Фец кормил ее с ложечки обогащенным банановым пюре, как инвалида, и хотя от раздражения ей хотелось увернуться, она заставляла себя глотать. Если Гейб мог сделать то, что собирался, она тоже могла примириться с Фецем, по крайней мере, внутренне. Впервые он прилюдно выразил восхищение ее изобретательностью при переделке инжектора, а не только отвращение к источнику питания. И услышать от него такое признание значило для нее очень много.
– Я всегда ощущал потенциальную полезность твоего устройства, – говорил Фец, – каким бы outré[39] оно не выглядело. Компьютер, работающий на источнике питания, который не может иссякнуть…
– Если только не умру.
– Тогда можешь носить запасной набор проводов и картошку в кармане. «У тебя что, картошка в кармане, или ты просто рад меня видеть?»
Сэм непонимающе моргнула.
– А?
– Я должен был знать, что до тебя не дойдет. – Фец вздохнул. – Единственный раз пошутил с тобой неприлично, и то ты не поняла. – Она собиралась ответить, но он заткнул ей рот очередной ложкой бананового пюре. – Ешь. Мы хотим, чтобы тебе было удобно.
Проглотив очередную порцию, она отвела ложку.
– Хватит. У меня оно уже из ушей лезет. Если хочешь позаботиться о чьем-либо удобстве, то займись отцом и Джиной. А я уж лучше останусь просто картошкой.
Фец серьезно поглядел на нее.
– Ты все еще против.
– Да, против. Не думаю, что у них получится. Слишком уж похоже на компьютерную игру, которую я когда-то написала. Или дешевый ужастик, который пользовался неплохим спросом в салонах «Стань кем хочешь». «Дом охотников за головами» – слышал когда-нибудь о таком?
– Нет. Но это название подходит огромному множеству компьютерных игр. А остальные – только вариации парчизи[40].
– Правда?
– Нет. – Фец опять вздохнул. – По правде сказать, мне этот план тоже не по душе. Слишком уж велика вероятность всех потерять. И если бы там с ними оставался только Арт, я бы никогда на это не согласился. Арт в глубине сердца всегда был вирусом. Сердца в образном смысле. Если б он был человеком из плоти, то за ним нужен был бы глаз да глаз.
Сэм удивленно подняла брови.
– Почему? Никогда не замечала за ним особо антисоциального поведения.
– В последнее время – действительно. Но есть ли что-либо более антисоциальное, чем вирус? Кроме того, ко времени, когда ты его узнала, ему не было необходимости проявлять эти свойства. Тогда мы все уже были у него на поводке, ему стоило нас только поманить. Но разве у тебя не возникало впечатления, что он слишком зациклен на себе?
– Возникало. Когда я думала о нем как о личности, то есть как о реальном человеке из плоти.
– Теперь дополнение в виде Марка внушает мне больше оптимизма. Ненамного, но все же. Люди всегда были хитрее вирусов. Люди – водители, а вирусы сделаны так, чтобы ими управляли. Даже разумные. Трое с лишним человек должны иметь шанс победить один разумный вирус.
– Но это не вирус, – возразила Сэм.
– Ну, тогда разумное копье. Чем бы это ни было, оно все же управляемо. Лишено инициативы – и именно тут таится главное человеческое преимущество. Надеюсь.
Подошли Джина и Гейб вместе с Кили, который нес плащ и коннекторы.
– Все чисто, – сообщил Кили. – Диагностическая программа подтвердила, что коннекторы не заражены. Но я все еще не уверен, что четырех для каждого будет достаточно.
– Марк говорит, выйдет, – отозвался Гейб. – Для моего левого полушария и для правого Джины.
Фец начал было что-то говорить, но Джина повернулась к Гейбу.
– Уверен, что хочешь ввязаться в драку с этой штукой?
Сэм встретила взгляд отца. С того момента, как он и Джина решились на этот шаг, она с ним почти не разговаривала. Ей хотелось отговорить его, потому что риск был слишком велик, сказать, что тот не знает, во что ввязывается, но что-то в выражении его лица остановило ее. И вдруг она поняла, что он искал ее поддержки. Не помощи и даже не одобрения его решения – он просто надеялся, что она не примется его отговаривать. Этого ему хватало с Кэтрин. Сэм посмотрела на инжектор, который лежал у нее на коленях, осторожно оградила его ладонями, потом снова подняла глаза на отца.
– Да, – сказал он Джине. – Да, хочу.
Джина покачала головой.
– Отчаянная ты голова.
Сэм, несмотря ни на что, улыбнулась. Это была самая лучшая похвала ее отцу.
Они лежали рядом на двух узких матрасах, пожертвованных Джасм и Грациэллой. Кили несколько раз проверил программу загрузки, прежде чем разделить коннекторы плаща между Джиной и Гейбом.
– Когда вы подсоединитесь, – предупредил он их, – вместе с вами загрузятся передающая и маскировочная программы, которые так и останутся с вами до момента рассоединения. Вы не можете случайным образом их деактивировать, но распознать их вам не всегда удастся, и, боюсь, данные об их состоянии тоже окажутся недоступны. Но если возникнет нужда в управлении ими, надо будет спросить…
– Черт вас дери, – потребовала Джина, – собираетесь вы нам дать это сделать или будете возиться, пока здесь весь долбаный свет не вырубится?
Сэм почувствовала, как Роза сжимает ей руку, и пожала ее пальцы в ответ. Кили выразительно глянул на нее, стоя на коленях рядом с Джиной.
– Сэм, если тебе надо в туалет, иди сейчас.
– Если мне туда понадобится, – ответила она с нервным смешком, – можешь принести мне кастрюльку, а остальные отвернутся.
– Давайте, начинайте, черт вас дери. – Джина уставилась в потолок. Потом протянула руку и накрыла ею руку Гейба.
– Хорошо, – сказал он. Сэм поморщилась, когда отец обернулся, чтобы в последний раз посмотреть на нее. Тут она пожалела, что ей не пришло раньше в голову обнять или поцеловать его. Затем его глаза закрылись, и программа стартовала.
