, а не детский сад! Хочу – не хочу, переношу – не переношу!.. – и покачал головой. Хорошо, что капитана не было. Он бы позлорадствовал.