Гостиница жила обычной вечерней жизнью. Принося запах мороза на шубах, проходили постояльцы. В некоторые номера, низко надвинув шапочки из-под пуховых платков, неслышно проскальзывали дамы, явно неприезжие. Изредка неясно слышались шумные голоса из-за дверей:

— Карта не идет.

— Прикуп сносный, — и смех.

— А я все в гору.

— Без шпаги!

— Да, расклад-то не ваш.

В коридоре глушил шаги толстый ковровый половик, испятнанный большими снежными следами и рядом — узенькими, дамскими. Коридорный зажигал масляные лампионы. Хозяин нервно топтался рядом.

— Ну, что? — спрашивал он, показывая на затворенную дверь одного из номеров.

— Все то же-с! — сказал коридорный.

— Ужин не спрашивала?

— Никак нет. Ни завтраков, ни ужинов третий день.

— И денег за постой не внесла, стерва, — ожесточился хозяин. — А живая, ты слушал?

— Слушал-с. — Коридорный приник ухом к двери. — Ходит.

— Ты присматривай за ней, — предостерег хозяин. — Как бы не наделала чего.

— Как же-с! — заверил коридорный. — Только покамест никуда она не выходит.

Из соседнего номера высунулся Лирин, пьяный, в расстегнутом мундире.

— Человек! — закричал он. — Еще дюжину шампанского!

— Сию минуту! — живо подскочил коридорный.

Из раскрытой двери пахло горячими соусами, доносилось буйное цыганское пение: «Вернись, я все прощу, упреки, подозренья-я!»

Изгибаясь, гаврилка-крахмальная манишка проскользнул туда с дымящимся подносом.

Жизнь Василия Чернова до того, как он сделался коридорным, имела совсем другой вкус и направление иное. Не родятся же сразу коридорными! То есть была жизнь до того непохожая на нынешнюю, что он и сам в нее иногда не верил.

Кто он был сейчас, по его собственным понятиям? Крыса! И каморку свою, помещавшуюся рядом с черной лестницей, между дверью на кухню для прислуги и дверью, ведущей на задний двор, где располагались многочисленные гостиничные дровяники, — эту каморку свою с окошечком узеньким в одну створку Василий называл тоже крысиной норой. Сквозь дощатую стену, смежную с кухней, проникали к нему тараканы, хотя был он чистоплотен и брезглив до крайности. Он их выжигал паяльной лампой. Для этого он вставал на кровать, не снимая белой рубашки, жилета и черного галстука, лишь поддернув с отвращением бумажные отстегивающиеся манжеты, водил синим язычком пламени вдоль щелей, поджаривая их шустрых, в ужасе разбегающихся обитателей.

Василию не исполнилось еще сорока лет, а выглядел он, несмотря на все превратности судьбы, и того моложе: тонкими лунами высокие брови, усики, что называется, с поджарочкой на ангруазе, закрученные с помощью венгерской помады и еще завитые щипцами для придания твердости. Нос у него был узкий и длинный, а рот небольшой, женственно нежный, но красный и горячий. Последнее отмечалось многими горничными и кастеляншами как важная весьма деталь в известных обстоятельствах. Словом, это был мужчина привлекательной и заметной наружности, что он сам знал очень хорошо.

Наружность играет большую роль не только в женской судьбе, в мужской тоже, хотя мужчины, в силу присущего им упрямства, не всегда соглашаются считаться с этим. Василий отнюдь не был самовлюблен и даже не особенно гордился своей внешностью. Он ценил в себе другое, то, о чем ни одна горничная, ни один его трактирный приятель не догадывались, а он не рассказывал им ничего, знал: не поймут.

Еще со времен ранней молодости, когда служил военным телеграфистом, в нем возникло стойкое и почти неподвластное ему ощущение, что жизнь, которой он живет, с ее подробностями настоящего и скромными планами на будущее, не есть его истинная жизнь, а как бы чужая, ему случайно доставшаяся. Это ощущение сделалось таким явственным и главным, что все остальное происходило словно бы во сне: и женитьба, и жена, и родившаяся дочка, и кондитерская лавка на хорошем месте, на углу двух центральных улиц неподалеку от базара. Лавку жена принесла в приданое. Конечно, это был не Елисеевский филиал, так, подвальчик темненький, тесно уставленный жестяными расписными коробками с халвой и монпансье, мешками с изюмом, корицей, пакетами с ванилью. Сладкий, навязчивый запах навсегда устоялся в лавке: даже дома, даже на прогулке пиджак Василия пах конфетами «Раковая шейка». Очень скоро, в немногие годы, Василий так возненавидел и лавку, и запахи, и жену Устю, что все это вместе казалось ему каким-то приторным комком, завязившим его, словно муху в ореховой халве.