Он смотрел на странную комнату с черно-белым кафельным полом и быстро проносящимися облаками на месте потолка. Или, скорее, пытался на нее смотреть. В центре комнаты находилось что-то очень яркое и колеблющееся, как отражение солнца на подернутой рябью воде. Оно слепило его, делая блеклым все окружающее, поэтому пришлось отвести взгляд, чтобы приспособиться. Он ощущал Джину поблизости. Ее энергия клокотала – один микровзрыв за другим. Еще через мгновение он повернулся к ней; ее изображение было той же Джиной, которую он знал, но выглядело оно тоже как-то странно: текстура и цвет сменялись, словно художник подбирал краски.
Она что-то сказала, но он не разобрал слов.
– Скоро все согласуется, – раздался голос из центра яркого свечения. – До полного синтеза осталось немного. Ничего поездочка, правда, Джина?
Свечение стало менее слепящим, но не потому, что потускнело, а оттого, что он уже привык к нему. Постепенно он смог различить внутри него чью-то фигуру. Силуэт был один, но на него попеременно накладывался то один, то другой образ, причем фрагменты одного переходили к другому, и это была скорее изменчивая композиция, а не борьба между двумя отдельными образами.
– Места тут полно, – продолжал голос, и Гейб понял, что и голос этот был составным. Он снова повернулся к Джине, чей образ постепенно выравнивался, как если бы художник решил сменить импрессионистическую манеру письма на фотореализм. Он видел Джину словно сквозь прозрачную преграду из стекла или воды, но вот преграда исчезла, и все стало видно ясно и четко.
Силуэт внутри свечения сдвинулся немного в сторону, открыв перед ними контур разделенного на четыре части окна, которое парило в воздухе на фоне безостановочно летящих облаков. Силуэт оперся рукой о подоконник, внутри окна изображение пропало, сменившись черным прямоугольником.
– Ипсеорама, – произнес составной голос. – «Видеть на расстоянии». Так слово «телевидение» могло бы звучать, если переставить его латинские и греческие корни.
– Спасибочки, – саркастически поблагодарила Джина. – Исключительно необходимые сведения.
Это повеселило стоящего.
– Просто проверяем, насколько полон наш синтез. – Одной ногой фигура перемахнула за окно и осталась так сидеть, наполовину в комнате, наполовину снаружи. – Здесь вы можете видеть на такое расстояние, на какое захотите. Сейчас мы открываем линию на узел Феникса, – сказал их собеседник и вылез через окно полностью.
Прежде чем Гейб успел об этом подумать, его взгляд устремился вперед, через оконный переплет во тьму.
Внизу экрана возникла строка состояния.
– Они связались с Фениксом, – сказала Сэм и тут же почувствовала глупость сказанного. Единственный человек в комнате, кто не мог прочесть строку состояния, был Адриан. Но никто не отпустил никаких ремарок. Может быть, в этой ситуации вполне нормально было вслух объявлять о том, что происходило.
Фец сидел на соседнем с ней стуле, сгорбившись и обхватив ладонями колени. Глаза его не отрывались от экрана. Роза по-прежнему держала ее за руку, а Перси устроился рядом с Кили, держа наготове все свои инструменты и железяки. Гатор собрала возле экрана запас заряженных аккумуляторов и парочку ноутбуков. Все прочие – Джасм, Грациэлла, Кэйзин, Родригес, несколько веселых маленьких бандитов Перси, та барабанщица Флавия Нечто и Ударник, который выглядел совсем старым, уставшим и озабоченным, – нервно следили за происходящим. Еще на одном экране демонстрировалась постоянно работающая в большой системе диагностическая программа, а на плаще вращались и извивались узоры, словно что-то живое.
– Хотелось бы мне сейчас следить за происходящим в развернутом визуальном режиме, а не только по строке состояния, – продолжила Сэм.
– Нельзя так их перегружать, – отозвался Кили. – Им пришлось бы участвовать в передаче данных, даже если бы я просто перехватил поступающую к ним картинку. Слишком большая нагрузка для концентрации их внимания.
– А ты мог бы сам войти туда во время действия? – спросил Фец.
Кили пожал плечами.
– Может быть. Зачем?
– Если мы потеряем с ними контакт, то сможем увидеть, что произошло.
– Если мы потеряем с ними контакт, то до-олго уже ничего не увидим.
На экране появилось новое сообщение над строкой состояния.
>Загружаются программы «Охотников за головами»<
– Программы «Охотников за головами»? – удивилась Сэм. – Дешевого ужастика?
– Отличный сюрприз для твоего отца. – Кили расплылся в улыбке.
Лежащий на матрасе Гейб выглядел удивительно безмятежно, как будто спал и видел лучший сон в своей жизни.
Гейб чувствовал себя так, будто сидит у основания огромного генератора, вибрация которого пронимает его до костей. Ощущал он также и присутствие Джины – энергетическую смесь гнева, страха и едва сдерживаемой агрессии в ответ на его собственную неуверенность и опаску. Снаружи он как-то больше верил в идею объединения усилий с Марком и Артом – теперь Марктом – чем тут, внутри этого зазубренного пейзажа, заполненного косыми тенями, которые отбрасывали не до конца различимые предметы.
– Думаешь, нам удастся что-то синтезировать вместе? – Слова исходили от Джины, но он узнал в них свои. – На самом деле синтезировать, – добавила она. – Из нас двоих, чтобы использовать против него.
Он потянулся к ней, но остановился в нерешительности. Так прямо взять и коснуться кого-то здесь? Сама идея такого контакта вдруг вызвала у него ужас.
– Из части моего мозга и части твоего, – говорила Джина. – Большей интимности тут не потребуется. Если я смогу выдержать это, то и ты сможешь. Что у тебя есть?
Он попытался сосредоточиться. Что, собственно, у него было?
Дом выглядел совершенно мирно, как и вся улица, поэтому Гейб точно знал: здесь что-то не так. Все не так – они пропали, остались горкой пустых чипов на полу подвала в Фэрфаксе.
– Не совсем, – ухмыльнулась ему Марли с высоты своего роста и обняла мускулистой рукой за плечи.
С другого бока Карита обхватила его за талию и легонько подтолкнула своим проектором.
– Надеюсь, ты не станешь возражать против некоторых модификаций? С нашей последней встречи тут произошло много хрени. Помнишь, ты думал, что это сбой в программе, но это был все он. Арт. Правда, теперь он вроде называет себя Марктом. Его стало теперь больше.
