А что еще оставалось делать? Ее уже знобило от трехдневного поста, перед зрачками мушки бегали. Но она из всех сил держалась, не трогала деньги на обратный билет, вопреки разуму и гордости надеялась: хватится же ее когда-то Мезенцев, разыщет, успокоит, все объяснит. Хотя какие объяснения?! Нечего и объяснять. Хочешь — принимай, как есть, не хочешь — уезжай тихо и насовсем. Все это она понимала, а сама уже шла в номер к Осколову, сознавая, что приличные дамы так не поступают, ну, ничего, она неприличная, она из прислуг, хотя и на фортепьянах немножко умеет, и из французского обрывки помнит. Она только чаю выпьет, очень крепкого и очень горячего, чтоб перестали трястись руки, чтоб овладеть собой. Надо же, в конце концов, с кем-то и посоветоваться. И пусть половой, хозяин и коридорный перемигиваются за дверью!

Войдя в номер к Осколову, Кася отломила согревшийся на самоваре крендель, откусила и разразилась рыданиями.

…Разговор в номере продолжался долго. Уж и обедать пора настала, а они все запершись. Хоть бы мараскину попросила иль пирожков…

Василий сердился на них и все-таки слушал у замочной скважины со сладострастием. Разобрать не все можно: бормотанья много, плачу много, опять же дымом несет из скважины. А Василий дым табачный не терпел. Проходящие по коридору постояльцы ему тоже мешали: приходилось отскакивать от двери, делать вид, что случайно тут оказался.

…Но главное, ага, вот оно, так явственно:

— Вы меня не понимаете, Евпраксия Ивановна, я не помощь вам предлагаю. Я руки вашей прошу, как спасенья своего.

— Господи, как это внезапно и… и… несерьезно!..

Все это, конечно, интересно, но вполне глупо. Василий плюнул незаметно на половик… Может, он и сам способен на что-нибудь такое же, внезапное… Хватило ведь духу бросить и лавку, и капиталы. Правда, капиталы эти Устины, и даже из-за них он спать с нею не согласен. За годы странствий своих он твердо узнал, что ни в одной женщине спасенья не отыщешь. Существа пустые и, можно сказать, почти совсем бесполезные. Предназначенья своего — служить мужчине — не понимают, а если которые понимают, то исполняют плохо. Чем дальше уходила молодость от Василия, тем шибче его раздражали женщины. Иной раз до того, что звук голоса ихнего слышать не мог.

— Ну, что они там? — мучился хозяин, которому хозяйское достоинство не позволяло прильнуть самому.

— Ничего-с особенного. — Василий значительно прокашлялся. — Наша пешечка на восьмую горизонталь пробирается. По-необразованному сказать: в дамки лезет.

Поскольку Василий Чернов, по убеждению сослуживцев, был человек складу необычного, тонкого и окружающие очень это чувствовали по его поведению и некоторой тайне, витавшей над его прошлым, хозяин не раз прибегал к его советам в щекотливых гостиничных историях. И сейчас он желал бы знать его мнение, но Василий ограничился кратким:

— Доспеют. Своим чередом все разрешится. Не берите в голову пока.

— Как бы сраму не произошло какого?

— Сраму? Не произойдет-с! Они ведь не могут сразу. Кошки и те должны сначала обнюхаться.

Половой, по прозвищу Багор, от этого сильно захихикал, закрываясь ладошкой. Хозяин ткнул его локтем в ребра:

— Услышат ведь, скотина!

— Виноват, не сдержался. Шутят очень смешно. Может, винограду им подать?

Этот редкий, высочайшей цены продукт подавался в любое время года, в любые часы дня и ночи по запросам дам определенной и тоже высочайшей квалификации. От администрации им даже полагался известный процент с каждого виноградного фунта.

Хозяин вопросительно посмотрел на Василия.

— Убьют, — задумчиво сказал Василий, — если с виноградом полезешь. Случай не тот.

— Правильно, убьют! — вдруг догадался и хозяин. — Михрютка-то его здесь еще?

— Спит.

— Ну, зрак не спускай, Василий! — Стиснув зубы, хозяин потряс кулаком.

Василий с превосходством молча усмехнулся.

…Он был рассеян сегодня и желал, чтоб скорее настал вечер и с ним конец его дежурства.

В загородный ресторан, куда намеревался прокатить Касю хозяин гостиницы, отправился на дешевом извозчике его коридорный. Не развлекаться — по острой личной надобности. Узнал он через третье лицо — через Багра друг его, служивший в этом заведении, передал, что выходит у них по вечерам певичка, однофамилица Чернова, песенки поет рискованные, а ноги у нее замечательно толстые и соблазнительно зашнурованные в высокие ботинки, — и все это в течение вечера вполне свободно можно пронаблюдать.