Но подвальчик кормил, и неплохо. За прилавком стояла Устя, дочка Зоечка росла во дворе и звонким голосом пела песни, а Василий, томимый иным, неизвестным предназначением, проводил время главным образом в садах Сервье и Очкина, где имелись летние театры и гуляла приличная публика, а если неприличная — значит, богатая. Никакая другая не допускалась. Вернувшись из садов или из ресторана на пристани, который славился своим хором, потому что содержал ресторан большой любитель хорового пения, Василий приходил в себя лишь к следующему полудню и, лежа в ожидании вечера на кровати, раздражался день ото дня сильнее. Слышно было, как внизу в лавке звонил колокольчик на двери: входили и выходили покупатели, под окнами во дворе играла шарманка, с улицы, несмотря на закрытые ставни, доносилось тарахтенье телег по булыжной мостовой и крики разносчиков керосина. Василий смотрел на золотые пыльные струны солнечного света сквозь щели в ставнях и тосковал, что время, сама жизнь утекают безвозвратно, а он все еще не понял своего предназначения, так немо, странно и долго мучающего его. Иногда, если хватало сил после разгульной ночи, ему хотелось совершить что-нибудь дикое, выкинуть что-нибудь этакое, за что судят, но после того как адвокаты произносят чувствительные речи, оправдывают; пристань, что ли, пассажирскую поджечь или собственную лавку? С тоски, мол…

Устя перед мужем благоговела, при всей своей глупости женским чутьем догадываясь о неизвестном избранничестве его. От огорчения нелюбовью его она сильно пухла и сделалась наконец женщина-гора. Конечно, немало тому способствовала и необходимость постоянно снимать пробу с товаров, поступающих в лавку. Василий на жену смотрел поверх и сквозь, при встречах тщательно обходя ее, как неодушевленный предмет. Даже если случалось отправиться куда-нибудь вместе, дистанция неодушевленности соблюдалась. Но ничто не могло разрушить Устину любовь. Сердце ее, раз и навсегда покоренное, оставалось неизменно во всех испытаниях, которым подвергал его Василий. Во дни краткого ее счастья, когда муж имел обыкновение еще собственнолично отлучаться за товарами к астраханским персам-оптовикам, он слал ей письма, хозяйственно обстоятельные, в меру заботливые и распорядительные. Читать их Устя не умела: по причине малой ее грамотности мужнины вольные росчерки были ей недоступны. Письма ей прочитывали соседи, родственники, иногда даже покупатели, давно знакомые и доверенные лица. Когда чтение письма заканчивалось, наступал высший момент ее торжества, то, для чего, по ее мнению, письмо только и писалось: «Целую тебя кирипко-накирипако в твои сладкие сахарные уста». Всякий раз она вспыхивала и закрывалась, расцветала и таяла. Из-за этих чувствительных страстных слов Василия, какие читали ей на разные голоса, она сделалась навечно преданной ему женщиной, безответно верной, обожающей самый скрип кровати, который он производил, ворочаясь с похмелья.

Никаких знаков любви своей она, конечно, выказывать мужу не смела. Желания его были законом, поведение — образцом, внешность — самого высшего класса, какой только можно вообразить. Даже страдая от перемен в его поведении и отношении, Устя не переставала быть счастлива.

Но томительный внутренний зов не покидал ее Василия, и однажды он исчез из дома и вообще из своего богатого волжского города в неизвестность.

Устя пождала неделю, потом объехала на извозчике сады, рестораны, бани и бильярдные, опросила прислугу и поняла, что она не только больше не увидит мужа, но и писем его никогда не получит. Тогда она смирилась и сосредоточила свою любовь на дочке, в которой готовились воплотиться и повториться все достоинства ее отца.

Как подброшенный в чужое гнездо кукушонок, повинуясь невесть откуда взявшемуся неодолимому побуждению, покидает гнездо и в одиночку летит в Африку, не зная родных и предков, но — их путем, так Василий подчинился дороге странствий, даже не спрашивая себя и не размышляя, куда она его приведет. В одном городе он пел в церковном хоре, в другом был маркером, в третьем служил даже актером на выходах, еще в одном — курьером типографии, пока наконец не вынырнул из этого водоворота в роли коридорного гостиницы «Русь» в городе широкого размаха Екатеринбурге.

Но чувство неисполненного еще предназначения сохранялось у Василия, и он гордился им. Он носил его в себе всегда: водил ли он паяльной лампой по щелям с тараканами, дежурил ли на стуле в коридоре, привычно прислушиваясь к звукам, доносящимся из номеров, обедал ли в зале для служащих на третьем этаже с отдельным выходом, он помнил о своей особливости, непохожести на других.