– Всего стало больше, – добавила Марли.
Гейб был потрясен настолько, что не мог говорить. Не оставалось никакого сомнения, что они были настоящие. Во всяком случае, не менее настоящие, чем всегда – не фантомы, вызванные его памятью, а сами программы, то ли спасенные, то ли восстановленные.
Программы?
– Попробуй еще разок, вертун, – предложила Марли.
Парнишка, сидящий за ноутбуком: «Ну и дела! Они же заражены!»
Помнишь, ты думал, что это сбой в программе, но это был все он.
«Даже после? – подумал Гейб. – Уже после гнезд?» Он погрузился вглубь себя и там, на самом дне сознания, обнаружил это. Слабую искорку, ту же, что видел в глазах и Марли, и Кариты. Будто он смотрел в огромный темный ларец и увидел там крошечный совершенный бриллиант. Неизлечимо информированный?
И тут он ощутил, что его тянут вверх, как той ночью, когда Джина выдернула его из кресла, целую жизнь назад. Ее хватку ни с чем не спутаешь.
– Не хотелось бы мешать тебе, когда ты созерцаешь чертову драгоценность в сердце лотоса, – произнесла она, – но оно тут. Долбаный режиссер вернулся.
– Вот и хорошо, – сказала Карита, потрясая проектором. – Жду не дождусь этого копья. Терпеть не могу программы, которые везде разгуливают и взрывают людям головы.
– Тогда пойдем, погромим немножко. – И Марли и двинулась по направлению к дому, таща Кариту с Гейбом за собой.
Изнутри новой конфигурации Маркта Арт с большим удовольствием наблюдал за происходящим. Ему всегда нравилась первая часть сценария «Охотников за головами», когда Гейб вместе с женщинами врывался в дом, эдакий герой поневоле, который постепенно терял свою нерешительность ради спасения тех, кого любил, одновременно начиная входить во вкус героической роли. По крайней мере, именно так он воспринимал Марли с Каритой.
Кроме того, Людовику будет проще сражаться, если перед ним предстанет тот враг, с которым он и раньше встречался в «Доме охотников за головами». Может быть, для него другого врага и не существовало.
Врага для Джины изобразить будет труднее. Придется оставить это той части своей новой личности, которая была Марком.
Кого ты любишь?
Единственное, что может быть хуже, чем продираться сорок семь миль через колючую проволоку, это когда их сорок восемь, но она еще так далеко не продвинулась.
Она проталкивается через танцующих на пятачке к показавшейся знакомой фигуре – голова скачет вверх-вниз, – и вдруг, как гром среди ясного неба, накатывает ощущение дежавю. Даже больше, чем дежавю. Дежа-вуду: так произошло тогда, потому что она переживает это сейчас.
Кого ты любишь?
Куколка, повтори еще раз – я что-то не расслышал.
Она ступает через порог, останавливается и видит, как кто-то барабанит палочками по капоту брошенного лимузина.
Интересно, кто бросает лимузины в такое время ночи, на краю Голливуда, в этой стране потерянных душ?
Подойдя ближе, она заглядывает в заднее окно, приставив ладони к самому стеклу. Затемненное стекло становится прозрачным, и она видит себя лежащей рядом с Людовиком, с проводами, змеящимися из их голов.
Ей становится не по себе, и она делает шаг назад, после чего за плечи ее обнимает Квилмар и увлекает в длинную узкую кухню Вальжана.
– А что, собственно, плохого в долбаном порно? – говорит он. – Порно и есть хренов секрет всей долбаной жизни, сестренка. Если что-то нельзя поиметь, и оно не танцует – съешь или выкинь к чертям собачьим. Именно так и устроена долбаная вселенная, а я – венец этой трахательно-танцевально-пищевой цепочки жизни. А что это такое, – машет он рукой в сторону лимузина, который теперь виднеется на одном из экранов гостиной Вальжана, – я знать не знаю, но оно меня заводит, и только это имеет значение.
Это легко; она снова оставила Квилмара в кухне, отвернувшись от гротескного зрелища, когда он, облапив холодильник, пытался его совратить, и выбралась наружу.
!! ТЫ – ЗВЕЗДАНУТЫЙ!!
Множество фильмов с тобой в главной роли!
ПЛЮС ПОЛНЫЙ КАТАЛОГ РОК-ВИДЕО!
Джина кивнула. Тратить свою энергию на то, чтобы запутать ее по пустякам, он вряд ли будет. Однако это не означало, что нужно быть менее внимательной.
Узнав тебя раз, буду знать всегда.
Кого ты любишь?
Куколка, почему ты снова об этом спрашиваешь? Должно быть, тебе послышалось то, чего я не говорил.
Верно, кто спорит. Она всегда могла увидеть то, о чем он умалчивал. А в груди горело. Мерзкий мост, все вниз и вниз, грохочет под ногами, а она бежит, преследуемая своей рычащей нуждой, но дежа-вуду сообщило ей, что он испытывал такую же. Ее нужда и его, но ее направилась на восток, а его на запад, ее – наружу, а его внутрь, и разве не всегда в этом мире так выходит?
Кого ты любишь?
О, куколка, разве тебе не хотелось бы узнать?
Палочки отбивали ритм на золотых мусорных баках, что указывало на то, что она движется в правильном направлении. Двигайся.
На Мимозе было пусто. Джина поворачивала то туда, то сюда, искала, но никого не было. Никто не прятался под пирсом, никто не стоял в тени, нигде никого. Но потом все равно появился огненный шар, и она двинулась сквозь него.
Многое было оставлено позади, когда коптящий светильник почти догорел…
Кого…
…Джина… (Тихий оклик, неясно даже, слышала ли она его.)
Мужчина, в глазах которого светился другой мир, все еще реальный, сделанный из шума и света. Многое было оставлено позади…
Кого ты…
…Джина… (Да, в этот раз точно слышала.)
Мужчина, настоящий, возвращающийся издалека, идущий по полоске земли, когда-то располагавшейся возле океана, где она бежала через мерзкий мост, но тот теперь тоже объят пламенем, вместе со всем тем, что могло бы быть.
