Перемена ради машин. Как за ней все ломанулись, всеми правдами и неправдами стараясь побыстрее получить доступ к процедуре.
Самое начало, когда новость была объявлена, и разгар ажиотажа она не застала, но и по ее возвращении из Мексики шум еще не совсем улегся. Специальные демонстрации для средств массовой информации, для рок-групп, организаций граждан «За лучшее будущее», Национального комитета клиник имплантации, «Марша матерей за умственное здоровье» и «Анонимных пациентов». А может, для «Национального марша комитетов пациентов анонимных психлечебниц», кто их разберет. Отличить пациентов от матерей и прочего народа было сложно, да и вообще мир вокруг, говорят, сильно переменился.
Встречайте новый мир. Неотличим от прежнего.
Не совсем как в том старом припеве, но это было неважно, потому что не совсем верно по своей сути. Это Ударник мог притвориться, что так и есть. Его работа, по большому счету, не изменилась. Слушать музыку, делать картинки.
Только повысилось качество. Теперь ты не просто слушала музыку, ты ею становилась, и образы формировались на экране сознания по мере того, как ты вглядывалась в них. Стоило только подумать – и опля! – оно уже тут как тут, а при первом желании что-то изменить перемена происходила мгновенно, будто все произрастало из нее как живое. Она быстро позабыла, как работала прежде, на что это было похоже. Процесс теперь казался таким естественным – выпускать сны и мечты из темноты на дневной свет, где их могли увидеть все. Стоило один раз сделать это, как хотелось делать без остановки, причем, чем чаще, тем легче это давалось.
Впервые она до конца поняла существо дара Марка – то, что происходило за его закрытыми глазами все эти годы. Перемена ради машин? Нет, черт, это машины изменились ради него, а он просто продолжал делать то же, что и прежде.
Правда, получалось не у всех. Странно, но не все могли перемениться и примениться к машинам. Так, Эклстоун куда-то исчез с горизонта «Канадейтайм», а вот Вальжан с Морей подключились и вовсю теперь играли рок по сети.
– Хочешь кое-что послушать? – спросил ее как-то Вальжан в студии на крыше своего дома. – Хочешь по-настоящему услышать кое-что?
Несколько быстрых глотков кислорода из маски, посверкивания и помигивания плаща, а Морей, казалось, готова была просто из шкуры лезть вон, лишь бы скорее начать. И они сыграли, с первой до последней ноты, а у нее в мозгу рождались картинки, как и следовало ожидать. Только вот к машине она была не подключена, отчего образы кипели у нее внутри, как в лихорадке, ища пути выйти наружу, напирая, – и уже стало казаться, что голова вот-вот разлетится.
Вальжан с Морей остановились, и у нее перед глазами, наконец, прояснилось. И только тогда она заметила, что синтезатор Вальжана так и оставался все это время зачехленным, и Морей тоже не прикоснулась к клавиатуре – оба играли только силой своего воображения; а сама она уже вылетела из их дома и неслась по Топанге, стремясь быстрее добраться до своей машины. Перемена ради машин. Все переменилось ради них.
«Ты – звезданутый» исчезло, теперь на этом месте красовалось новое заведение, заявляющее, что продает сны.
** НОВЕЙШИЕ ГНЁЗДА**
ИМЕЮТСЯ МОДУЛИ ДЛЯ
**ПЛОСКОГО ЭКРАНА** ** ВИДЕОШЛЕМОВ**
!!! СКОРО – СПЕЦИАЛЬНОЕ ОБОРУДОВАНИЕ ДЛЯ ГНЁЗД!!!
СЛЕДИТЕ ЗА НОВЫМИ ПОДРОБНОСТЯМИ
Быстро сориентировались. Открылись новые клиники, куда выстроились натуральные очереди. Причем неважно, были ли в этом заведении по продаже снов настоящие сны, или только вчерашние чипы из салонов «Стань кем хочешь». Уже появилось специальное оборудование и то, что на нем смотреть, настоящие товары бок о бок с поддельными. Не потребовалось практически никакого времени на приспособление к духу новой технологии.
Она задержалась напротив Китайского кинотеатра. СКОРО – ПОСЛЕДНИЙ ЦЕППЕЛИН! – бросалась в глаза перекинувшаяся аркой над входом голографическая надпись. СОВМЕСТНОЕ ПРОИЗВОДСТВО «ПАРА-ВЕРСАЛ» И «ДИВЕРСИФИКАЦИИ»! Голограмма мигнула, сменившись следующей надписью: ПРИКЛЮЧЕНИЯ, РОДИВШИЕСЯ В НЕДРАХ СОЗНАНИЯ – ТОЛЬКО ДЛЯ ВАС! ВЫ ПОВЕРИТЕ, ЧТО НАХОДИТЕСЬ ТАМ… – и следующей – …ПОТОМУ ЧТО ВЫ ТАМ ОКАЖЕТЕСЬ!!!
