Память будто раскрылась, и Джина теперь не вспоминала свое падение, а вновь переживала его.
Чувство равновесия почти отказало, ветер не давал вздохнуть; она неслась вниз, словно управляемый снаряд, вперед ногами, которые должны были удариться о тротуар, а весь мир летел смазанным пятном вверх…
С последней нотой изображение исчезло. Господи Иисусе, вот уж действительно – упасть и не встать. Знаковый элемент вам подавай? На этот раз и Вальжан перепугается, год расти не будет.
«Что-то я натренировалась на падениях, – подумала Джина. – И со зданий, и в постель».
«Наверх», – скомандовала она. И сразу перед ней застыло самое начало видео. Она промотала вперед несколько кадров, пока не добралась до начала падения, а потом поставила в нескольких его точках метки, возвращающие к моменту перед тем, как она шагнула в пустоту – на мгновение ока или, лучше сказать, мысли? На мгновение приоткрывающееся будущее. А потом само начало падения зациклила: шаг вниз – обратно, снова шаг вниз – обратно – снова шаг вниз – обратно – снова шаг вниз…
Очень жутко. Тебе ничего это не напоминает? Она почувствовала, что улыбается. Если бы все пошло чуть-чуть по-другому, она, наверное, выкинула бы его прочь из спальни, спальни Марка. А вместо этого запрыгнула в проходящий скорый и больше не оглядывалась. Возможно, именно оттого, что это он пришел к ней, она и не могла потянуться к нему сама. Не могла, по крайней мере, до той минуты, пока скорый поезд, тронувшийся с места, разбуженный Клаудио, Флавией, Доркасом и Томом, не набрал ход при виде кинувшегося к ней Гейба.
С Марком все складывалось само собой, никто ни к кому не приходил первым, просто словно бы наступала подходящая погода, когда должен был пойти дождь, или мокрый снег, – или ничего не происходило. Давно к ней никто не приближался так, как Людовик, а она – и подавно. С Марком в этом отношении было легче. Просто будь рядом, дождись подходящих условий, без всякой спешки и тревог, и если такие условия складывались, то складывались, а если нет – то нет. Не нравится? Иди, жалуйся на небо, с которого идет дождь, если хочешь.
Но все вышло по-другому. И теперь придется с этим разбираться. Знай она, что так выйдет, может, попросила бы себе еще времени на раздумье.
Чушь. Все-то ты знала. Специально подстроила. Определенным образом все расставила и ждала – сообразит или нет. На что это похоже: на открытую рану или открытое окно? Он увидел окно и, недолго думая, забрался внутрь, причем именно на такой поворот, признайся, ты и рассчитывала. Сама себе купила билет и проложила маршрут, поэтому нечего теперь притворяться, что ты ни при чем.
Давненько она не заскакивала на ходу в проходящий скорый. Такое под стать совсем молодым и полным сил. А вот побываешь под колесами пару-другую раз, протащит тебя по всем шпалам, и усвоишь, что силенок уже не достает. Если мозгов хватит, конечно.
А вот Гейб Людовик вряд ли вообще когда в жизни запрыгивал в такой поезд. Когда добрых пятнадцать лет женатой жизни идут под откос, хочется намного большего, чем просто секса. И страстное это желание пронизывало все его существо, пульсировало в каждом прикосновении, в жаре тела, удивившем их обоих. Этого жара и неутолимого желания хватило почти на всю ночь, он ни на секунду не сомкнул глаз, а когда затихало его тело, он принимался говорить без умолку, то лихорадочно бормоча, то рассказывая более спокойно. Наверное, такая ночь должна была бы свести их раньше, прежде чем она поехала в Мексику с Марком.
А он ждал. Пока она вернется. Вероятно, он и сам того не понимал, но Джина-то понимала. Теперь.
Лицо Гейба стояло у нее перед глазами, чуть колеблясь, будто ожидая, когда она запишет изображение на чип. Но она усилием воли отогнала этот образ и вновь сосредоточилась на своем видео.
Джина снова шла по призрачной улице, где вдоль обочины стояли брошенные ржавые машины, когда вдруг почувствовала, что за ней наблюдают. Это не было частью видео, потому что она прекрасно помнила: такого тут быть не должно. Джина остановила действие и внимательно осмотрела замершую улицу. Высокие здания с выбитыми окнами в наступающих сумерках стояли совершенно заброшенные и пустые. Улица глядела на нее разбитыми фарами искореженного лимузина. Теперь ясно, откуда взялся этот образ: из съемок в университетском городке первого января далекого теперь двухтысячного года. Только без мертвых тел.