В зале, всегда мглистом от папиросного дыма и испарений, поднимающихся с тарелок, где немытые окна высоко под потолком слезились потеками от влажной духоты, у него было «свое» постоянное место и «своя» никогда не сменявшаяся, в пятнах салфетка. Неспешно разворачивая ее, Василий оглядывал обедающих с некоторым внутренним превосходством, усмехаясь тонкими губами, отвечал на поклоны знакомых, и, промокая рот кусочком хлеба после соуса, он никогда не переставал теперь ощущать значительность каждого момента своей жизни, которую он считал трагической, а себя самого неузнанным до поры участником великого и пошлого действа, каковым он считал жизнь остального человечества.

Он наблюдал это действо с изнанки гостиничной жизни, понимал до тонкостей ее видимость и ее тайности. В таком городе, как Екатеринбург, тайны могли быть только преступными: откуда тут взяться другим? Василий всех делил на преступников и их жертвы, себя прехладнокровно относя к преступникам, то есть натурам, имеющим силы в нужный момент оседлать эту подлую жизнь. Ну, а у кого сил таких не имеется, тот пускай покорится своей участи жертвы.

Молоденькая постоялица восьмого номера, с первого взгляда понял Василий, относилась к разряду жертв, но, по неопытности своей, никак смириться с этим не хотела и, третий день не кушамши, все размышляла о чем-то, на что-то решаясь.

Кроме бильярда, виста и лото, Василий поигрывал иногда еще и в шахматы; ему нравилось их многообразие ходов, столь же прихотливое, как сплетение случайностей судьбы. Стройненькая пешка в белой шапочке с ушками оказалась, похоже, в слабой позиции, вполне возможно, что в окончательно проигранной. И Василий с любопытством несколько паучьего оттенка ожидал, чем позиция разрешится. Это скрашивало скуку его служебных обязанностей. Он немного жалел девушку, даже как бы сочувствовал ей, но роковые законы игры он считал превыше таких простых человеческих проявлений. За годы скитаний много повидал он подобных историй: Акулина — разлюли-малина; разница только в подробностях.

Всякий раз, когда гаврилка (как прозывались у них официанты) бегал мимо него с подносом в номера, Василий подмигивал ему. Вспотевший, довольный пьяным вечером гаврилка опускал глаза, едва заметно, краешком, позволяя себе улыбнуться. После этого красивое лицо Василия долго нервно приплясывало.

В ее номер окнами на север солнце совсем не заходило. Третий день Кася смотрела сверху, как ражий дворник в красной рубахе не переставая колол дрова. Пар валил у него от спины, из волосатого перекошенного рта. Поленьями был закидан весь двор.

Что предпринять дальше, Кася не могла придумать. Осунувшись лицом, с потрескавшимися губами она сидела на ручке кресла и думала, что так, наверное, чувствует себя выпотрошенная рыба. Уже и глаза у нее остекленели, и внутренности выброшены в мусорное ведро, а обожженные жабры все еще хватают смертельный воздух.

Постанывали под колуном промороженные чурбаки, ухал дворник, стучали поленья, отлетая в разные стороны.

Где-то били каждую четверть часы.

Раскаты гульбы в богатом номере наискось по коридору стихли. Прекратились беготня, топотанье и песни, мужские голоса, осторожное торканье в дверь, как бы невзначай, по ошибке, и мучительные запахи долгого разнообразного ужина.

Странную пустоту в голове испытывала Кася, и спать хотелось так, что щипало глаза. На кресле валялся забытый прежним постояльцем иллюстрированный журнал без обложки. Скосив глаза, она узнала, что в Крыму идет распродажа земельных участков, что лепешки Вальда помогают от простуды, а свечи Пеля от геморроя… Неужели где-то еще существует жизнь? Кто-то рождается, кто-то болен, кто-то любим, а другой вдруг получил наследство? Она одна замурована тут навеки… Кася перелистнула страницу: «Интересные подробности боевой жизни нашего Верховного Вождя в Царской Ставке». Может быть, отправиться на фронт сестрой милосердия? Она будет спасать и выхаживать раненых, и ее наконец заметит Верховный Вождь, и вдруг что-нибудь случится такое, что не допустит ее умереть от отчаяния и одиночества в этом мире…

«Русский Царь живет в небольшом двухэтажном доме. Лично для Себя Он занимает собственно только две комнаты во втором этаже. В одной комнате помещается Царский кабинет, в другой спальня… Слуг у Государя немного: камердинер, несколько лакеев и скороход… Жизнь идет в Ставке крайне простая, трудовая. Работа идет с утра до вечера. Никаких удовольствий и развлечений.