Старый добрый Голливуд. Начнем с обычного плоского экрана, а потом будем двигаться все глубже внутрь. Покажем им все в мега-ультра-формате. Хотели бы оказаться внутри? Теперь можете! Пристегните ремни!
– Ни к чему бояться!
Тип вырос у нее под боком, будто сгустившись из душного шумного воздуха на бульваре, костлявый парень в грязно-сером спортивном костюме, вероятно бывшем некогда серебристого цвета. Рука его сунула прямо ей под нос голубой сверкающий квадратик.
– С этой штукой ты не будешь бояться никого, никогда, нигде и вообще ниоткуда!
– Да я и так никого не боюсь, – ответила она и двинулась было дальше.
– А хочешь бояться? – Схватив ее за руку, он теперь сунул ей под нос желтую таблетку. – Это я тоже могу устроить. Чистый концентрированный кошмар. Да бери обе – примешь разом, и твои нервы будут играть на поле небожителей!
Джина вырвалась.
– Эй, а как насчет путешествия в свою личную страну, где кроме тебя – никого? Найти путь к себе? – крикнул он вслед. – Гребаные гнезда спустили торговлю наркотиками в сточную канаву.
Как, уже? Можно было ожидать. Большинство не замедлило пойти на перемену ради машин. Скоро, очень скоро все будет происходить со скоростью мысли, прежде чем случится на самом деле, и сама надобность случаться отпадет сама собой. Ведь ты просто будешь думать, что что-то случилось, но разницы, если оно и произойдет на самом деле, никто не почувствует.
Прогуляемся чуток.
Пристегните ремни.
«Белая молния» в керамическом кувшинчике. Она не особенно усиливала зрительное восприятие, но если тебя шарахнет «Молнией», пропуск в «Страну лотосов» уже не требуется. З-з-з-з-т! Надеюсь, вам нравится барбекю с хрустящей корочкой?
Под ритм громкой музыки она без посторонней помощи успешно понижала уровень «Белой молнии» у себя в кувшинчике довольно долго. Обычного повода это делать у нее сегодня не было: она доподлинно знала, где находится Марк, и теперь всегда будет знать, где его найти.
«Но старые привычки отмирают с трудом», – подумала Джина, а мозг ее, хотя и переживший удар «Белой молнии», лишь замедлил физические движения; сознание же полнилось картинками, которые выстраивались в очередь в ожидании команды своей хозяйки на прием и передачу.
Волны музыки захлестывали ее: спид-трэш, круз-метал, бэнг-рок, хард-кор-соул. Словно она вернулась в один из тех бостонских баров из прошлого, где собиралась вовсе не избранная публика – «Бостон моей крошки», «Харборвиль», «Клоун Кэти», – из тех дней, когда без затей надирались обычным спиртным и играли всю ночь для публики, а о том, что надо бы поесть, и не вспоминали, так и играли без крошки во рту.
Палочки барабанили по столу, временами дотягиваясь и до ее кувшинчика. Малышка Флавия, как всегда, выпустила их говорить за себя, и они старались, как могли. Сквозь пелену перед глазами от «Белой молнии» Джина вглядывалась ей в лицо. Пристегните ремни.
Остальные музыканты «Шеи в петлю» отделились от других столиков и от пульсирующей массы на танцплощадке, где паренек с вытатуированным на лбу отпечатком каблука сейчас снова забирался на сцену, и подошли к ним. Флавия заговорила, но дробь ее палочек уже выразила все достаточно ясно. Пристегните ремни. Прогуляемся чуток.
– Потому что теперь мы должны ухватить суть, – добавила Флавия. – Ты это можешь. И мы можем.
Бас-гитарист «Шеи в петлю» Клаудио поднял ее на руки и понес. Без всякого труда, ему и раньше приходилось это делать, и не раз. Играть он тоже умел, без дураков, пальцы у него были просто волшебные. Настоящее волшебство, в настоящих пальцах.
А теперь немного послушайте бродячих музыкантов, пожалуйста.
Студия группы «Шею в петлю» располагалась в подвале одного из домов на окраинах разрушенного Фэрфакса, где цены на недвижимость резко упали, словно их с наркобизнесом спустили в один унитаз. «Объемистый же это, должно быть, унитаз, судя по тому, сколько всего на свете туда спускают: то одно, то другое», – подумалось Джине.
Но вот гитару, настоящий «Фендер», ребятки никуда не спустили. Доркас надел ее на себя жестом, каким надевают бриллиантовое колье. Доркас был крупный чернокожий мужчина, и достаточно пожил на этом свете, чтобы понимать настоящую цену «Фендеру». Том – помельче него, жилистый и подвижный, вырос на Мимозе и других восточных и северных окраинах города, и любой, кто захотел бы назвать его клавишным ловчилой, нарвался бы, потому что он относился к своему инструменту тоже без дураков.