И тут эти тела появились – едва прикрытые лохмотьями одежды призраки на капоте автомобиля, наполовину свесившиеся из окна справа, из задней двери и дальше по всей улице, будто надоевшие и брошенные куклы. Ее точка наблюдения рванулась ближе к ним, и – самое поганое – она теперь уже не могла с уверенностью сказать, как эти тела тут оказались, она ли вызвала их образ из памяти, или…
…прогуляемся чуток…
В голове мелькнула, не успев оформиться, какая-то догадка. Джина двинулась дальше, следуя за музыкой и визуальным рядом, до самого момента падения. А там – цикл повторов, каждый возврат на секунду дольше предыдущего, и, наконец, падение как огромное облегчение.
Но в тот последний краткий миг, когда она зависла над пропастью в начавшемся падении, невидимый наблюдатель ворвался в ее сознание, перестав таиться, и ринулся вниз вместе с ней.
В ужас стремительного падения вплелось понимание – и оттого еще больший ужас: они падали вместе, и, хотя его здесь быть никак не могло, странным образом присутствие его казалось уместным.
Когда она очнулась на ковре возле дивана, ее била дрожь.
Через оптику видеошлема, лежавшего на консоли, он наблюдал, как Джина спустилась на подъемнике и широким шагом направилась через всю «яму» к нему. Как всегда, готовая порубить его на куски. Пусть; он даже специально вложил ей в руки здоровенный топор, как у пожарников, красный, со зловеще посверкивающим широким лезвием. Жуть. Он записал изображение на будущее – пригодится.
До чего же здорово, лицо – открытая книга, даже страницы переворачивать не нужно. Вот заметила его свернувшееся клубочком на ковре тело и нахмурилась, недоумевая, каким образом он ее впустил, потом лицо прояснилось, а губы раздраженно поджались. Мысли читаются без труда, почти так же ясно, как в тот раз, когда ему удалось прокрасться в ее видео. Несказанное удовольствие толкало на повторение, и хотя некоторая неловкость заставила его на какой-то миг усомниться, вправе ли он был так поступать, желание повторить попытку только укрепилось, хотя и не по одной этой причине. Вот только Джина пришла специально, чтобы пресечь такие поползновения.
Отдавать команды системе теперь было для него совершенно естественно, не сложнее, чем дышать.
– Собственно, я здесь, – раздался его голос из динамика на консоли. Джина рывком подняла голову, стремясь обнаружить источник звука, и Марк сохранил запись этого движения, попутно обработав, сгустив выражение лица до чистого изумления.
Подойдя ближе к консоли, Джина принялась ее осматривать. Пару раз скользнула взглядом по видеошлему, прежде чем тот привлек ее внимание. Когда его «выносной глаз» закачался у Джины в руках, Марк ощутил головокружение.
– Полегче, не так быстро, – сказал он.
Она проследила глазами, куда тянутся провода от шлема: к системе, а от нее – к голове лежащего на полу Марка.
– Сам придумал? – спросила она, положив видеошлем на место.
– Изнутри это нетрудно. Вся консоль умещается запросто и еще место остается. И множество прочих вещей стали теперь проще простого. Посмотри на монитор.
Там он продемонстрировал, как Джина направляется к нему с топором в руке.
– Довольно чисто, – заметила она. – Никаких лишних деталей и помех, хорошее разрешение. Ну-ка, вставай, мне нужно тебе кое-что сказать.
– Почему бы тогда тебе не присоединиться ко мне?
Она перевела взгляд с монитора на свернувшееся калачиком на полу тело, этот кусочек мяса, потом обратно, свирепо сверкнув глазами.
– Я хочу знать, как тебе удалось проделать со мной свой фокус.
– Если что-то подключено к сети – значит, я могу туда проникнуть. Как я это сделал, Джина? Спроси лучше, как бы я мог этого не сделать. Именно для этого я и был предназначен. Вспомни, я ведь всегда тебе так говорил, даже когда куда сильнее теперешнего зависел от этого мяса.
Джина стояла над ним, глядя на змеящиеся из его головы провода.
– Больше этого не делай, – спокойно произнесла она. – Никогда без спроса не вламывайся ко мне.
Марк впитал в себя звук ее слов, которые он воспринял своими обостренными чувствами, записав высоту и тембр ее голоса, особенности произношения, движения губ, и отправил все это в файл «Джина».
– Я испугал тебя. Но для меня это был просто визит, вроде того, как ты сейчас ко мне зашла в комнату. Я просто не отсоединился.
Она глянула на динамик.
– Понимаю, голос мой теперь звучит иначе, – сказал он, после чего ее внимание снова переключилось на съежившийся на полу кусочек мяса. Она по-прежнему собиралась обращаться к нему, а не напрямую к глазу камеры. – Мне сейчас намного лучше. И становится все лучше с каждым часом. Это тело отягощало меня.
– На твоем месте я бы не говорила о нем в прошедшем времени. Думаешь, ты долго так протянешь?
Он вывел свои жизненные показатели на экран, для нее.
– Каждый раз, подключаясь, я учился замедлять метаболизм еще чуть-чуть. Приспосабливался, притирался, как любой механизм. Перемена ради машин.