Кого ты лю…
Мужчина в комнате, изменившийся ради машин, теперь нереальный, и незнакомец, реальный, на каменистом берегу, под серым небом, медленно поворачивающийся к ней.
И хочешь ли по-прежнему?
Бегом вниз, по длинной дороге. Искры и молнии, белые и разноцветные.
Кого ты любишь?
Скажи мне, куколка…
Он был там, на песке, ждал ее, и она двинулась к нему.
Джина!
Что-то толкнуло ее, и тут память будто осветило.
Стоит им произнести эти слова – считай, они твои. Можешь крутить ими как хочешь. Но она ни разу не произнесла тех слов, ни разу.
– Слишком это просто, – сказала она, сделала шаг назад, потом в сторону, пока Мимоза и огненный шар, через который она не прошла, не уменьшились, как если бы она смотрела на них через трубку телескопа с противоположной стороны. – И где же это на самом деле?
Старые привычки отмирают с трудом, верно? Ведь это твое – искать Марка. И находить его.
Она потянулась к Маркту, но ощутить его присутствия не смогла. Людовика она тоже не ощущала. Неожиданно она осталась совершенно одна. Смешно, ведь кто-то ее только что звал по имени…
И теперь ты можешь найти его повсюду. Ведь этого ты всегда хотела, осознавала ты это или нет. И я хочу тебя. Я хочу тебя.
И что, черт побери, ей делать теперь?
То, что правильно, Джина.
То, что…
Маркт выглядел благожелательным, обе его составляющие. Он материализовался перед ней так неожиданно, что она даже не успела удивиться или потребовать от него ответа, куда он перед этим запропал.
– В чем твоя слабина, Джина? Лучше доберись до слабого места прежде копья.
Внезапно на нее накатила невыносимая усталость.
– Слабое место, значит. Есть чем писать, когда начнем составлять список?
Маркт просиял.
– Кого ты все еще хочешь любить?
– …вер-рно, – прорычала она. Она не подхватила вирус через провод, но представляла, как это могло бы быть, как это было. Будто плывешь сквозь ощутимый плотный туман, и при каждой пульсации теней в глубине мозга возникает давление, как от невидимого пальца, который нажимает тут, там, и здесь, в поисках особенно чувствительного места. Извращенным, колдовским способом подвергая насилию.
– Я хочу тебя…
Теперь она была где-то в комнате из прошлого, и гнусавый, странно притягательный голос Дилана вещал им обоим правду. Марк, сидя на полу, ожидал, как она прореагирует.
Рассмейся тем прежним смехом, разнеси все вдрызг. Эй, любовничек…
Но ведь смеяться там было совершенно не над чем, верно? Над упущенными возможностями разве смеются? И вот теперь появился второй шанс. Как, воспользуешься или и этот упустишь?
Разлитое в комнате желание электризовало все тогда, и теперь оно ощущалось каждой клеточкой. Не просто сексуальное, но желание завершенности. Она чувствовала это в той же мере, что и он. Завершенность.
– Но разве существует в жизни на самом деле такая штука, как вторая попытка?
У двери стоял Людовик. Марк прибавил громкость, и Людовик растаял. Верно, он сюда не вписывался тогда.
Но не теперь. Он не был упущенным шансом. В отношении него ей как раз нужно было кое-что предпринять.
Марк все еще ждал. И это тоже было просто. Она открыла рот и выпустила наружу тот прежний смех.
– Уверена, что хочешь так поступить? – серьезно спросил он. – Искала меня, искала, все эти годы, и теперь вот нашла снова. Не хочется ли тебе спасти меня на этот раз? Ты бы могла.
В мгновение нерешительности перед ней проносятся картины. Два десятилетия с гаком бесконечного шоу, ее жизнь, его жизнь, их жизнь, набегами, мимолетными связями, маленькая прогулка, растянувшаяся в марафон. Кого ты все еще хочешь любить?
О, любовь моя, боялся я, что задашь ты мне этот вопрос.
– Спаси меня, – попросил Марк с точно отмеренной долей мольбы в голосе. – Я не хочу оставаться таким. Если бы хотел, неужели ты думаешь, что тебе пришлось бы так легко?
О, любовь моя, я тоже боялась, что задашь ты мне этот вопрос.
Они стояли, распластавшись по стене в темном коридоре. Сильная рука Марли прижимала его грудь. Гейб ждал, какой раздастся теперь голос.
– Теперь будет все по-другому, – прошептала Марли. – Ты готов?
– К чему? – спросил он в замешательстве.
– Лучше подготовься. Сейчас начнется.
Прежде чем он смог возразить, она схватила его и выставила в дверной проем.
Он смотрел на стоявшую на парапете платформы двадцать второго этажа Джину. На ней была надета сбруя, но шнуры на этот раз к парапету прикреплены не были. Ринувшись вниз, она теперь упадет по-настоящему.
По-настоящему? Неужели тут может что-нибудь быть по-настоящему?
О, да; несколько по-другому, возможно, но не менее реально, виртуальное падение и виртуальный удар, но когда она ударится о землю внизу, эффект будет иметь реальное значение.
Знала ли она об этом?
Сказать определенно было нельзя. Похоже, что она и знала, и не знала одновременно, и что-то подсказывало ему, что она примет любой исход.
Шредингерова Джина.
Гейб нахмурился: а это тут откуда? И шагнул к Джине.
– Пол заминирован, – как ни в чем не бывало заявила Карита.
Джина оглянулась на него через плечо, одновременно встретившись с ним взглядом и как бы посмотрев сквозь него. Интересно, а что она видела? Каким был ее контекст?
Свой контекст знать необходимо, потому что у тебя будет только одна попытка в него попасть.
Да, но если ей все представлялось одним, а ему – другим, тогда каков был настоящий контекст? Его жгло нетерпение и чувство безысходности. Как ему угадать, что следует делать?
– То, что правильно, – сказала Джина. – Как насчет того, чтобы поквитаться?
Поквитаться? Он едва не рассмеялся. Идея равновесия, равенства и Джина были несовместимы.
Непривязанные концы шнуров слегка колебались на ветру.
– Решай скорее. Я ведь все равно полечу, только либо сама прыгну, либо ты меня толкнешь.