Флавия с палочками в руке наклонилась к ней и улыбнулась. Не сердится на ту ночь, миллион лет назад, когда Джина вытащила отсюда кое-кого за шкирку.
– Дополнительный ящик стоил нам уйму денег, сейчас за ними просто давка. Все хотят заполучить их. Сделай так, чтобы не пришлось об этом жалеть.
Кто-то дал ей еще один кувшинчик, прежде чем подсоединить к голове проводники.
Она быстро полетела вниз, и падение вышло более длинным, чем любое из тех, которые она изображала и снимала для Вальжана. Помнится, Клаудио стирал раз для Вальжана показания часов. Обругав его при этом обманщиком и ловчилой.
Теперь все было без подлога. Музыка – настоящая, она будто освещала голову ей изнутри, но слышалась извне. Барабанные палочки били по металлу, стеклу, дереву, и каждый удар высекал искры у нее в голове.
Джина чувствовала и улыбку Флавии, – растянутые губы и тепло от нее, а зубы слегка прикусили нижнюю губу и при каждом ударе прижимают ее чуть сильнее.
Волшебные пальцы Клаудио ведут басовую партию. Как они были вместе, она едва может вспомнить, слишком много тогда выпила, больше, чем сейчас. Но и тогда они не были столь близки, как сегодня, когда он забрался прямо внутрь, в ее шкуру.
Искры превратились в молнии, белые и цветные, и каждая вспышка освещала то башни, то минареты, монолиты и обелиски. Джина улыбнулась про себя: чего Клаудио не доставало в нюансах, он компенсировал жаром исполнения.
Вступил Доркас с первым гитарным аккордом, который потряс весь мир, и теперь понеслись все вместе, по таинственным путям, пролагаемым для ночного поезда-призрака клавишной мелодией Тома.
Пристегните ремни. Она отдалась движению. Только это она и могла сделать, ничто иное было ей не под силу: они неслись все вместе, отступить, шагнуть в сторону никто не мог.
Буду ждать тебя там.
Мужчина, в чьих глазах отражается совсем другой мир, но все же реальный, созданный из света и звуков.
Буду ждать тебя там.
Мужчина, реальный, настоящий, он идет домой, путь его далек и лежит по полоске земли, когда-то выходившей к океану, а она бежит по мосту, подгоняемая грызущей и рычащей тоской по нему, но чем больше усилий прилагает, чем сильнее напрягается, тем большее расстояние их разделяет.
Буду ждать тебя там.
Мужчина в комнате, переменившийся для машин, теперь не реальный, и незнакомец, реальный, на каменистом берегу озера под затянутым серой пеленой облаков небом, медленно оборачивающийся к ней. Но тут музыка расколола небо, и Джина исчезла.
Стонущие аккорды «Фендера» задели сохранившиеся в ее мозгу трезвые участки, однако времени сообразить, что она делает, не было, потому что музыка толкала ее дальше, – бежать, задыхаясь, по длинной дороге, к которой склонялись росшие вдоль нее деревья; они тянули к ней пальцы своих ветвей, стремились схватить, но, дотянувшись, проходили насквозь, будто были из тумана, и она снова исчезла.
Снова исчезла… Исчезла на всю ночь, одну из тех бесконечных ночей, когда ни к чему на небе искать солнце, ведь, черт возьми, оно тебе и вправду совсем ни к чему.
Пристегните…
Бесконечная ночь; плоть к плоти, не в меблированных комнатах, а в пристанище, где можно пожить подольше. Она повернулась и попыталась бежать, но ночь настигла и бросила ее навзничь.
Хорошо, признай, пусть, на этот раз. Чтобы отпустила.
А теперь – прочь, лечу; неудержимо, как метеор, лечу и заживо горю. Горит воздух, а потом все небо вспыхивает огнем, – так что ж, если уж горит, пусть все сгорит дотла и родится из пламени снова.
Из пламени, вверх, вверх, и через край.
Флавия, наклонившись над Джиной, обтирала ей лицо чем-то мягким.
– Вот это мы называем настоящим видео, – сказала она серьезно. – Если твои боссы способны принимать искусство только почищенным щеткой с мылом, мы готовы уйти, причем дверью хлопнем громко, и тебя можем забрать с собой. Что «Ди-Ви» способна противопоставить тому, что мы только что сотворили? Да ни фига.
У Джины не было сил даже кивнуть. Одежда насквозь промокла от пота. Флавия снова поднесла кувшинчик к ее губам, напиток ожег горло. Пламя… Джина приподнялась на локте и ухитрилась повернуть голову, лежа на матрасе. Провода висели возле консоли, вполне безобидные теперь. А Том как раз отсоединял свои и посмотрел на нее, тяжело дыша.