Она встала на колени рядом с лежащим на полу телом, Марк наклонил камеру, чтобы лучше видеть ее. Она нерешительно взяла тело за руку и чуть сжала. После чего посмотрела на консоль.
– Ты же чувствуешь разницу, правда, Джина? Теперь меня там почти нет. Я поддерживаю существование этой оболочки, но она пуста. Знаю, что ты не можешь с этим согласиться, но для меня все так и есть.
Она отпустила его руку и поднялась с колен, упрямо качая головой.
– Нередко после бурной ночи ты бывал и в худшей форме. Думаешь, для меня в новинку наблюдать, как ты без сознания валяешься на полу?
После этих слов она резко повернулась и направилась к подъемнику.
Марк повернул ей вслед объектив камеры.
– Джина.
Та остановилась, вполоборота.
– Что?
– Я ведь говорил, что нахожусь теперь здесь. Разве нет?
Подбородок Джины чуть опустился, будто она кивнула. Но после этого она тут же вышла за дверь.
Тогда он вернул объектив в прежнее положение и полностью погрузился внутрь себя.
Он бежал по летному полю к цеппелину вслед за Каритой. То ли расстояние было обманчивым, то ли его точка наблюдения снова рассинхронизировалась с происходящим. Он все никак не мог скоординироваться как следует. Интересно, как бы Джина поступила в подобном случае? Он бы спросил прошлой ночью, но только вот возможности не представилось. Правду сказать, и мысль такая ему тогда в голову не пришла. Теперь он ощущал только, как сильно колотится сердце, будто хочет окончательно выпрыгнуть из груди, причем не только от симуляции бега, хотя и ноги бежали, и руки активно работали на отмашку.
Вдруг цеппелин осветился изнутри, и замигала четкая надпись: БОЛЬШЕ НАРКОТИКОВ. Гейб застыл на месте и уставился на буквы, не веря собственным глазам. Забавная складывается ситуация. Марли остановилась на лесенке, ведущей в гондолу, а Карита высунулась из дверного проема, пытаясь разглядеть, из-за чего задержка.
– Про-сти-те. Что, собственно, вы тут такое творите?
Он обернулся. Через летное поле к ним шагала Рейна Коппертуэйт с решительным и в то же время озабоченным выражением лица. Боже, он снова отвлекся.
– Значит, в центре всего – любовь, – изрекла Коппертуэйт. Ветерок шевелил ее туго завитые локоны, один из завитков коснулся губ. Она с раздражением отбросила его в сторону. – Любовь и секс, но, конечно, ничего двусмысленного и никакого притворства. Ты – воплощение фантазий, ты должен являть собой предмет желаний для обеих девушек, которые не против делиться между собой. Неплохо. Вышло бы даже лучше, если б удалось ввести в сюжет еще нескольких девиц. Может, все-таки пора подняться в этот цеппелин и заняться делом?
Гейб оглянулся через плечо на Марли с Каритой. Те пожали плечами.
– Давай, залезай, вертун, – сказала Марли и побежала к лесенке, ведущей в гондолу. Гейб последовал за ней, но застыл у самого входа. Карита снова высунулась и спросила:
– Ну, а теперь в чем дело?
– Совершенно не представляю, как выглядит гондола внутри.
– Вызови что-нибудь из базы данных. – С этими словами она ухватила его за шиворот и рывком втянула внутрь.
Прямо в спальню Марка, где он теперь и стоял, глядя на Джину, раскинувшуюся на измятых простынях. Пораженный, он перевел глаза на Марли, но та развела руками и отступила на пару шагов.
– Я тут ни при чем. Сам сотворил – сам и разбирайся.
– Аналогично, – поддержала Карита, придвигаясь ближе к Марли. Позади них появилась дверь, за которой они и исчезли. Пока дверь закрывалась, Гейбу показалось, что он успел разглядеть приборы пилотской кабины.
Джина не просыпалась. Войдя в спальню, Гейб осторожно присел на краешек кровати. Джина пошевелилась.
Вначале всегда кажется, что дела пойдут на лад. Надеешься, веришь в самоотдачу…
Еще одно слово на букву «с»! – презрительно оборвала она.
То есть?
Ничуть не лучше, чем прочие ругательства на эту букву. Неотвязное, как проклятие, слово «самоотдача». Стоит поддаться – и ты вляпался, оно поймало тебя в сети Вселенской Скорби.
Для меня это было больше, чем слово. Не просто сотрясание воздуха. На самоотдаче можно долго продержаться… год за годом. Даже когда кажется, что не стоит больше стараться, все равно держишься, пока в один прекрасный день все не кончается. Больше нечего отдавать, источник иссяк, остался лишь призрак.