«Нет, это неправильно», – металось у него в голове, но сказать ей об этом способа не было. В ее контексте не находилось таких слов.
– Становится поздно, вертун, – сказала Марли. Теперь ее голос звучал как-то не совсем обычно. – Уже понял, что спорить тут нельзя. Что дальше?
Он повернулся туда, где, как он считал, должна была находиться Марли, и на него нахлынула волна образов.
Иди куда-нибудь. Двигайся.
Пол заминирован.
Перемена ради машин.
ЕЩЁ НАРКОТИКОВ.
Бежать Служащие бежать.
Прогуляемся чуток.
Почему, черт тебя подери, не смотрел, куда идешь?
Разлитое на платформе желание электризовало все. Джина начала отворачиваться от него. Сцена перед ним затуманилась и на короткий миг превратилась в дугу каменистого берега озера. Но не успел он удивиться, как снова очутился на платформе, где Джина уже сгибала колени для прыжка.
Откуда-то донесся чей-то смех. Если что-то нельзя поиметь, и оно не танцует…
Он отмахнулся от этой мысли. Если спорить нельзя и не можешь остановить…
Уж этого они никак не ожидают.
Эй, вертун, ты – задница.
Да, но я стараюсь перестать быть ею.
В тот миг, когда ее ноги оторвались от парапета, он кинулся вперед и поймал Джину в воздухе, пока она еще не успела упасть вниз.
Это как первый попавшийся порт во время шторма, когда больше некуда деваться. Тебя это волнует?
Она уже знала ответ на этот вопрос, но он все же ей ответил. И они упали на продавленный матрас в нетерпеливом сплетении рук и ног.
«Вот что я получил: порт на время шторма», – думал он.
И это лучше, чем остаться, как многие, со светильником, который перестал даже коптить и едва-едва теплится.
В этом состоянии ощущение ее близости было даже сильнее, если такое вообще было возможно. Ожило и усилилось воспоминание о том, как руки коснулись ее майки, а потом кожи, оказавшейся такой теплой, а потом вихрем, ураганом, цунами нахлынули ощущения ее вкуса и запаха.
Ее физическая сила поразила Гейба, такого он вовсе не ожидал, несмотря на мощь того, первого удара, свалившего его с ног. А может, это сила ее страсти удивила его, в контрасте с почти позабытыми блеклыми соитиями с Кэтрин.
А может, по-настоящему поразила его сила собственной страсти (тогда и теперь); он почти забыл, что в нем таится даже возможность проявления страсти, не говоря уже о такой мощи. Но он смог, смог тогда, мог и теперь…
Мы делаем то, что делаем. Делаем, потому что можем. Теперь он ясно слышал слова – то, что прежде мог лишь угадать нутром по ее хриплому дыханию в темноте. «К счастью, я могу танцевать, и ты тоже, а еще лучше, что мы можем танцевать теперь вместе. Прогуляйся со мной чуток. Бродячие музыканты, поиграйте нам, пожалуйста. Вот, начинается. Быть там для тебя. На что это похоже: на открытое окно или открытую рану…»
В ответ и из него полились слова.
«Дело в том, Джина, что порой это похоже на одно, порой на другое, а на самом деле – сочетание того и другого. Но вот что на самом деле важно, Джина: на самом деле важно, что я забрался внутрь, потому что девяносто процентов жизни ты где-то находишься и только десять процентов попадаешь куда-то вовремя, а тогда как раз настало время. И оно все еще длится, Джина. Еще длится. Но разве нужно тебе это объяснять?»
Нет, не обязательно. Но ей было приятно слушать эти слова. Она хотела их слышать.
«Не говори мне, кто мой враг, скажи, кто им не является».
«Хорошо, Джина, что работает – то и хорошо».
– Как, черт побери, ты отыскал меня?
– Это было не так уж трудно, – сказал Гейб. – После того, как я нащупал верные ассоциации.
Между этим мгновением и следующим время застыло.
– Господи, мы совпали, Людовик. Давай теперь двинемся дальше.
«Отсюда и дальше, куда угодно», – подумал он. Это ему под силу. Что еще оставалось?
Прогуляемся чуток.
Верно; и это тоже его прогулка, путь. Иди куда-нибудь. А что еще?
Перемена ради машин.
ЕЩЁ НАРКОТИКОВ.
Будь осторожен, глупость накапливается.
«И это верно, определенно», – озадаченно подумал Гейб. Определенно накапливается.
«И что? Парнишка сказал, все что угодно может пригодиться».
А как насчет проклятого слова на букву «с»? Сопричастности.
«Любовь моя, иногда кроме этого ничего другого и не остается. Помнишь?»
Иногда, Джина. Но не теперь.
– Ну ладно, – легкомысленно сказал Марк. – Ваша взяла на этот раз. Вы даже могли бы сказать, что мне не стоило и пытаться. Ничего, Джина. У меня в запасе еще миллион таких…
– …и не все они тебе известны.
Гейб уловил конец фразы, даже если Джина не расслышала. Внутри зажужжало, как вращающийся диск электропилы, дурное предчувствие. «Не смог заполучить ее наскоком, – подумал он, напряжение нарастало, он едва не впал в панику. – Теперь обязательно попытается добраться до нее через слабое звено, то есть через меня».
– Ну-ка прекрати, вертун, – серьезно сказала Марли, – лучше уж прямо нарисовать на лбу мишень и ждать на месте то, что приближается.
Они снова стояли, прижавшись к стене в темном коридоре. Но сам коридор несколько изменился, что-то в нем появилось знакомое.
– В том, что ты хороший работник, никто не сомневается.
– Вот тебе подсказка, вертун, – сказала Карита и толкнула его вперед.
Он сидел за столом в офисе Мэнни, от запаха жареной еды просто выворачивало.
– За этим я и застал тебя в прошлый раз, – сказал Мэнни. – За игрой с твоими подружками.
Гейб попытался посмотреть на Марли с Каритой, но шея не поворачивалась.
– Видишь ли, все вы пытаетесь делать одно и то же, склоняетесь к известному. – Мэнни наклонился вперед с притворным участием, от которого выворачивало еще сильнее, чем от тошнотворного запаха жаркого. – Вы настолько предсказуемы, что просто скучно просчитывать дерево решений для вас. Мы же не таковы. На этот раз никаких ловушек в полу, никаких падений с двадцатиэтажных зданий. Вязкое поле.