– Что мы только что сотворили? – хрипло спросила она.
Флавия широко улыбнулась, отчего ее черты ее золотистого лица заострились и приобрели агрессивное выражение.
– Мы сделали видео по-новому. По-настоящему. К чему вообще эти долбаные гнезда, если не делать настоящее видео? – Она оглянулась куда-то себе через плечо. – Мы закончили. Теперь он может подойти к ней.
Джина снова откинулась на матрас, закрыв рукой глаза. Боже, зачем пускать к ней кого-то сейчас, когда она в таком виде? Послышались шаги по полу подвала и замерли возле нее, а в ней вдруг зажглась надежда, новым ярким пламенем: вдруг он настолько переменился ради машин, что теперь пришел и отыскал ее сам, переменив обычный ход вещей? Она сделала глубокий вдох и отняла руку от глаз.
И впрямь увидела его рядом с собой – живого и, может, более реального, чем прежде.
– А как, черт побери, ты меня отыскал? – спросила она.
– Это было нелегко, – сказал Гейб.
Лучше он себя уже давно не чувствовал. Да какое там «лучше». Он чувствовал себя великолепно. Просто фантастически великолепно. Нереально.
Фантастически нереальным.
Видео-Марк. Вот она – правда, полная правда и ничего кроме правды.
Он потерял всякую связь с тем мясом, которое держало его в тюрьме почти пятьдесят лет, и испытывал сейчас величайшее облегчение, освободившись от этого груза, сравнимое по величине со всем его существом. Существом. А вот его подлинное внутреннее существо, его личность, постоянно росли, расширялись и обретали величие.
Ощущение огромного пространства, где можно развернуться, было, наверное, под стать тому, что возникает у ребенка, рождающегося на свет после девяти месяцев в тесноте материнского лона. По крайней мере, для него это было так. Кратковременная родовая травма, а потом – гуляй и веселись!
Сколько же лет он провел в аду, заключенным в тисках из мяса? И все те годы напивался, отрывался до безумия в трэше, бэнге, и так до тех пор, пока уже с трудом вообще мог стоять на ногах, не ведая, что достаточно было просто просверлить несколько дырочек в черепе и вырваться из тюрьмы этого прилипчивого мяса.
А… куда?
В собственный контекст. Это все понемногу доходило до него, по чуть-чуть каждый раз, как он садился на провод. Так он для себя называл подключение – сесть на провод.
Время между подключениями растягивалось в скучные промежутки, лишенные всяческих событий, которое надо было пережидать, прежде чем удавалось снова сесть на провод и стать на толику более великим. И провода, эти проводники, подключающие его к машине, только шли ему на пользу, он с каждым разом проникал чуть дальше, устраиваясь в новом контексте. Будто возвращался домой.
Он перестал отсоединяться на время, нужное, чтобы сходить в туалет – к чему, ведь длины проводов хватало. Правда, на коридор ее не хватало, поэтому Марк обрадовался, когда ему разрешили воспользоваться внутренней службой доставки, которая стала доставлять ему пищу на рабочее место, как и шишкам из Команды Наверху, когда кому-то из них приходилось работать сверхурочно. На время приема пищи он теперь тоже не отсоединялся, это занимало всего несколько минут.
А принимая это во внимание, особого смысла отсоединяться и идти к себе в квартиру спать, тоже не было. Яма была просторная, тут сосредотачивалось все необходимое, а звукорежиссер в голове не останавливал музыку ни на минуту.
Он знал, что однажды настанет миг, когда он попытается вернуться обратно в тюрьму своего мяса, но она окажется слишком тесной для него, и он не сможет втиснуться обратно. Когда-то он думал, что у него в мозгу этакая кроличья нора, отнорок бесконечности без всяких границ, по которому он мог лететь, куда заблагорассудится. Может, он сам себе пудрил мозги. Или та нора, при всей своей глубине и ширине, все же имела предел. Или же сужалась понемногу каждый раз, когда он садился на провод, выходя из тюрьмы своего мяса, потому что очень скоро никакая нора ему больше не будет нужна совсем. Как и сам мозг, и все остальное теплое мясо.
Удачнее решения, чем сесть на провод, он еще в жизни не принимал. В таком виде его мобильность и поле зрения не ограничивало практически ничто. «Ди-Ви» была нашпигована разнообразными системами наблюдения, это он уже знал. И видел камеры, еще когда ходил повсюду ногами. Но куда больше камер, как выяснилось, он не замечал. В прежней инкарнации такое открытие могло привести его в негодование. Но теперь он просто радовался, что у него столько глаз.