Правда? Вроде улыбки Чеширского кота. В один прекрасный день только и остается, что эта улыбка. Но как ни крути – один черт. В итоге мы остаемся при этом слове на букву «с», которое некуда приложить. Разве нет?
Последний Цеппелин. Далеко ходить не надо – скоро прямо у вас в голове!
Джина снова пошевелилась. Губы тронула улыбка. Улыбался ли кто-нибудь во сне из-за него прежде? Неизвестно. Да и сейчас точно сказать нельзя, потому что темно.
Пока не начало светать, Гейб не испытывал особого беспокойства. Но едва занялось утро, его вдруг обуяла странная мысль, что темнота каким-то образом защищала, создавала зону безопасности, своего рода обводной цикл, а дневной свет теперь все нарушит. Тогда он отчаянно потянулся к Джине, а в ней, наверно, пробудился сходный страх. И они уже не могли оторваться друг от друга, сплелись так тесно и жарко, что – Боже – если что-то и могло их защитить от безжалостности света, то это их объятия, их слияние воедино.
Может, это сработало. Когда утихла дрожь, они увидели, что кругом стоит уже день, но чары не разрушились. Поднявшись с постели, они продолжали ласкать друг друга, теперь без лихорадочности дорвавшихся друг до друга подростков, а легко… Будто так и должно было всегда быть. Чуточка сексуальной магии действительно способна сотворить чудо, даже в случайном порту, куда прибило бурей.
В проходящем скором.
Что?
В проходящем скором. Обычно ночью. Неважно, Людовик. Теперь ты знаешь, на что это похоже.
Пол комнаты под ногами заколебался: цеппелин поднимался в воздух, и тут Гейб почувствовал приближение некоей сущности – новой, такой же самостоятельной личности, как и он сам. Он обернулся ей навстречу.
И увидел свое лицо в зеркале ванной комнаты в медицинском отделении. Он наклонил голову к правому плечу, потом к левому. Выглядит как обычно, тут они не наврали. Та же старая башка, только теперь в ней пробуравили восемь дырок, предназначенных для восьми проводов, да еще снабдили коротеньким меню для управления образами. «Наверх». «Вперед». «Назад». «Застыть на месте». «Возобновить». «Закончить». «Сохранить». «Выйти».
При выполнении каждой из команд образы последовательно монтировались: Карита, ЕЩЁ НАРКОТИКОВ, разговор Рейны Коппертуэйт с ним – она на мгновение застыла на месте, потом показала на цеппелин, спальня Марка, Джина, Марли с Каритой закрывают за собой дверь в пилотскую кабину. Вот Джина пошевелилась, и снова ощущение чужого присутствия, только намного сильнее и определеннее, его собственное лицо в зеркале ванной комнаты, понимание, что вся эта мешанина записана на чип, и, наконец, высоко над его «ямой» – потолок, куда он уставился, моргая и пытаясь понять, сможет ли когда-нибудь выстроить все так, как нужно.
«Отсоединиться», – отдал он мысленную команду. Откуда-то из глубины сознания пришло подтверждение – на уровне ощущения, которое он попытался описать для себя, но без особого успеха. Безуспешность определяла, похоже, всю его теперешнюю ситуацию. Он осторожно отсоединил провода от головы. При этом он ничего не чувствовал, как и обещали, никакой боли, но слишком уж это все походило на ритуал вуду. Когда в куклу втыкают длинные иголки, а потом вытаскивают их наружу. Может, это сравнение ему пришло в голову потому, что не хотелось вспоминать ту палату в «Охотниках за головами». Иначе пришлось бы признать, что все-таки он попался.
Гейб потряс головой, будто пытаясь побороть головокружение, которого на самом деле не испытывал. Это, собственно, было самой примечательной чертой нового интерфейса: никакой опустошенности, никакой головной боли, как после похмелья, что нередко случалось с прежней системой. Ни переутомления глаз, ни мышечной усталости, вообще никакого перенапряжения.
Хотя, по здравому размышлению, после бессонной ночи голова у него должна была кружиться, но не отдыха он жаждал – и тогда, и теперь.
Проклятое слово на букву «с», Людовик. Оно требует от нас больше решимости, чем порой удается наскрести. Потому что хуже нет, когда вроде и грифель в карандаше не стерся, а писать некому.
Вспомнив ее слова, Гейб рассмеялся. Голос Джины звучал у него в голове на удивление ясно. Гнезда дали ему эту четкость – каждая мысль проходила на его мысленном экране зримо и ясно, будто на мониторе с высоким разрешением. Казалось, протяни руку – и дотронешься.
Однако гнезда не способны были прибавить ему власти над ходом мыслей. Никакого напряжения, но и показать особенно нечего. Сосредоточиться надолго, чтобы выдать последовательный и законченный кусок, никак не удавалось.