Гейб мог ощутить, как оно уже засасывает его, сидящего на стуле, будто зыбучий песок. Безотказное засасывающее вязкое поле, бесчисленное количество раз использованное в фильмах ужасов. Так же, как и превращение голографического проектора в режущий луч лазера, невозможное только в реальном мире.
На периферии сознания забрезжила какая-то мысль, или…
Мэнни поднялся, обошел стол и встал совсем рядом.
– И, хотя ты и не спрашивал, – да, это я. Мэнни Ривера. До некоторой степени.
До некоторой степени. Несмотря ни на что, Гейбу захотелось расхохотаться. Жалкий любитель аффектации, Мэнни Ривера и здесь был позером. Хотя вполне вероятно, что для Мэнни такое поведение было вроде дома родного. Любому, сумевшему выжить во чреве корпоративного чудовища, подобное существование могло показаться даже естественным.
– Я, – сказал Мэнни, – а не то жалкое создание из мяса и костей, которое ходило, разговаривало и играло негодяя на сцене твоей жизни. Так же как и ты, Гейб, – это не то мясо, что едва дышит теперь где-то в другой реальности. Ты оставил его там, чтобы попасть сюда, и оно дышит все реже и реже, верно? Медленно-медленно, но все же дышит. Или ты не можешь больше ощутить этого?
Засасывающее поле усилило свою тягу, и он лихорадочно задергался, пытаясь высвободиться, вернуть ощущение собственного тела и своей связанности с ним, потому что если это не удастся сделать, то возвращаться ему потом, когда все закончится, будет некуда.
Не могу припомнить, что чувствуешь, когда имеешь тело. Правда? Даже после всего, что было до сих пор? Ему захотелось закричать от безысходности, но кричать было нечем.
Ведь твоя жизнь вся в твоем сознании, не так ли? Во сне получается прекрасно, а вот когда просыпаешься – не очень. Прямо скажем, погано выходит. Хреново получается, как они выражаются в том мире, где в данный момент ты не живешь. Ты был прав, ты – действительно слабое звено. И добраться до тебя вовсе нетрудно. Просто посиди спокойно немножко, и тогда даже я смогу над тобой поработать, даже я смогу стать для тебя таким важным, что намертво скручу тебя по своему желанию, а ты и не пикнешь.
Не могу припомнить, что чувствуешь, когда имеешь тело. Ладно, но где же Марли, где Карита?
– Нет, вертун, с этим мы помочь тебе не можем, – извиняющимся тоном сказала Карита.
– Конечно, – согласилась Марли. – Если нет тела, то и виртукостюм надеть не на что.
Из последних сил он посмотрел вниз, на себя. Ни тела, ни виртукостюма, но знакомый барочный узор змеящихся линий и сенсоров с геометрически-четкими формами виднелся. Вытатуировался наконец окончательно.
Не могу припомнить, что чувствуешь, когда имеешь тело.
Великие люди сами оставляют свой след. На всех прочих следы остаются…
…видимые следы… видео-отметины…
Мэнни уже наклонился, чтобы забрать его, и тут, грозе подобное, прямо перед Гейбом возникло лицо Джины.
– Значит, не можешь припомнить? Что ж, любовничек, вот на что это похоже.
Щеку прошила невыносимая боль. Удар тела о ковер по сравнению с этим был куда слабее, но на сей раз он прочувствовал его каждой клеточкой: сначала крестцом, затем плечами и головой, пятки оторвались от пола, а потом ударились и отскочили еще пару раз. Лежа с закрытыми глазами, он ощутил, что его рот расплывается в улыбке.
– Иисусе, – пробормотал Кили. Он опустился рядом с Гейбом на колени, чтобы ощупать левую сторону его лица.
– Что случилось? – Одной рукой Сэм прижимала инжектор к бедру, а другой придерживала провода, ведущие к иглам на животе. – Отчего это, почему это происходит? Кили, я же не могу читать эту чертову строку состояния так, как ты!
Может, достаточно просто выдернуть провод, чтобы спасти жизнь отца, тогда она и секунды не станет задумываться, если только эта странная опухоль, вдруг разлившаяся по лицу, не означала, что у него уже случился удар…
Кили уже снова был у монитора, прокручивал запись назад, вперед и снова назад. Потом он посмотрел поверх монитора на Джасм, сидевшую возле Джины.
– Джазз, погляди-ка на ее руки. У нее костяшки пальцев не распухли?
Проверив, японка подняла вверх безвольную правую руку Джины.
– Ты прав. Распухли и даже немного ободраны. – Потом она посмотрела на Гейба, раз, другой. – Кили, еще кое-что. – Она перегнулась через Джину и подняла рубашку Гейба. – Есть догадки, что это может быть такое?
Кили молча уставился на извилистые линии, прямоугольники и треугольники, отпечатавшиеся на теле Гейба. Потом вздохнул с облегчением и покачал головой.
– Кили, я готова тебе башку оторвать, – со слезами в голосе воскликнула Сэм. Фец обхватил ее руками, стараясь успокоить, но она высвободилась, придерживая провод, ведущий к иглам.
– Да все в порядке. – Кили усмехнулся. – Просто никогда в жизни не видел более ярко выраженных стигм. Правду сказать, мне их прежде вообще видеть не приходилось, так что это – наиболее ярко выраженные из всех известных мне случаев возникновения стигм.
– Черт, – сказала Гатор. – Значит, они там и впрямь близки к истерике.
– А ты на их месте разве не была бы? – Кили улыбнулся Сэм. – Джина только что отвесила твоему отцу хоро-ошую плюху.
– Ну и забабахала, – восхитился Перси, стоя над Гейбом и потирая собственную скулу. – От одного вида упасть можно.
– А что это за отметины на нем, откуда они? – не успокаивалась Сэм
– От виртукостюма, конечно. – Для Кили, кажется, это было нечто само собой разумеющееся. – Ты ведь и сама пару раз надевала виртукостюм, должна распознавать оставляемые им отпечатки. Твой отец только что открыл, что все его тело – сплошной виртукостюм, по крайней мере, так счел его мозг.