Чтобы их закрыть, он погружал взгляд внутрь себя, хотя мог по-прежнему фиксировать происходящее через объективы и записывать в память для последующего просмотра. Кэши для хранения информации можно было пристроить где угодно – в системе была масса неиспользованных резервов. Возможность обнаружения дополнительной информации Марк минимизировал, создавая как можно больше уровней вложенности, формируя для каждой из ссылок по два, три, четыре референта, или даже больше, если хорошенько поискать подходящий участок.
Сев на провод, он мало-помалу научился это делать, путем смены угла зрения. Постепенно он понял, как можно изменить хранение не только своей информации, но и реорганизовать хранение и передачу всей информации корпорации, чтобы она занимала малую часть теперешнего объема. Модели в виде узоров приходили к нему вместе с музыкой, узоры превращались в образы, в сны и видео, которых те, снаружи, все еще от него требовали. Хотя делать их ему становилось все менее интересно. У него в голове был свой звукорежиссер, и картинки тоже его собственные, а теперь появилось и достаточно места, чтобы увидеть их так, как он всегда хотел увидеть.
Хотелось усовершенствовать систему, чтобы она лучше отвечала его целям. Можно было подождать до ночи, когда нагрузка на систему минимальна, и его вмешательства никто не заметит. Утром, придя на работу, все увидят, что их система стала изящнее, удобнее для пользования. Но тогда прежнее железо окажется слишком неуклюжим, операционные системы, установленные на них, без модернизации станут сбоить, а он полностью зависел от слаженной работы этих компонентов, чтобы без помех перемещаться там, где сейчас находился. Для него стало теперь очевидным, что система в целом и железо отличаются друг от друга не меньше, чем сознание и орган из плоти – мозг.
Вначале ему казалось, что Джина сможет и в системе быть с ним вместе, существовать для него, как она делала это во множестве других мест. Там, в Мексике, она вроде даже поняла это, и не просто потому, что они теперь оба знали, каково находиться в системе, а из-за их отношений во внешнем мире, во плоти.
Он вспоминал те ощущения с удовольствием. Давно они не были с Джиной вместе, он даже забыл, как хорошо им бывало, по-настоящему хорошо вдвоем. А теперь, если он хотел это вспомнить, достаточно было обратиться к ощущениям, хранящимся в памяти, и он вновь погружался в блаженство. И в одиночество.
Полное одиночество. Практически невозможно было удостовериться, что оба партнера переживали одно и то же. Он как-то позабыл это свойство соития, когда невозможно было с уверенностью сказать, что намерения, ожидания обоих сливаются в той же мере, что и их тела.
Для него их соединение означало прощание с телом, но теперь, заново переживая ощущения той ночи, он понял, что для нее оно означало нечто совершенно другое. Нет, с ее стороны прощания не было. Понять, как можно до такой степени цепляться за неуклюжую, тяжелую плоть, познав свободу сознания, он не мог. Но, с другой стороны, она многое воспринимала по-другому. Он видел это в ее клипах. Вполне вероятно, что ее система обречена оставаться внутри нее самой и никогда не сможет распространиться вовне; может, для нее не существовало иного способа не затеряться.
Так или иначе, вывод оставался прежним: она не пойдет с ним дальше по его пути.
Вероятно, она не смогла бы, даже если захотела, рассуждал он, ощущая, как его сознание в системе сочетает живое и неживое. Может, ты способен увеличиться многократно в размерах, но это не уменьшает твоего одиночества.
Она заставила его отвезти ее к Марку домой. Здание было старым и благородно-обветшалым, без лифтов. Взбираясь вслед за Джиной по ступенькам, Гейб скользил взглядом по граффити, покрывавшим стены лестничной клетки. «У тебя гнездо – у меня вилка». «Свободу хакерам!» «США – прочь из Малайзии!» (Давненько написано). И вездесущее заявление: «Доктор Фиш наносит визиты на дом!». Внизу цветным мелком приписано: «А дома наносят ему ответный визит?». Прочие надписи были менее изобретательны.
На первой площадке сидела по-турецки девочка лет двенадцати, с ноутбуком на коленях. Она проводила их подозрительным взглядом. Гейб никак не мог отвести от нее глаз, хоть это и было неприлично. Одежда довольно чистая и не бедная – джинсы почти совсем не вытерлись, – но в глазах слишком хорошо знакомый голодный блеск. Еще через пару лет она получит право жить независимо и растворится в этом городе, либо, найдя себе пристанище среди хакеров, – это в лучшем случае, – либо прибившись к какому-нибудь сброду в Фэрфаксе или на Мимозе, но родители ее по-любому больше никогда не увидят. Да, черт возьми, может, и не захотят видеть.
Он ощутил такой прилив чувства вины, будто самолично завел Сэм в центр Лос-Анджелеса и бросил ее там на произвол судьбы. Ему нужно было бороться за нее, продолжал укорять он себя, бороться с Кэтрин, системой образования, с самим собой, наконец, если на то пошло, – со всем, что гнало Сэм из дома. А он вместо того просто позволил ей уйти.