Он встал, выгрузил чип из консоли, подержал его немного на указательном пальце, а потом вставил в слот на переформатирование. Мэнни ввели имплантаты четыре дня назад, это означало, что его продержат в медицинском отделении еще не меньше трех, то есть у него в запасе три дня, чтобы выдать полнометражный вариант приключений с цеппелином для «Пара-Версал». Но пока не удавалось записать и пяти минут связного диалога без полного разброда сознания. Может, удастся отвлечь Коппертуэйт на очередное обсуждение сюжета. Конечно, заходи потрепаться, будем гонять, так сказать, кхм, тараканов. Обожаю разговаривать с творческими людьми. Прошу прощения. Что ты тут такое творишь? Если найдет в себе силы вынести подобное.
Его взгляд остановился на виртукостюме, аккуратно сложенном на полке над столом, сверху лежал видеошлем. Со старой доброй системой и старыми чипами он бы куда быстрее управился. За какие-нибудь две недели. А потом уже прогнал бы сделанное через новый интерфейс – правда, есть вероятность, что все разлетится этаким видео-конфетти уже через две минуты, если учесть теперешнее отсутствие у него всяческой способности сосредоточиться. Потом можно сбросить материал Мэнни в очередь на просмотр и ждать, когда тот до него доберется. Уж этого момента он не пропустит – вопль ярости будет слышен через любые стены. Или же Мэнни решит подглядеть за ним через какой-нибудь «глазок»…
А может, уже так и сделал.
Вспомнилось ощущение чужого присутствия – резкое, словно удар по голове. Сомнений нет. То же самое он испытывал во время упражнений по визуализации на следующий день после операции, будто кто-то наваливался на него или толкал.
Возможно, тот хакер. Но разве он не попытался бы заговорить с ним?
Гейб запустил руку в волосы. Нет, нельзя думать о хакере, иначе он попадет на чип вместе с прочими посторонними образами. Наверно, нужно обратиться к медикам и спросить, нет ли у них программы для отсечения посторонних мыслей.
Он заметил, что зарывается пальцами в волосы все глубже, будто хочет докопаться до главной причины всех своих забот и вырвать ее с корнем. Гейб обвел глазами виртукостюм с шлемом, консоль, свернутые на ней провода, всю «яму», и вдруг ощутил себя запечатанным здесь, как в душном ящике. Ударив по клавише открывания двери на консоли, он побежал к лесенке, ведущей на верхнюю площадку.
Судя по индикатору у двери напротив, Джина была у себя в «яме». Гейб медленно подошел к двери и поднес руку к кнопке звонка. А вдруг он своим появлением нарушит что-нибудь, может, она сейчас вся в своей музыке и видео, пытается заставить эти образы быть чем-то, делать что-то для нее там, неведомо где? Или, наоборот, ей хочется увидеть его не меньше, чем ему?
Гейб надавил кнопку. Через мгновение дверь бесшумно распахнулась. Он снова помедлил, соображая, что сказать, но тут дверь начала закрываться. Гейб рванулся внутрь, задев грудью косяк и оторвав при этом пуговицу.
Раздалось тихое гудение лифта, который она послала ему навстречу. Джина сидела, положив ноги на стол, и глядела на один из плоских мониторов консоли, будто не видя Гейба. Тот спустился и теперь ждал, когда она оторвется от экрана и переключит внимание на него. Неожиданно лифт двинулся вверх, пришлось соскочить.
– Господи. – Выдохнул Гейб.
– Прости. Мне показалось, что ты передумал. – Ее голос звучал отстраненно, как-то неестественно. Только сейчас Гейб заметил в гуще дредов тонкие провода. Значит, она подключена к машине. Он шагнул назад, к лестнице.
– Ну же, ты что, боишься, я укушу? – Она медленно повернулась к нему, взгляд не сразу сфокусировался на лице Гейба, будто ей очень не просто было выделить его из окружающей среды.
Гейб неуверенно подошел ближе.
– Что ты делаешь?
– Слежу за волной, которую гонит мой мозг. – Она показала пальцем на экран.
Три извивающиеся вверх-вниз линии ничего ему не говорили. Неожиданно они остановили свой бег и двинулись по экрану в обратную сторону, пока не достигли нескольких зазубренных пиков среди прочих фигур с более-менее повторяющимся рисунком.
– Тут я открывала дверь, закрывала ее, посылала подъемник вверх первый, а потом второй раз. Это если тебе интересно. – Линии дернулись, экран на мгновение очистился, но уже в следующий миг он увидел там себя стоящим перед входной дверью. – В принципе, можно всем отсюда управлять, если знаешь как. – Экран снова очистился. – Отсоединиться, – скомандовала она.
Пока Джина отсоединяла провода от головы и укладывала их, он старательно отводил глаза.
– Чудно́, правда? Просто захотелось проверить – получится или нет. У тебя тоже выйдет, если захочешь.
Она зевнула, покрутила головой и, слегка помассировав шею, выжидающе посмотрела на него.