Сэм, все еще не до конца поверив, глядела на отца. Отметины на его коже были глубокие и свежие, на все сильнее опухающую щеку жалко было смотреть, но выражение лица при этом у него было такое, будто он видел самый лучший сон в своей жизни.
Мне больно.
Когда трезвый, так всегда и бывает, насколько я помню.
– Спрятаться может кто угодно. Способен ли ты принять чужую боль? – спросила Марли.
– Придется, по крайней мере, постараться, – добавила Карита, прежде чем Гейб успел сообразить, что ответить.
Он оказался в чьей-то огромной, бесконечной гостиной, наполненной пестрым сборищем людей, которые ели, пили, бродили туда-сюда, смотрели, что показывало множество экранов на стенах, при этом старательно обходя то, что находилось в центре комнаты.
Посмотрев туда, Гейб удивленно моргнул. Он помнил, что там возвышалось существо восьми футов ростом, напоминавшее смесь эрзац-самурая и какой-то фантастической машины, но теперь оно так усложнилось, что он с трудом мог держать его в фокусе. Под определенным углом, казалось, он мог различить черты то Марли, то Кариты, а иногда совершенно определенно Джины, или Марка (теперь Маркта), а порой даже самого себя.
Затем возник огненный столб, и Гейб вспомнил, как он тогда пригнулся, ожидая, что огонь вот-вот стянется в лазерный луч. Он встал и подошел к стене с экранами.
Там вместо техно-фантазийного порно показывали Джину. Она лежала на узкой койке, с проводами, змеившимися из головы; глаза за закрытыми веками двигались рывками туда-сюда.
Джина-порно?
– Неплохо, скажем так, – раздался знакомый голос. – Если не можешь что-то поиметь, и оно не танцует – съешь его, стань им или выкинь на помойку. Счастливая. Она может не только танцевать, но и стать чем хочет. И ты тоже можешь.
Сцена на экране вдруг резко переключилась на изображение спальни Марка, где Гейб увидел себя вместе с Джиной. Он быстро отвернулся, но только для того, чтобы увидеть то же самое на целой стене экранов, многократно размноженное. Когда же он повернулся спиной и к ним, то спальня Марка окружила его со всех сторон – спереди, сверху, снизу.
– Это ничуть не больше похоже на тюрьму, чем любое другое место, – успокаивающе сказал Марк. – В конце концов, это просто развлечение. Боль одного развлекает другого. Большая любовь одного становится порно для другого. И ничего больше. Не знаю, что это, но меня заводит, остальное неважно. И все. Никому не важно. Очередная капля в ведро пойла для потребителей для поглощения, переваривания, выделения и возврата обратно в трахательно-танцевально-пищевую цепочку. То есть, прости, в трахательно-танцевально-жрательно-бытийную цепочку, вне зависимости от того, с Джиной ли ты, или со своими виртуальными подружками по играм, или со своей женой, или с Сэм, или просто со своей любовно выпестованной болью.
Экраны начали делиться пополам, множиться, демонстрируя неисчислимое количество изображений его и Джины, – каждое слегка отличалось от остальных. Центр его визуального восприятия восстал, отказываясь воспринимать их все вместе, и тогда они смазались и слились с единообразным серым фоном.
Одностороннее движение.
Она быстро обернулась, посмотрела направо, налево в поисках Маркта. Но, судя по тому, что никаких признаков его, или их, черт его разберет, не наблюдалось, вполне возможно, что этот Маркт смылся, как только они с Людовиком шагнули через окно.
– Что, наслаждаешься шоу? – сердито воскликнула она. – И думаешь, со мной это сойдет тебе с рук?
Смех в темноте, словно музыкальный аккорд. И Марк, увлекающий ее на узкую кровать там, в Мексике. Вначале она не была уверена, чего он хочет, да и сам он не отдавал себе в этом отчета, это она помнила, так ж как и то, как стягивала с него спортивный костюм, подталкиваемая нетерпением, которое тогда даже не могла себе объяснить. Наслаждаясь ощущением привычности, в котором тонуло все прочее, а в особенности предчувствие, что так они с ним больше никогда не встретятся, что он вскоре начнет бесконечное падение в кроличью нору собственного мозга.
Предчувствие? Черта с два, он ведь сам тогда сказал ей, прямым текстом: «…когда-нибудь войдешь в комнату и с удивлением уставишься на комочек плоти, склонившийся к голой консоли…»
Так что же она делала тут, столь живо вспоминая ощущение ткани и плоти под пальцами?
– Здесь ты можешь получить все что угодно, достаточно просто подумать и представить. Перекрои это по своему вкусу, чтобы все стало так, как тебе хотелось, чтобы больше не испытывать разочарования, – шептал Марк. Джина почувствовала его дыхание на шее и изогнулась к нему, вытащив руку из рукава своего спортивного костюма. – Потому что мозг не чувствует боли.
Ощущение, растекавшееся от скользящей по ее боку руки, определенно не вызывало боли, подумала она и раскрылась ему навстречу, отчего оно усилилось. Нет, это не боль, ничуть не похоже.
– Боль излечима, – продолжал нашептывать Марк. – Собственно, ее легче всего излечить, непонятно, и чего мы ходим, бесполезно мучаясь, когда это вовсе необязательно. Боль совершенно необязательна. Только мы. Без боли. Только мы с тобой… мы…
Разве жизнь предоставляет вторую попытку?
– Это не вторая попытка, Джина. Это новый шанс. И, несмотря на все, что произошло – а может даже, благодаря этому, – ты этого хочешь. Пусть будет так, как ты хочешь. Боль – твоя, моя – была лишь шумом, помехой, и я стер ее для нас с тобой.
Что не так с этой картинкой?
Призрачные звуки отдавались эхом от облаков, низко нависших над озером с каменистыми берегами. Гейб лежал, уставившись в небо и морщась оттого, что жесткие камни упирались в спину. Вот-вот затемненные участки облаков запульсируют, а он не хотел на это смотреть. Он едва не ободрал затылок о камни, но все же повернул голову, чтобы бросить взгляд на противоположный берег озера.