Джине пришлось смочить кодовую полоску ключа слюной, иначе дверь не открывалась. Из квартиры напротив доносилась музыка, быстрая и трэшевая – такая всегда казалась Гейбу музыкой для психопатов. Он нервно огляделся, но лестничная площадка была пуста.
Внутри было темно и душно, воздух так застоялся, словно квартиру не открывали уже много дней. Джина зажгла свет. Возле дивана валялись две бутылки «Страны лотоса», сброшенная одежда. В порядке тут содержался только развлекательный аудио-видео-центр у стены, подсоединенный к инфолайну. Огромный экран был пуст, лишь в нижнем правом углу мигали циферки, показывающие, что в настоящий момент шла загрузка из инфолайна.
– Располагайся, будь как дома, – тусклым голосом сказала Джина, направляясь в спальню. Едва заглянув туда, она тут же вышла, на несколько секунд задержалась у холодильника и затем тяжело опустилась на диван, протянув Гейбу бутылку «Страны лотоса». Он с сомнением поглядел на бутылку.
– Не думаю, что мне стоит это пить.
– Не выпьешь – так пропадет.
Он осторожно присел на край дивана неподалеку от Джины. Она уже что-то приняла, и немало, как теперь стало видно.
– Понимаешь, у меня почему-то родилась дикая, глупая, безнадежно глупая надежда, что я смогу застать его здесь. Зайду – а он тут. – Она откинула голову на спинку дивана. – Вырвался из всей этой заварухи и вернулся. Это уже в запредельной тупосфере, как считаешь? Думать, что если отправиться на поиски, удастся все же его отыскать. – Джина повернула голову в его сторону, не отрывая затылка от спинки дивана. – Ну? В запредельной тупосфере или нет?
Что бы она ни приняла, это, судя по запаху, было убойной силы. Он уже собирался спросить, не принести ли ей чего-нибудь, когда она показала на пульт, лежащий на ковре у его ног.
– Давай глянем, что показывает этот поганый инфолайн. Может, найдем причину жить дальше.
Он в нерешительности поднял пульт и нажал на кнопку. На экране появился список загруженных файлов – судя по названиям, все это были музыкальные видеоклипы.
– Пропусти это дерьмо, – велела Джина. – Крути дальше. Колесо пущено, оно крутится, выигрывают все.
Он нажал кнопку сканирования каналов. Экран разделился на четыре части: включился общий новостной канал с ведущей в реальном времени в верхней левой четверти, списком главных новостей рядом с ней, текущей новостью в нижней четверти под ведущей и меню прочих каналов, заданных в стартовых установках – в правой нижней четверти, где также располагались команды «Стоп», «Назад», «Выбор», «В начало меню» и «Выход».
Через минуту произошел автоматический переход на следующий канал. Уверенные черты упитанного лица последней миссис Не Вешай Нос сменили лицо ведущей вверху слева; рядом расположилось описание проблемы, которую она разбирала в данный момент, а ниже – отклики аудитории.
«…примите как данность, что в отношениях с лицом, находящимся в заключении, у вас могут возникнуть трудности с взаимопониманием. Многие вещи воспринимаются очень по-разному в зависимости от того, по какую сторону тюремной стены вы находитесь. В свою очередь, все те заключенные, что, судя по почте, которую я от вас получаю, сейчас смотрят нашу передачу, должны принять тот факт, что при вступлении в отношения с кем-либо на свободе от вас могут ожидать того, к чему вы не готовы. Если вы не собираетесь завязать со своим преступным прошлым, то слушать нас вовсе ни к чему. Для тех же из вас, кто действительно хочет раз и навсегда от него избавиться, особую важность приобретают связи с людьми, которые понимают ваши проблемы и нравы, к которым вы привыкли, без чего вряд ли удастся чего-то достичь, если вы отпущены под честное слово и все контакты с другими правонарушителями для вас исключены…»
– Воистину, родная культура взывает ко мне, – сказала Джина. Следующее переключение – на «Маленькие слабости». Гейб сделал звук тише. – Ну что, ощущаешь себя выигравшим?
Гейб пожал плечами.
– Что значит «выигравшим»?
Он внимательнее оглядел непрезентабельную квартиру. Легендарный Видео-Марк жил в условиях, даже не приближавшимся к видео-стандартам.
– Не знаю, что мне интереснее, – вдруг нарушила паузу Джина, – как ты меня нашел или почему решил это сделать.
– Я просто прошел по всем местам, куда ты меня водила и которые я мог припомнить, – ответил он. – Кто-то сказал, что видел тебя в кафе на бульваре. А там, когда я туда добрался, сказали, что ты ушла с этими, с «Шеей в петлю». По справочнику я установил адрес студии группы.
