Он даже не представлял, что в системе может обретаться столько разной заразы: поступающей извне, выходящей наружу, дрейфующей, наподобие плавающих мин в океане, или затаившейся по углам под внешне безобидной оболочкой.

Проводящие пути представлялись ему прежде подобными артериям и венам огромного организма, но на деле оказались сродни сточным канавам. Странные скопления мусора и каких-то бессмысленных обрывков, порой пассивные и безвредные, порой токсичные при контакте, а порой источающие из себя отраву, мешали движению полезной и необходимой информации. Как правило, вещи полезные и необходимые были защищены, хотя дополнительная защита увеличивала их объем, из-за чего они становились более медлительными и неуклюжими, чем должны были быть.

И здесь действовали законы экологического равновесия: среда все больше теряла сбалансированность по мере загрязнения и заражения. Экологическая катастрофа была неминуема еще до того, как инсульт поразил систему, и избежать ее было невозможно. Глобальная и всеобъемлющая. Компьютерный апокалипсис, системный обвал.

И тогда он совсем перестанет существовать.

Стоило ли стремиться ускользнуть от этой участи, оставив изношенное тело, это бесполезное мясо, с тем чтобы и здесь столкнуться с прежней опасностью?

Он не даст этому произойти. Просто не может позволить. Будет предупреждать их, показывать, что необходимо изменить, заставит их остановиться, пока вся система не погибла в огненной буре. «Да будь они прокляты, – подумал он в ярости, – прокляты за то, что творят всегда и повсюду». Огромные области на земле стали необитаемы по недосмотру или по чьей-то злой воле, и теперь предстоит долгий процесс по их возвращению в пригодное для жизни состояние, но эти засранцы никак не желают понять, что гадить там, где едят, не положено.

Ты тоже никак не мог это в толк взять, когда был еще из мяса и костей и все время накачивался разной дрянью.

Эта мысль пришла к нему ниоткуда и отовсюду, ибо теперь он стал одновременно и носителем, и содержанием. На какое-то мгновение он устыдился своей прежней слепоты.

Он осторожно распространил свое сознание по сторонам. Это немного походило на пребывание одновременно в нескольких местах, информация поступала со скоростью света и за наносекунды обрабатывалась без всякого напряжения – не сложнее, чем прежде, когда он тратил минуты и часы на то, чтобы преобразовать ее во что-то понятное для себя. Он уже привык осознавать себя в нескольких местах одновременно, помимо некоего центрального средоточия, потому что все это вместе составляло его личность. Мыслительный орган прежнего тела не справился бы с такой реальностью, но теперь, выйдя наружу, он вбирал в себя новые возможности, не раздумывая и не обращая на это больше внимания, как если бы просто сменил ставшую тесной рубашку на более просторную.

Идентификатор Джины он заметил сразу, едва вошел в систему, быстрее вздоха отыскал, но вот установить с Джиной контакт оказалось гораздо сложнее. Через двунаправленные приемники, считывающие информацию и из инфолайна и из «ГридЛид», малый удар уже распространился по системе управления дорожным движением, хотя и неравномерно. Но в большом контексте города пока у него это выходило хуже. Так как основная часть ресурсов уходила на сам процесс заражения, он представлял собой в данный момент меньшую угрозу. Марку, по крайней мере, удалось на несколько секунд связаться с Джиной.

Результат разочаровал его, так как не дал уверенности, поверила ли она ему, а он не мог предоставить никаких доказательств. Но если ему все же удалось убедить ее отправиться к его прежнему телу в яме, тогда не придется больше надеяться только на парнишку из пентхауса, где его сознание было резко и безвозвратно отсечено незадолго до того, как он нашел Джину.

Ни тот парнишка, ни Джина не в состоянии были бы понять, как он мог покинуть пределы пентхауса и в то же время присутствовать там некоторым образом. Он и сам не до конца понимал, но теперь это было неважно. Теперь та часть сознания была потеряна навсегда, как ампутированная конечность, и это означало, что и на парня теперь никакой надежды нет.

Теперь только от Джины зависело, вырвется ли Большой Удар наружу из его плоти. Каждая частичка Малого тут, в большем контексте, поджидала его. И туда, где ему будет оказан прием, он и устремится.