Слова опять куда-то улетучились. Как в дурном сне. С этими проклятыми гнездами в голове он мог спроецировать вовне любое представление, любую мысль, а вот сказать теперь женщине, с которой только что провел ночь, зачем пришел, был не в состоянии.
Джина кивнула.
– Слушай, все в норме. Все как есть. Поэтому не суетись и занимайся пока тем, чем тут положено. Ты ведь заполучил контракт с «Пара-Версал» и волен, согласно ему, осуществлять полный художественный контроль. Тебе повезло больше, чем прочим, поэтому, считай, твой бутерброд упал на этот раз маслом вверх. Можешь даже выкупить у бывшей жены ее часть в кондоминиуме и никуда не съезжать. А если удача продержится, кто знает, глядишь – вместо этого заведения совсем перейдешь в «Пара-Версал».
Он моргнул.
– Зачем?
Джина рассмеялась.
– Господи, неужто ты думаешь, что теперь, когда появился этот чертов прямой интерфейс с мозгом, студиям типа «Пара-Версал» по-прежнему будут нужны такие конторы как «Ди-Ви»? «Ди-Ви» им теперь совершенно ни к чему, хотя они этого еще пока толком не осознали. Когда же до них дойдет, они живо обзаведутся собственным оборудованием. Наймут писателей, которые будут день и ночь клепать фильмы у себя в голове, и снимать больше ничего не придется.
– А как же гильдии и профсоюзы?
– Им каюк. Они могут разве только добиться, чтобы обстановку выдумывал и представлял профессиональный декоратор-дизайнер, костюмы – художник по костюмам, сюжет и персонажей – сценарист, а новый искусник будет сливать все это воедино и визуализировать окончательно. В результате все перекочует туда. – Выставив большой палец, она махнула рукой в сторону консоли. – А теперь греби отсюда на свою галеру. А мне пора на свою.
С этими словами она отвернулась от него и принялась один за другим подсоединять провода к своим гнездам. Гейб вышел.
Он довольно уютно устроился на безопасном расстоянии, где его трудно было обнаружить, когда почувствовал, как Джина заговорила.
Ну же, ты что, боишься, я укушу? Он без труда вычленил ее слова из окружающего шума и сохранил на будущее. Она не переставала думать о нем, пока разминалась за консолью. Вроде как в детстве: «Смотри, мамочка, я могу без рук!» Но это занятие не захватило ее без остатка. Хотя она почти ухватила суть и, если бы попробовала продвинуться чуть дальше, то почти наверняка не останавливалась бы до конца. Правда, хорошо ли это было бы для нее – неизвестно, потому что одно он уже понял. И дело было не только в разнице между ними: ему хотелось подобраться ближе туда, где находились образы, а ей – приблизить эти образы к себе. Нет, теперь он знал наверняка. От нее самой он не мог получить подтверждения своей догадки, зато тот, другой, был переполнен ею. Людовик был переполнен ею.
Что ты делаешь? Боже, да она должна была носом уже учуять. А он проворонил. Со всем своим арсеналом новых возможностей он уже давным-давно обязан был их вычислить, построить графики их перемещений наперед, с учетом известных ему или интерполируемых свойств. И тогда бы оказался готов к тому, что теперь узнал. Хотя бы немного. Новость стояла колом в горле, никак не удавалось ее проглотить.
В принципе, можно всем отсюда управлять, если знаешь как. Вокруг этих слов множество шума, не совсем ясной информации, частично относящейся к нему самому, частично к Людовику. Но Джина сама не представляла до конца их смысла, не понимала, до чего была права.
Чудно́, правда?
Только если не обладаешь всей полнотой фактов, любовь моя. Но с их учетом – ничего чудно́го. Он украдкой заглянул к ней в депо визуальных образов. Н-да. Людовик действительно ее обаял, хочется ей это признавать или нет.
Отсоединиться.
Черт. Он устремился вперед, поспешно ища на ее консоли что-нибудь подходящее для передачи хотя бы звука, но, чтобы найти способ подслушивать через железо без подключенной к нему Джины, требовалось время. Пора отступить, оставив часть себя решать эту задачу.
Он прокрутил снова то, что записал. Сложные многофакторные графики и деревья решений тут излишни. Невооруженным глазом видно, к чему все идет, если только не вмешается непредсказуемый фактор, каковой всегда была Джина, еще способная принять его сторону, если задумается над его переменой ради машин.
Отпусти ее. Придется. При-дет-ся.
Если только здесь ее не будет для него, ничего не поделаешь. Собственно, и думать тут нечего. Тут думать нечего, ха-ха. Но тогда, черт побери, даже легче полностью отдаться тому, ради чего он был рожден. Ведь пока он специально сдерживался, старался не разрастаться сверх меры, чтобы возврат в прежнюю плоть еще был возможен. Иначе, стоит перейти определенную границу, и пути назад не будет. Прежняя оболочка была слишком дефектна, изношена и утомлена, чтобы вмещать его теперь.