– Это ответ на первый вопрос.
Он снова пожал плечами.
– Прости, я не подготовился. Знал бы, что придется давать подробный отчет, позаботился бы о том, чтобы составить план и набросать сценарий.
Джина от души расхохоталась. Он сидел с неоткупоренной бутылкой «Страны лотоса» в руках, чувствуя себя совсем не в своей тарелке.
– Слушай, – произнес он через некоторое время, – не так уж это было и смешно.
Она вытерла глаза тыльной стороной кисти.
– Иисусе, все мы тебя куда-то гоняем, верно? И Ривера, и «Пара-Версал», и даже я.
Инфолайн теперь показывал рекламу нового квартала частных домовладений в районе Канога-Парк, голосовое сопровождение выпрыгнуло на него словно из засады: «…выложенные кафелем ванные комнаты, просторные комнаты, кухни, спроектированные удобно и функционально». Камера прошлась вдоль узкой кухоньки, которая была на самом деле вдвое короче, чем казалась на экране, и показывала теперь прилегающую комнату, спланированную почти как два отдельных помещения. «Самый изысканный выбор в Канога-Парк – Резиденция-Парк. За подробностями, онлайн-турами и для организации осмотров обращайтесь к Кэтрин Мириджанян».
При виде величественного лица, появившегося на экране, Гейб дернулся.
– Моя жена, – сказал он. – У нее такое свойство: всегда появляться не вовремя.
– Вот эта? Та самая, которая от тебя уходит?
– Уже ушла. Окончательно. Теперь я жду, что она вот-вот продаст кондоминиум, где я сейчас живу.
– А где ты тогда собираешься жить?
Гейб пожал плечами.
– Найду, наверно, что-нибудь.
Джина, сощурившись, вгляделась в экран.
– Она не похожа на тебя.
– Нет, мы не смогли достичь той стадии в браке, когда супруги начинают походить друг на друга.
– Я не это имела в виду. По ее виду никак не скажешь, что она может быть твоей женой, такая вообще не для тебя.
– Знаю.
Лицо Кэтрин отображалось еще пару секунд, затем по нему пробежала рябь, и оно исчезло, сменившись каким-то непонятным эпизодом из сериала под названием «Легкая рука», высветившимся в левом нижнем углу. В голове Гейба сформировалось вялая удивленная мысль: когда успели исчезнуть линии, разделявшие экран на четыре части? Вот так всегда: стоит на мгновение отвернуться, и тут же что-то происходит.
– Думаю, я всегда надеялся, что когда-нибудь она все же станет похожа на мою жену. Теперь даже не знаю, почему.
– До чего мне такие разговоры обрыдли. – Джина зевнула.
– Это же ты начала. – Голос Гейба зазвенел от возмущения. – Ты просто балаган на колесах, ясно? Сколько я тебя знаю, ты только и делаешь, что бьешь людей, накачиваешься всякой дрянью и гоняешься за парнем, который большую часть времени не может сообразить, на какой планете находится.
Она опустила глаза.
– Еще я делаю видео.
– Этим ты сегодня занималась сегодня вечером? С теми людьми, из группы «Шею в петлю»?
– А ты что-нибудь видел? – спросила Джина, по-прежнему не поднимая глаз.
– Я все видел. К тебе они меня не подпустили, но я все видел и знаю, что происходило.
Она кивнула.
– Да. Это было хорошо. Произошел синтез, будто сам собою, как будто так и надо, и это было хорошо.
Он поставил бутылку на пол и выпалил, не думая:
– Ты и с Марком собираешься этим заниматься?
Она взглянула на него, явно шокированная вопросом.
– Марк не музыкант, он искусник другого рода. Почему я должна с ним этим заниматься?
Гейбу захотелось прикусить себе язык. Он придвинулся к ней чуть ближе.
– Когда я увидел, что вы подсоединены все вместе, я подумал… – Вдруг все слова улетучились, и он не знал, что дальше сказать, будто вдруг ступил с твердой почвы в пустоту. ЕЩЁ НАРКОТИКОВ. Гейб потряс головой. – Неважно. Прости, забудь.
– А что ты собираешься делать? – спросила она.
– Когда?
– Когда тоже будешь на проводе. Когда будешь там бродить один по своему кондоминиуму в ожидании, пока пол не выдернут у тебя из-под ног.
Он только снова помотал головой. Вот теперь было пора уходить, он ждал, пока ноги не поднимут его с дивана и не вынесут за порог. Но он так долго бегал в симуляциях, что забыл, как это делается в реальной жизни, в реальном времени, забыл, что если тут совершить ошибку, программа безопасности не подключится, не подхватит и не скорректирует за него развитие событий.
– Что ж. – Вздохнула Джина. – Где ляжешь: на диване или на кровати? Я спала и тут, и там, одинаково паршиво.