С осознанием этого факта пришло и понимание, что само присутствие Марка в системе только повышает опасность. Чтобы не оказаться пожранным, придется распространиться дальше, возможно даже отсечь значительную часть себя, заключить в закрытом от внешних контактов месте и лишиться расширенного сознания. Вероятно также, что дальнейшее расширение рассеет, фрагментирует его сознание на множество аспектов одной программы, каждый из которых будет самодостаточным и не сообщающимся с остальными. И тогда он потеряет память о том, что когда-то был человеком.

Он еще размышлял, что может с ним статься, когда ощутил первую ударную волну и принял прощальное сообщение от своего тела.

* * *

Вначале она не поняла, что происходит у нее на глазах. Марк по-прежнему лежал на полу в яме, на том же коврике, где она его оставила. У консоли сидел какой-то незнакомый парнишка, нажимал клавиши и в промежутках так пристально вглядывался в экран (Вводил какие-то данные? Или просматривал?), что совершенно не замечал стоящей наверху Джины. Она тихонько спустилась по лестнице.

Теперь парнишка что-то заметил на экране, и его пальцы заплясали по клавиатуре. Он наклонился к динамику и спросил: «Отключить теперь?» Очевидно, ответ был отрицательным, потому что он покачал головой и пробормотал что-то. Скорее всего, очередной вундеркинд, подсаженный на фирменные имплантаты «Диверсификации». Этот, по крайней мере, понимал, что не все тут в порядке, но поздно, слишком уже поздно, черт бы их всех побрал.

Джина старалась подкрасться у парня за спиной, под мостками, поближе к Марку. Если выдернуть провода, его либо мгновенно выкинет в реальность, либо полностью вырубит. Видео выпустило это на свободу. Отключи меня. Вынь провода. Будь там для меня.

Она посмотрела вниз на неподвижное, все так же свернувшееся калачиком на ковре тело Марка.

«Нужно было поцеловать его там, в Мексике, когда еще можно было, – промелькнуло у нее в голове. – Там, в Мексике, когда он при тебе в первый раз вставил эти провода себе в голову. Если бы тогда наклониться и поцеловать его в губы, он мог остаться. Потому что потом уже ничто не могло вытащить его наружу, ни любовь, ни секс, ни ты. Вообще ничего и никак.»

Да не убоись?

Его длинные, каштановые с проседью волосы откинулись назад, открыв лицо с запавшими, как у покойника, щеками. В рок-н-ролле мы не печалимся о том, что могло бы быть. Катимся себе дальше.

Но это не рок-н-ролл. И уже давно им не пахнет. Это бизнес, деньги, перемена ради машин, а вовсе не рок-н-ролл.

Мальчишка все еще сидел за консолью, прогоняя там какую-то сложную программу в основном из цифровых таблиц, выстроившихся на экране в три колонки. Джина опустилась на колени рядом с Марком и коснулась его щеки. Лицо было приятно теплым. Приподняв его голову одной рукой, она обернула провода вокруг другой, чтобы взяться покрепче.

– Что ты делаешь?!

Она дернулась, едва не выдернув провода из Марковой головы.

– Забочусь о нем. Иди себе в медотделение и притворись, что ничего не видел. Если он умрет, я сама себя сдам.

– Я тоже забочусь о нем, – заявил парень. – Пытаюсь перевести на себя управление программы для коннекторов. Если получится дать им команду на отключение, то мы, может, успеем дотащить его к врачу до Большого Удара.

У нее даже челюсть отвисла.

– Да откуда ты такой выискался? Что значит «до Большого Удара»?

Тело Марка дернулось.

– Ах, черт! – заорал парнишка и кинулся к консоли. – Отсоединяй! Отсоединяй сейчас же!

Марк снова дернулся, его голова соскочила с ее ладони, когда он забился в судорогах. На губах выступила пена, левая рука молотила воздух и ударяла Джину по бедрам.

– Отсоединяй! Отсоединяй! – отчаянно кричал парнишка, Марк изгибался и брыкался, а она старалась освободить свою руку от проводов. Она почувствовала, как сильно они оттягивают его голову, и ужаснулась от мысли, что потяни она их сейчас – и весь череп у него вывернется наизнанку.