Значит, пора закрыть за собой дверь. Что он теряет? Только мясо, которого, он уже знал, ему было не жаль. Не жаль теперь. И не будет потом. Даже если тому комочку плоти и будет недоставать его.
Тот посылал слабые сигналы, наподобие бессмысленных, предписанных инстинктом призывов у животных: возвращайся в родное гнездо, малышка Шеба[24]. Первородный искусник или нет, но одно право рождения не делало происходящее естественным. Не то чтобы его когда бы то ни было принимали за естественного человека, но вот теперь он тут стоял и вилял, так сказать, этим хвостом из ставшей ненужной плоти. Если б можно было отдать команду «Отсоединиться» изнутри, он ни секунды бы не медлил. Покеда, тело, пиши письма, если найдешь себе другую работенку.
Но получить отсюда доступ к управлению было никак нельзя. Система принимает команды только от его плоти, а это жалкое мясо его отпускать не собиралось. Оно там, в «яме», мнило себя чем-то большим и неизмеримо более прекрасным, чем на самом деле являлось, а при рассоединении сей сладкий сон тут же прервался бы.
Если бы удалось убедить кого-нибудь – Джину – прийти сюда и просто выдернуть провода из его черепа. Но она ни за что этого не сделает. Он мог сколько угодно умолять, ныть, упрашивать, пытаясь объяснить, что лежащее здесь на полу тело – немногим лучше кучи мусора. Куда там. Это мое мясо. Неплохая фразочка, откуда-то из давних воспоминаний. Но почему его, а не Людовика?
Это мое мясо.
Нет, любовь моя, и никогда твоим не было. Если бы ты согласилась немного со мной прогуляться, я бы рассказал тебе, как все было на самом деле.
В своем обновленном и усиленном состоянии он, тем не менее, не свободен от бесплодных несбыточных мечтаний.
Он заглянул в область хранения данных Людовика и подобрал там еще кое-какие крохи, отметив, что его присутствие зарегистрировано, но не идентифицировано. Надо быть осторожнее. Стоит надавить чуть сильнее, и столкнешься с этим типом нос к носу, и тогда утаить что-либо будет трудно.
Но перед ним устоять будет куда проще, чем перед Джиной. Господи, отпустить ее, когда она могла делать такое видео, как для «Канадейтайм», было жутко трудно. Он не смог удержаться и ринулся тогда вниз вместе с ней, хотя знал, что тем самым выдал себя. Но тешил себя надеждой: когда Джина поймет, что теперь необязательно падать в одиночку, она переменится к нему. Но, может, ей хотелось именно лететь вниз самой.
Он вдруг пожалел, что не сделал копию видео для себя. Дистанционно он почувствовал, что она снова подключилась, но не двинулся навстречу, не желая вновь погружаться в мешанину мыслей о Людовике. Однако теперь можно было проверить по основному регистру, как она поступила с последним видео.
Оно находилось в очереди на просмотр в зоне Мэнни Риверы. Тот, к счастью, пока к делам не приступил, приходя в себя после процедуры вживления гнезд. Только подумать: Мэнни Ривера онлайн. Вот дерьмо, придется специально от него экранироваться.
Тут всплыло непрошенное воспоминание о хакере в пентхаузе – теперь, когда область ассоциаций захватывала все больше и больше, трудно было предсказать, куда они его заведут, – интересно, там ли еще этот паренек. Скорее всего, там, поскольку оттуда поступали какие-то команды. Нужно обязательно заглянуть к нему и поприветствовать, после нескольких просмотров видео Джины. Заглянуть и напомнить, что мир до безобразия шредингеров, когда ты из мяса и костей. Тому это не помешает.
Управляемые компьютерной системой колесики сложного механизма под названием «Диверсификация Инкорпорейтед» продолжали слаженно крутиться, несмотря на все изменения во внешнем мире. Она уже работала с искусственным интеллектом прежде, и хотя система отметила, что новое присутствие внутри нее отличается от прежнего, у нее не было оснований обращать на это внимание. Новых инструкций о процедурах распределения элементов бизнес-цепочки не поступало. Энергия посылалась в необходимых количествах в различные части занимаемого здания, телефонные звонки и электронная почта доносились до получателей, незаконно вторгающиеся в систему нарушители блокировались.
Не упускала система и мелочей. Так, она отметила, что у Мэнни Риверы в очереди на просмотр позиций меньше обычного и находятся они там дольше, но просто зафиксировала данный факт в памяти, не более того. На случай замедления активности существовала довольно простая инструкция: поддерживать функциональное состояние и ожидать дальнейших инструкций. Если бы здание вдруг опустело и простояло так пятьдесят лет, то по возвращении менеджеров по-прежнему ожидала очередь готовых видео, выстроившихся на просмотр – конечно, при условии непрерывного энергопитания (что не так уж и невозможно).