Поверхность воды покрылась рябью, когда что-то прямо на линии его взгляда начало тускнеть и исчезать. Возникло неприятное ощущение нарастающего давления где-то за глазами. Сделав над собой усилие, Гейб перевернулся и сел, держась к озеру спиной. «Когда все твое тело – виртукостюм, в этом есть определенные отрицательные стороны», – подумал он. Оттолкнувшись, он поднялся на ноги.
Что-то тянуло его сзади, понуждая обернуться. Почти потеряв равновесие, он пошатнулся, переступив по круглым бокам камней, но все же удержался на ногах, спиной к озеру.
– Джина? – позвал он.
Ее отсутствие проделало дыру в воздухе.
«Узоры на плаще не просто необычны», – подумала Сэм, наблюдая за их движениями. Есть тут что-то еще. Порой ей казалось, что она почти успевает разглядеть в них какие-то образы – не просто тени, принявшие некую форму, а настоящие картинки, как будто ее сознание насильно заставляли проецировать образы, наполнять их цветом и подробностями. И чем дольше она смотрела, тем ощутимее становилась эта сила, словно узоры касались ее сознания каким-то странным, интимным образом. Она не могла сказать, что это ей нравилось, но и определенно заявить, что не нравилось вовсе тоже не могла. Высказать какое-либо суждение по этому поводу она была совершенно не готова, да и выслушивать чьи-либо другие, правду сказать, тоже. Хорошо хоть кругом стало так тихо, никто не станет отвлекать. И можно продолжать медитировать, пока узоры будут образовываться и трансформироваться на ткани плаща.
Но, Господи, до чего же сильно приходилось напрягаться! Даже сильнее, чем когда она нащупывала ту методику симпатических вибраций. Мысли продолжали ускользать быстрее, чем она успевала понять, о чем, собственно, думала. Как если бы она пыталась поймать нескольких очень быстрых и скрытных существ, которые мгновенно прятались, как только она подступалась к ним, и в лучшем случае удавалось увидеть только их хвостики. И вот это ей совсем не нравилось, потому что сознание ее словно освобождалось, вычищалось, стерилизовалось, подготавливалось для приема чего-то другого.
Что-то пошевелилось на самом краю периферийного зрения, нарушив состояние медитации. Сэм ощутила прилив бессловесного рефлективного раздражения, молниеносно переросшего в слепую ярость.
В следующую минуту она уже смахивала набегавшие на глаза слезы, глядя на Адриана, который стоял перед плащом, уперев руки в боки. Вид у Адриана был озадаченный.
– Вы что, в полном ауте? – спросил он.
– Теперь уже нет, – устало ответил Кили. Вытерев глаза, Сэм повернулась к нему. Кили растирал лицо ладонями, будто очнулся от долгого глубокого сна. И она себя чувствовала сходным образом. – Спасибо, Адриан. Как ты это сделал?
– Что сделал? – Адриан шагнул вперед.
– Нет, нет, стой! – остановил его Кили. – Сначала найди что-нибудь, чем можно накрыть эту дьявольскую штуку, или хотя бы выверни ее наизнанку.
Адриан послушно вывернул плащ таким образом, что наверх теперь смотрела слепая сторона без всяких узоров, и вновь присоединился к друзьям.
– Знаете, страннее я ничего в жизни не видывал, – признался он. – Я все пытался с вами заговорить, а вы только глазели на эти узоры.
Паренек пожал плечами.
– Знаю. – Кили снова посмотрел на экран. – Со мной случилось нечто подобное, когда я увидел их в первый раз, но тогда мне удалось самостоятельно выйти из транса. Теперь воздействие, видно, намного сильнее. Интересно, почему ты этому не поддаешься?
– Он не может читать, – медленно проговорила Сэм. – Нарушения в мозговой ткани зрительного центра.
Она изумленно поглядела на Адриана, который только снова пожал плечами.
– Тогда, может быть, это ему следовало быть там, вместо Гейба и Джины, – мрачно заметил Кили. – Там многое произошло, пока мы находились в отключке, причем ничего хорошего.
– Что случилось? – Сэм вытянула шею, чтобы видеть экран. Но строчка цифр мало что ей сказала.
Кили покачал головой.
– Мы скоро их потеряем.
– Всех? – спросил Фец. Он выглядел совершенно ошеломленным.
– О, нет. Только Гейба и Джину, – желчно заметил Кили. – Маркт в полном порядке. В худшем случае он будет удерживать заразу на почтительном расстоянии, хотя похоже, что все же сможет ее нейтрализовать. Но не раньше, чем скормит ей Гейба с Джиной. Вот дерьмо.
– Мне следовало это предвидеть, – уныло отозвался Фец. – Арт всегда в глубине сердца был вирусом. То есть, в сердцевине. Сердца-то у него никогда не было.
– Но Марк теперь стал частью него, – сказала Сэм. – Он ведь этого не сделает. Или наоборот?
Ее взгляд упал на Ударника, молча стоявшего рядом с Кили.
Лицо Ударника было лишено всякого выражения.
– Я больше ничего не знаю. «Талант вытесняет разум», – так всегда говорила о нем Джина. Сейчас он – информация в чистом виде. Что в нем оказалось вытеснено теперь?
– Мы должны им помочь. – Сэм схватила Кили за руку. – Должны как-то добраться до них.
– Конечно, – согласился Кили. – И даже могли бы это сделать, потому что сейчас у нас тут есть еще одна личность с гнездами. Но свободных коннекторов больше нет, а если сейчас мы попробуем вытянуть их из Гейба или Джины, это убьет их. Запускать еще один обводной цикл – не поможет, нужен кто-то разумный. Человек. Есть идеи?
Сэм смотрела мимо него, на кучу оборудования, которую он притащил из «Диверсификации».
– Да, – ответила она. – Какие источники энергии у нас остались, и надолго ли ее хватит?
Кили проследил глазами за ее взглядом и восхищенно уставился на нее.
– Сэм, ты – гений.
– Да, но сработает ли это?
– «Сработает ли», – вот что хочет знать гений. – Он поманил к себе Адриана. – Иди сюда, паренек…
– Нет. – Сэм поднялась на ноги, придерживая инжектор.
– Но ведь только он не поддается…
– Они его не знают. – Сэм огляделась по сторонам. – Может кто-нибудь временно побыть картошкой?