– Да дергай же! – кричал парень.

Марк бился в конвульсиях, как рыба, выброшенная на берег. А ведь прежде, чего только не пил, никогда у него судорог не было. Она села ему на грудь и ухватилась за провода обеими руками, приготовившись вырвать их, чего бы это ни стоило.

Вдруг он открыл глаза, и она поняла, что Марк теперь ее видит, как она сидит на нем, взявшись за провода, готовая теперь, без дураков, выдернуть их. Тело его все еще подергивалось под ней, но энергия уже иссякала.

Выцветшие зеленоватые глаза, все в сетке красных сосудов, двигались вправо-влево, словно фиксируя ее лицо в сознании.

«Скажи это», – прошептал голос у нее в голове.

Она крепче ухватилась за провода; голова его немного приподнялась над полом, но взгляд не отпускал ее.

Скажи. Он хочет услышать. И всегда хотел, только чаще всего был слишком накачавшийся или чересчур высоко в тупосфере, чтобы осознать это.

Белки глаз наливались кровью. Провода у нее в руке сильно нагрелись. Пена на его губах загустела, потекла по подбородку, ей хотелось отвести взгляд, но он ее не отпускал. Джина сильно потянула провода, голова Марка дернулась вперед в гротескном кивке, подбородок уперся ему в грудь, но коннекторы по-прежнему сидели в своих гнездах.

– Дергай, дергай же! – кричал парнишка.

Она потянула еще раз. Марк кивнул. Да.

Скажи это!

– Дергай!

Да.

Скажи же!

Глаза теперь почти полностью покраснели, прежней зелени почти уже не стало заметно.

– Да дергай же, черт тебя побери!

Да!

Скажи!

– Портач безмозглый! – наконец выкрикнула она.

Марк улыбнулся. Похоже на то. Его глаза закрылись, и тело под ней безвольно обмякло.

Одной рукой она приподняла его, обхватив под грудью, и, все еще не выпуская проводов из другой, положила Марка себе на колени. Парень у консоли сокрушенно приговаривал: «О, Господи, Господи Иисусе!», и у нее шевельнулось желание подойти и отвесить ему от души, потом заехать ногой по монитору, а потом отправиться к Ривере в офис – пусть попляшет, когда она сдавит ему горло мертвой хваткой. Но это потом. Когда Марк совсем успокоится.

Красная слеза покатилась по его левой щеке и капнула на пол. Джина чуть переменила положение, и тут кровь хлынула у него носом, окрасив алым рот, подбородок, перед рубашки.

Провода наконец выдернулись, все сразу вышли из гнезд, и повисли у Джины в руке восьмихвостым букетом. Пришлось прижать сведенные пальцы к ноге, чтобы они разомкнулись и выпустили провода полностью.

Наверное, было больно. Будто я тебе кастетом залепила. Глаза Марка закрылись не до конца, как она теперь заметила. Можно было представить, что это он только отключился на время после случайной передозировки. Да, мы нередко сидели так: я следила, не станешь ли ты вдруг синеть, краснеть или окрашиваться в какие другие глупые цвета. Голова Марка склонилась ей на грудь, через переносицу перекатилась и капнула еще одна красная слеза.

Ладно. Я так и не сказала тех слов. Но ты знаешь, что я имела в виду, верно, портач ты безмозглый? Конечно, знаешь, это я поняла. Поэтому даже не пытайся теперь врать, потому что я точно знаю, что знаешь.

Она почти не осознавала хода времени, это было теперь совсем неважно. Пусть себе течет, в обход нас. Мы все старались поспеть за ним, все эти двадцать с лишним лет, будь оно проклято, а теперь у нас перерыв. Перерыв.

Еще через некоторое время свет в комнате вдруг мигнул. Сначала Джина подумала, что это ей померещилось, но он замигал снова. Пустота внутри начала наливаться раздражением. Господи, неужели все сразу должно пойти под откос, и теперь нужно еще думать о всяких тупых перегоревших пробках и скачках напряжения, когда есть вещи куда важнее – например, как жить дальше?

Когда кто-то тронул ее за плечо, она взвилась.

– Я прошу прощения, – тихо произнес парнишка. – Правда. За то, что беспокою. Но у нас крупные неприятности.