Но вдруг система получила команду доставить одну из позиций на просмотр вне очереди. Это было допустимо при наличии дополнительных команд, – которые тоже поступили, правда, с некоторой задержкой. Однако системе это было безразлично. Она выделила запрашиваемую единицу – «Джина Айеси/ Канадейтайм музыкальное рок-видео», – доставила в обычную область просмотра и заново пронумеровала оставшиеся. Затем стала ждать дальнейших команд.
Отосланная на просмотр позиция вернулась. Система проверила ее на наличие дополнительных инструкций или помет, возвращающих видео обратно в очередь к еще не просмотренным работам – ничего не было. Согласно установленной процедуре, это могло означать только одно: следовало исключить единицу из очереди и отправить на выход, помеченный как «Выпуск в свет».
«Выпуск» тоже представлял собой часть системы, но действующую по иному протоколу. В отличие от очереди на просмотр, «Выпуск» сортировал поступающие единицы в соответствии с их дальнейшим предназначением. Голливудские картины направлялись на соответствующие киностудии, реклама – на соответствующие рекламные студии, социально ориентированные объявления – в рассылку по электронной почте, а готовые ролики последней, новейшей категории – рок-видео – в развлекательную сеть, предварительно дублируясь для архивов звукозаписывающих компаний, для исполнителей, а также для внутреннего архива с пометой, которая означала, что протокол распределения соблюден.
По завершении данной задачи система отметила, что в очереди на просмотр произошло нечто непредусмотренное: уже выпущенная единица оставила там свою точную копию. Создание копии помимо предусмотренного протоколом дублирования для архивных целей, безусловно, указывало на наличие вируса. Копия не содержала никаких свидетельств того, что появилась из-за неопытности оператора, постигающего порядок действий по ходу дела, и что была создана изнутри, а не привнесена снаружи, да и сама ситуация не предусматривалась ни в каких инструкциях. Системе было только известно, что следует незамедлительно провести антивирусную обработку.
Копия была изолирована, обезврежена сложной последовательностью команд, направленных на нейтрализацию механизма воспроизводства, и разобрана.
Операция завершилась успешно. Система занималась удалением остатков файла и размещением сообщения об успешно проведенной стерилизации, когда среди теперь безвредной разрозненной информации обнаружила инструкции самой себе. Они касались вызова одной из единиц на просмотр вне очереди. У системы не было команд разбирать предписания себе, поэтому она вернула инструкцию в ту ячейку, где она до этого функционировала.
После чего система вернулась в начальный режим, обнаружила инструкцию на вызов единицы на просмотр вне очереди из теперь перенумерованной последовательности и выполнила ее. Цикл повторился, инструкция обнаружилась вновь, система выполнила ее снова, и снова, и снова.
Вскоре и область просмотра, и область, предусмотренная для использования при ее переполнении, заполнились без остатка, так как не были предназначены для хранения большого числа готовых единиц. На этот случай существовала еще одна инструкция, опять-таки очень простая: отправлять избыточные единицы обратно в очередь на просмотр. Возвращающиеся же туда материалы система отправила, не обнаружив дополнительных помет и повинуясь основной команде, на выпуск.
Система считала эти инструкции полными и неизменными. На самом же деле, они были изменены, причем не в процессе борьбы с предполагаемым вирусом, а гораздо раньше, совершенно не предусмотренным протоколом, незаконным образом Мэнни Риверой собственной персоной. Система этого не помнила. Потому что сведения о процессе модификации были им стерты.
Сама модификация была совсем небольшой, причем не он первый среди перегруженных рутиной управляющих пошел на это. Мэнни научил его предшественник, объяснивший так же, как не попасться. Всего-навсего надо было отменить требование демонстрации маркера, обозначающего, что работа просмотрена и готова к выпуску. Вместо этого система получила указания любую единицу, возвращающуюся в очередь на просмотр без маркера, отправлять прямо на выпуск.
Мэнни нашел модификацию настолько эффективной, что мог начисто забыть о ней и попасться на незаконном изменении программы уже давно, но он заблаговременно пометил в календаре напоминание восстанавливать первоначальную процедуру перед ежеквартальной проверкой. Перед своей операцией по вживлению гнезд он не успел до конца решить задачу, как сделать так, чтобы календарь автоматически вызывал программу восстановления отсутствующей команды, а потом снова возвращал все в удобное Мэнни состояние.
Система работала, повинуясь командам, и все, что находилось в очереди на просмотр до определенной позиции, отправлялось на просмотр, а затем на выпуск, с положенной записью названий файлов и перенумерованием единиц в очереди.
Прошло довольно много времени, прежде чем система обнаружила новую копию переведенного на просмотр файла, но при попытке применить антивирусную обработку эта копия среагировала совершенно иначе.