После благовещенского захолустья Екатеринбург показался роскошным городом. Искрящиеся от инея пышные деревья на бульварах сливались в стройную узорчатую перспективу. На катке, устроенном на озере и украшенном гирляндами цветных флажков, с утра играл оркестр. Из дверей кофеен и съестных лавок вместе с клубами пара вырывались теплые запахи кофе и прочих колониальных товаров. За витринами, закиданными морозом, угадывались баснословные выставки ювелирных изделий. Извозчик, румянясь не только щеками, но и носом, широко, добродушно улыбался, подтыкая под ноги Лирину и Александру Николаевичу одеяло на собачьем меху.

С вокзала ехали вместе.

— Что мне нравится в Екатеринбурге, — заметил Александр Николаевич, позевывая, — это крыши, окрашенные под малахит. Видите, виднеется из-под снега? Нигде больше не встретишь такой чудесный синевато-зеленый цвет.

— Да, — согласился Лирин, — богатый город. Много тут кое-чего скоплено. Все изумруд гранят, — посмеиваясь, кивнул он на гранильные мастерские. — В громадных количествах. Но самое забавное, что весь этот изумруд краденый. Ведь по договоренности все изумрудные копи отданы на откуп французской компании, и законно ни один камешек не может поступить на вольный рынок. И тем не менее весь город продает, покупает, подделывает, подкрашивает, опять продает, коллекционирует.

Оба засмеялись.

— Ну, что, в «Русь»?

— Давайте.

Швейцар поспешно распахнул перед ними дверь.

Ушки шапочки Кася обмотала вокруг шеи и завязала сзади узлом. Дыхание перехватывало от мороза, и не было уже красоты ни в тихо слетающем с деревьев густом инее, ни в толстых, подрагивающих ляжками рысаках, ни в широких перспективах холмистых улиц.

Во рту пересыхало, и вкус был скверный от бессонной ночи. Лицо кололо иголками, а тело в легком жакетике, казалось, опустили в ледяную воду, холод стискивал его.

«Вот ты идешь, смотришь, все интересно, а живот держи. Женщина всегда должна об этом помнить». Живот и спину она держала хорошо, несмотря ни на какие обстоятельства.

Но что так онемело и непрерывно болит внутри? Где только помещается эта душевная боль? Она всюду.

На каждом шагу встречались гранильные мастерские с большими витиеватыми вывесками; иные маленькие, в одну комнатку с подслеповатыми оконцами. Казалось, весь город живет одним только интересом — камнем.

Желая скрыть лицо от встречных, Кася отворачивалась к витринам. За зеркальными стеклами в рамах из морозных узоров громоздились пушистые вороха посеребренных по спинкам лисиц, на черном бархате густо тлели разноцветные камни. Длинными россыпями лежали белые гранаты — пиропы, полосчатые сардониксы, в приоткрытых коробочках таились серьги с желтоватыми цирконами, по игре неотличимыми от бриллиантов.

— Любуетесь, какой огонь испускают? — сказал чей-то голос у нее над ухом. — Карбункул от латинского карбо, что есть искра.

Кася нехотя поворотилась вполоборота. Обшарпанная фигура в длинном пальто и — ужас! — в шляпе покачивалась рядом, засунув руки в карманы. Достаточно было беглого взгляда, чтобы понять, что это нищий уличный приставала. И он посмел с ней заговорить! Уже и на ней проступает клеймо отверженности?

Но его внимание отвлекли сани, где стояли ведра, полные травянисто-зеленых мутноватых камешков.

— Откуда?

— А ты кто? — строго спросил возница.

— Прохожий, — загадочно ответил человек в шляпе.

«Как он не умер до сих пор на таком морозе», — вдруг подумала Кася.

Видно, прохожий чем-то вызвал в вознице почтение, потому что, замедлив шаг и сморкнувшись на снег, мужик поспешно сказал:

— С Шерловой горы хризолиты.

— Невежа! — загремел железный голос из-под шляпы. — Как ты смеешь тут отламывать содержимое из носа? Как смеешь называть хризолитами обыкновенные уральские гранаты?

Возница, опешив, смотрел на него.

— Знаешь ли ты, что для камня имя — всё! Кому везешь, говори!

— Ефиму Марковичу, — оробев голосом, сообщил возница, показывая кнутом на низенькую дверь напротив.

Неожиданно для самой себя Кася перебежала улицу и юркнула в мастерскую Ефима Марковича.

…Седенький, мохнатый от старости гранильщик разочарованно повертел в пальцах ее перстень — подарок жениха.

— Подделка, барышня. Не возьму.

— Не может быть. Вы ошибаетесь, — похолодела Кася. — Это марказит.

— Как ошибаться!.. Всю жизнь на этом деле. Обман-с чистый! Глаза завяжи, дай в руки — на ощупь узнаю. Стекло легче, чем камень. Потом, оно в пальцах теплее. Камень холоднее.

— Боже мой, боже мой, — прошептала помертвевшая Кася. — Что же делать?

— Вот смотрите, барышня, — воодушевился Ефим Маркович, зажигая лампу на столе и подставляя перстень к огню. — В стекле игра ярче, а в камне тучнее. Но в стекле игра застыла без движения, а в камне жизнь есть: игра, как слеза дрожит.

— У вас лупа неправильная!

— Никак нет! — слегка обиделся мохнатенький. — Ручная лупа увеличивает до десяти раз. Да вот не угодно ли для быстрого исследования…

Он выковырнул камешек и положил его на блюдечко.

— Наблюдайте, кладем кристалл на ребро, берем стеклянную пластиночку, смачиваем водой, можно одну капельку, помещаем над кристаллом и светим.

Он что-то еще говорил ей — она не понимала что, про какие-то рутиловые нити, — пока не вручил ей обратно и камешек, и его бывшую оправу.

Зажав это в кулачке, Кася вышла из мастерской, ощущая, как сухо жжет глаза, и решительно не зная, куда теперь деваться. На другой стороне в окне магазина красовалась огромная вывеска. Кася машинально прочитала ее: «Громадный выбор новейших, изящных, модных колье. Кулоны, кольца, броши, булавки фирмы Клавдии Насоновой в Екатеринбурге».

Кася метнулась прочь. У гостиницы «Русь» она остановилась. Сил совсем больше не оставалось.

Швейцар и перед ней услужливо распахнул дверь.