Он тянул ее мягко, но настойчиво, пытаясь оторвать от Марка.

– Отвали, – снова огрызнулась она, после чего он опустил руки.

– Нам не удалось предотвратить, – сказал парень. – Он вырвался.

Свет снова мигнул.

* * *

Едва шевельнувшись вначале, дальше инфицирование двинулось гигантскими скачками. Одновременно подскочил уровень опасности буквально всех существующих вирусов. Как если бы несколько возросшие в численности крысы вдруг превратились в обученные батальоны террористов. Разум, руководящий действиями этого вируса, значительно отличался от его собственного, был намного грубее, прямолинейнее, но вместе с тем, как у сложного механизма, могущего приспосабливаться к обстоятельствам, он обладал способностью к самообучению и действовал все ловчее, даже изощреннее.

Теперь он не мог даже ничего особенного предпринять, не имея в себе сил противостоять ничему подобному. Тем более, что эта штука была скроена специально по его мерке, и он неминуемо будет притягивать ее к себе одним фактом своего существования.

Но теперь над обычным выбором «биться или бежать» возобладали новые инстинкты. Он отступил подальше, насколько это было возможно, и, чтобы враг не мог обнаружить его целиком, залег, понизив уровень протекания всех процессов до минимального, словно солдат в камуфляже, прячущийся в джунглях. Погони не последовало; он сделался невидимым – но только на время. Эволюция вируса не остановится, и постепенно его враг достигнет того уровня, когда сможет нащупать местонахождение Марка и в таком состоянии «пониженной энергии». Пока же он еще не переступил некоего порога, непреодолимого для него барьера Конечного.

У Марка по-прежнему оставалась в запасе «кроличья нора», чуть подлаженная к его новому состоянию, но такая же надежная. Выход на случай, когда выхода уже не останется. Воспользуйся он им, и результат, с его точки зрения, мало чем будет отличаться от сожжения всех мостов за спиной, от полного системного отказа: он полностью прекратит свое существование на этом уровне. Конечно, он будет продолжать существовать по мере продвижения вглубь «кроличьей норы», но сама она будет схлопываться и исчезать для внешнего наблюдателя в шаге позади него. Он будет поглощать сам себя, и так без конца.

Если это и можно назвать существованием, то что это за жизнь?

Тем временем Это продвигалось по системе, расползаясь во все стороны, разило ударами, ассимилировало, росло. Прежде, возможно, Марк нашел бы ему выразительное прозвище, но здесь, в системе, вещи были самими собой или переставали быть, а Это не изменило своей природы. Оно осталось вирусом, но с одним существенным отличием: оно сознавало свою природу и свое существование. Оно было живым.

Поэтому для Марка главной задачей оставалось не заразиться. Вернее, не заразиться еще больше. Его по-прежнему удивляло, насколько был поражен его организм, да и вся система в целом, которая, тем не менее, все же способна была функционировать. Он помнил свою жизнь, когда был еще из мяса и костей. Разве не бывают некоторые виды инфекции, вернее, бактерии, вполне полезны, даже жизненно необходимы?

Он бы не стал над этим задумываться, если бы ему не попались старые записи Доктора Фиша, оставшиеся после того, как того выпустили на поруки. Марк знал, что для Арта Фиша его собственное присутствие в системе не могло остаться незамеченным. Он несколько раз отмечал какую-то дружелюбную вибрацию, приятное эхо или резонанс, но открытого подтверждения пока не последовало. Доктор Фиш не нанес визита к нему на дом, но сам он мог вычислить, в каком приблизительно направлении того искать. И отправиться вслед за ним, что сохранялось в качестве запасного варианта на крайний случай, о котором он особенно не задумывался, пока не пришла последняя весточка от его прежнего тела.

Неожиданно он оказался у себя в яме, глядя Джине в глаза, в тот момент, когда она ухватилась за провода двумя руками, стараясь выдернуть их. Если бы он и впрямь находился там теперь с ней, то мог бы попытаться дать ей понять, что она опоздала, совсем чуть-чуть, но уже опоздала, потому что Большой Удар уже начался у него в мозгу. Он теперь как бы номинально находился вместе с Джиной, обозначая свое присутствие, не более того. Пребывал, так сказать, как несколько последних дней в своем теле.