– Нет, лучше пойду домой. – Он начал подниматься.
– Плохая идея, – возразила она, потянув его назад. – Местные головорезы не дадут тебе добраться и до авто. И наутро я увижу снятую с тебя окровавленную кожу на стене у входа в дом.
Он вдруг почувствовал, что слишком устал, чтобы спорить. Пусть ляжет, уснет, тогда он тихонько выскользнет отсюда и поедет домой.
– Я выбираю диван.
– Выключи свет, когда устроишься.
Она встала и направилась в спальню.
Он сидел, уставившись на экран, где цикл сканирования вернулся к «Общим новостям». Ведущим теперь был молодой парень, на вид лет шестнадцати, блондин скандинавского типа. Радостным голосом он что-то вещал насчет гнезд. Конечно, о чем еще и говорить. Если бы о гнездах не упомянули больше получаса кряду, это бы стало новостью само по себе. Странно, что миссис Не Вешай Нос не давала советов тем, кто ими обзавелся. Что ж, дорогие мои, смешанные отношения – между теми, у кого есть гнезда, и у кого их нет – всегда несут в себе зерна возможных проблем, как всем нам известно. Не в меньшей мере, чем в случаях, когда гнезда есть у обоих партнеров, и когда их у обоих нет. Лучше уж завести отношения с заключенным или вообще позабыть об этом.
– Ты что, не слышал меня, тупица? Ведь ты не слушаешь, что я говорю. А если не слушал, то, конечно, не слышал. Я прихожу в бешенство, имея дело с такими, как ты.
Гейб заморгал, глядя на экран. Лицо ведущего, прежде сиявшее улыбкой, теперь искажала гримаса отвращения и ярости.
– Все вы там, у себя на диванах, на кроватях, на своих унитазах, в ваших роскошных вонючих обиталищах, включаете экраны не для того, чтобы слушать. Вы просто позволяете тем, кто там появляется, болтать, и эта болтовня отскакивает от ушей, для вас это белый шум, который помогает вам чувствовать себя не такими отупевшими, пустыми, как солома, людьми, которыми вы на самом деле являетесь. Но приготовьтесь, все вы, нули без палочки, потому что скоро…
Изображение на экране пропало. Ползли секунды, потом появилась заставка в виде красивого закатного пейзажа на берегу Тихого океана.
– Возникли некоторые технические неполадки, – произнес спокойный, хорошо поставленный голос. – Через несколько минут вещание будет восстановлено в полном объеме. Если вы загружали информацию с данного канала, настоятельно рекомендуем вам провести диагностику и лечение, а также воздержаться от дальнейшей загрузки до тех пор, пока не будет подтверждено отсутствие вирусов в вашей системе. Напоминаем зрителям, что во всех случаях, когда источником заражения является инфолайн, программы диагностики и обезвреживания вирусов доступны бесплатно. Более полную информацию вы можете получить из своего руководства по работе с программами на каналах.
Гейб рассмеялся от удивления. Давненько ничего подобного не случалось в инфолайне. Интересно, кто этот отважный ковбой, осмелившийся запустить вирус? Вполне возможно, один из друзей Сэм.
Он выключил инфолайн и теперь сидел в тишине, не зная, что предпринять. Когда даже инфолайн оскорбляет и бросает тебя, вот тогда и познаешь, что такое настоящее одиночество.
Голос у него в голове. Чей-то, а может, и его собственный. «Эй, вертун, ты – настоящая задница».
– Да, – пробормотал он себе под нос, – но я стараюсь перестать ею быть.
Он поднялся и пошел в спальню.
Джина сидела на краю разобранной постели в майке и трусиках, спиной к нему, будто забыв, что собиралась делать. Он хотел окликнуть ее, но голос застрял в горле. Тут она обернулась и заметила, что Гейб стоит в дверях, уперевшись в косяки так, будто пытается раздвинуть их в стороны.
Она поднялась с кровати с каким-то странным выражением лица. Но не несчастным, определенно не несчастным. Может быть, оно и не походило на то, с каким Джина ждала Марка на ступенях суда, но ведь и того он не мог разглядеть, потому что тогда она была к нему спиной. Если пока он смог вызвать у нее хотя бы это не несчастное выражение, то и сам он уже не несчастен, пронеслось у него в голове. Гейб открыл было рот, чтобы заговорить, но голос по-прежнему отказывался звучать, и тогда он протянул руки к Джине и пошел к ней навстречу. Они встретились на полпути к постели, а потом упали на нее в нетерпеливом сплетении рук и ног.
– Будто первый порт во время шторма, когда больше некуда деваться, – сказала она через несколько первых судорожных мгновений хриплым, задыхающимся голосом. – Тебя это волнует?
Он что-то хмыкнул.
– Меня тоже нет.