Обыкновенный порядок дня Верховного Главнокомандующего такой: утром, в десять часов выходит Государь из Своего дома к штабу, который недалеко, рядом с Царским домом. Государь идет легкой и ровной походкой, в защитной рубашке, перетянутой ременным поясом, и в высоких сапогах… В штабе Его Величество рассматривает донесения, поступившие за ночь с громадного фронта русской армии. Государь выслушивает доклады и объяснения начальника штаба. Началь…» — дальше листок был оторван, и Кася не смогла узнать, что предпринимает Верховный Вождь, выслушав доклады и объяснения. И служить медсестрой почему-то расхотелось.

В дверь решительно постучали. Это уже не похоже на ночные шуточки. Она сразу поняла — хозяин, и вскочила с кресла.

Голова кружилась, и воздух тоненько позванивал вокруг голодной Каси.

— Подите прочь! — звонко от обиды и безысходности сказала она. — Нет у меня денег!

— А ведь так можно и на съезжую, барышня?..

Он говорил, вроде бы и не всерьез, мягко, наглые глаза смеялись. На что эти глаза намекают?..

Он стоял перед ней, засунув руки в карманы, молодой, с припухшими подглазьями, русой бородкой на круглом лице, разглядывал Касю без угрозы, как бы уже что-то решив про себя. Она заметалась взглядом по углам комнаты, обегая его. Что же сказать-то ему?

В коридоре мимо ее отворенной двери половой летел с самоваром, обвешанным свежими, наверное, теплыми кренделями. Какой-то высокий господин заспанного и тем не менее, красивого вида остановил его, отломил крендель, в то же время с откровенным любопытством прислушиваясь к тому, что у них тут происходит.

Касе очень хотелось захлопнуть дверь, и в то же время она боялась остаться наедине с хозяином. А он, словно угадав ее мысли, уже шел, протягивая к двери руку, сообщнически, по-мужски улыбаясь тому, с кренделем, в коридоре.

— Не желаете ли прокатиться по свежему воздуху? Можно на троечке, можно пообедать где-нибудь за городом? — басок округло рокотал из пышного валика бороды.

Комната вдруг поплыла, дверной проем переломился, и хозяин, уж уцепившийся было за ручку, поехал в сторону.

— Должны же вы есть? — ватным исчезающим голосом спросил он из гулкой темноватой пустоты, образовавшейся на том месте, где он только что был.

— Да как вы смеете? — слабо вскрикнула Кася, хватаясь за край стола, чтобы не упасть.

Должно быть, от удивления хозяин опять материализовался из пустоты.

— Сейчас, когда даже в Ставке идет простая, с утра до вечера трудовая жизнь… — Непослушными руками она комкала журнал, который давеча читала. — …Когда Сам Верховный Вождь не знает никаких удовольствий и развлечений!..

…Сначала у него отвалилась челюсть вместе с бородой, потом оттуда густо, как пароходный гудок, пошло:

— Ох-хо-хо-хо-о!.. Да вы, оказывается, презабавная! Пожалуйте-позвольте локоток ваш лобзнуть! Толь его-с для начала!

— Не приближайтесь ко мне! — теряя голову, взвизгнула Кася, с ужасом видя, как надвигается на нее золотая цепочка поперек тугого живота.

— Здесь обижают даму?

Это высокий, заспанный подал голос из коридора. Его даже слегка пошатывало. Он погрозил кренделем хозяину. Тот засмеялся.

— Из Петрограда, мадемуазель? — поправился заспанный, входя и для укрепы утверждаясь спиной к косяку двери.

Хмельной. Ночь, видно, провел угарную… Костюм от безукоризненного портного. Несмотря на свои крайне затруднительные обстоятельства, Кася мгновенно отметила это с первого взгляда и непроизвольно выпрямилась. Тень великого Зибенгара неясно мелькнула перед ней.

— Пойди прочь и не приставай к нам! — сказал вошедший хозяину.

Тот опять засмеялся, не трогаясь, однако, с места:

— Слушаю, Александр Николаевич.

(Кася поняла, что Александр Николаевич богат и много кутит.)

— Все претензии будут удовлетво-рены! Потом!.. Глазки какие: живые, чистые!

Он посмотрел в лицо Каси:

— Ну-ну, и слезки… Слезки-то зачем?..

Слезы действительно закипали в ней и злость. Но и сознание безвыходности положения было очень ясное. Поэтому Кася упорно с гневом смотрела в сторону на крендель в руке Александра Николаевича. Комичность собственного облика наконец дошла до него. Трезвея, он спрятал крендель в карман, заговорил сдержанней, вразумительней:

— Не угодно ли выпить чаю? Вы успокоитесь, мы все обдумаем.

— Конечно, надо обдумать! — подхватил хозяин. — В каждом положении есть выход. Даже несколько выходов.

— Как только я заинтересуюсь вашим мнением, я немедленно с вами посоветуюсь.

Он так это сказал, что Кася сразу подумала, что пойдет к нему.