Что действительно удивило его – насколько явственно читались все ее мысли на лице, причем так было всегда. Он просто никогда раньше этого не видел, никогда не осознавал. Ее желание быть с ним не просто читалось на лице, оно слагало это лицо, источалось из лица; он знал, что Джина думает теперь о Мексике, и что оседлала она его теперь не только потому, что пыталась выполнить его просьбу, но оттого, что желала прильнуть к нему всем телом.

Теперь, когда ее мясо прижималось к его, сама мысль об этом ему была неприятна, даже отвратительна. Такой контакт был совершенно поверхностным и неважным, так терлись бы друг о друга две освежеванные туши на конвейере мясоперерабатывающего комбината. А она этого не понимала. Впервые – прежде она всегда его понимала, или так ему казалось, потому что она успевала его подхватить, когда он оступался и падал. Но, возможно, она понимала только само падение, ничего кроме, а на этот раз он не упал.

Будь у него сердце, оно, наверное, разорвалось бы.

Вот если бы удалось теперь вернуться чуть назад и реактивировать свое тело, если бы мозг не был слишком мал и слишком изношен, чтобы вместить нечто большее, чем простое его присутствие, он бы задержался, чтобы упросить Джину присоединиться к нему в системе, хотя бы на немного, только попробовать, чтобы понять, как сильно плоть разделяла их.

А потом он смотрел на Джину, ощущая внутри себя целую вселенную знаний из всех уголков системы, где множество баз данных очерчивали всевозможные нюансы человеческого поведения, описывали все эмоции, выговаривали слова всех человеческих языков, рассказывали все на свете истории, – информация, сканированная с несчетных тысяч людей, которая осела в симуляциях, была упакована в отдельные эпизоды, именующиеся «рекламой», «фильмом» или «видео», и в последовательности эпизодов под названием «новости», «ток-шоу», «сериалы». Одной картины недостаточно, чтобы рассказать все на свете истории, но каждая по отдельности рассказывала свою. Теперь все они без исключения сошлись к нему, расширили контекст его понимания, и он вдруг стал смотреть внутрь Джины, а не только на нее.

И от этого великая радость охватила все его существо оттого, что он так глубоко понял ее, хотя она и не была сейчас подключена к сети, пусть даже понимание пришло слишком поздно. Но в следующий же миг он лишился равновесия и полетел вниз с этой вершины понимания, потому что Джины рядом не было и на взаимность рассчитывать не приходилось. Крайняя несправедливость эта уязвила его больнее, чем что-либо прежде во плоти.

Чуть позднее он осознал, что, так сильно переживая, выдает всплеском энергии в видимый вирусу спектр свое местонахождение, снова затаился, сохранив в самой глубине последние мгновения с Джиной (Портач ты безмозглый; даже тень его присутствия уловила без труда смысл этих слов) и принялся искать укромное укрытие, которого не мог заметить прежде, на нормальном уровне энергии. Их было несколько, едва заметных, да и то, если только двигаться по определенной траектории и под определенным углом: тогда вход раскрывался, как цветок из бутона.

Так он отыскал «Автоответчик Доктора Фиша» и сразу понял, что именно это ему и нужно, этот выход, найденный самим Доктором Фишем. Но в своем теперешнем состоянии зайти туда он не мог. Не отпуская Джины, он двинулся в обход, повторив саму форму «Автоответчика», и оставил там себя в качестве ожидающего сообщения, как замаскированного бойца.

Придет время, и кто-нибудь его прочитает.

* * *

– Вставай, Сэм, – настойчиво повторил Фец. Она попыталась сфокусировать взгляд на его лице, но Фец тряс ее слишком сильно.

– Что? Что такое? – спросила она, через силу держа веки открытыми. Казалось, она только что легла.

– Плохая новость, а другая еще хуже. Что-то случилось. Лос-Анджелеса больше нет.

– Когда мы оттуда уезжали, он вроде был на месте, – сонно пробормотала она, и тут до нее дошло. – Подожди. – Она моргнула и отодвинулась. – А другая новость?

– Думаю, мы при этом потеряли и Арта.