Сердце у Василия странно пропадало из груди временами, пока он поднимался по широкой лестнице, уставленной фикусами и пальмами, на второй этаж в зал, дорогой и шикарный, со стеклянной крышей, несмотря на здешний серьезный климат.

К запахам кушаний примешивался свежий запах горящих сосновых поленьев. Кроме обычного, скрытого отопления, в зале имелись для шику еще три камина, выложенные изразцами, изготовленными будто бы за невероятные деньги по специальному подпольному заказу. Василий отвел глаза и хмыкнул, покрутив головой, а глаза сами опять туда же оборотились: какие-то черти козлоногие, неприлично возбужденные, вывалив толстые языки и опираясь на вилы, бешено пялились красными глазами на пастушек, укрытых лишь собственными распущенными волосами. Здесь, если не выпьешь хорошо, то и кусок в горло не полезет.

Он все еще слабо надеялся, что новая ресторанная дива — точно однофамилица, но внутренний голос, которому он доверял больше, чем разуму, твердил: она, Зоечка…

Столик Василий выбрал сбоку, за вьющейся стенкой, с пивом, балычком астраханским, расставленными на скатерти заранее. Не пил, ждал выхода Зои. Он не хотел, чтобы его кто-нибудь увидел здесь из знакомых, и старался не высовываться из-за зеленых плетей, ползущих по жердочкам. Мельком окинув зал, он отметил, что публика-то здесь преимущественно мужская. Девки, правда, сидели тоже кое-где, а дам не было. Куда тут дамам соваться!

Он готов был узнать ее, и это оказалось нетрудно. Она расцвела, пополнела, будущая Устя уже проглядывала в ней. Голосок у нее оказался крошечный. Не голосок даже, а просто звонкий писк. В черных митенках до локтей, вертя зонтиком, раскидывая юбки так, что открывались туго перетянутые ботинками ножки, Зоя храбро вскрикивала: «Ой-ра, ой-ра, он хохочет, он чего-то очень хочет…» Рояль делал в этом месте паузу, а Зоя доверительно, с наивным бесстыдством выговаривала в публику: «Все вы знаете — чего!..» Бурный фальшивящий пассаж пьяного тапера, опять Зоины ноги в черных чулках, кружевные края панталон, мужской рев из зала.

«Н-да, артистка-а… Поглядела бы Устя, кура зажиревшая!»

Среди звяканья вилок о тарелки, выразительных возгласов и хохота Василий сидел и слушал, что говорят о его дочери.

— Голоса нет, приходится петь руками и ногами!

— Главным образом — ногами…

— Черт знает что! Это даже не неприлично. Это нечто невероятное! Гадость, и даже не пикантно.

— Игривы намеки, остроумная двусмысленность, а это так грубо, и комплекция какая-то матерщинная, трехэтажная.

Василий пари мог держать, что вот тот, который любит намеки, лысый, толстощекий и пиявистый, а тот, что картавит, вообще глиста старая, пришел сюда подразогреться. Ну, ладно, черт с ними! Сама знала, на что шла…

Василий не стал оглядываться, наоборот, откинулся на спинку стула, чтоб жардиньерка совсем скрыла его, выпил залпом пиво. Холодом свело желудок (испортил по кухмистерским да ресторанными обедами), почти сразу же обручем стиснул голову хмель. Василий теперь быстро пьянел.

…И это та девочка, которая вечерами у дома на лавочке тоненько пела с подружками: «Ночь тиха, пустыня внемлет богу…»? Это она, касаясь щеки отца тугими прохладными косицами, сидела рядом с ним в первом ряду галерки, задерживая дыхание от волнения, когда раздвигался занавес?.. От Усти пахло утюгом, новым корсетом, румянами. Как он злился, и презирал ее, и стыдился! Служившая у них поломойка перед театром затягивала Устю, упираясь ей коленкой в поясницу, и обе плакали: поломойка оттого, что «руки обламываются», Устя от страха что муж сердится. Навитые для выхода горячим гвоздем кудряшки заранее размокали на оплывающем потом и слезами красном Устином лице.

…Теперь даже эта ступа вспотевшая показалась милой и близкой, с ней бы поплакать вместе над Зоечкиной судьбой.

Влекло его, волокло его, боялся, что удушится когда-нибудь в лавке, пропахшей халвой и изюмом, а куда выволокло? Одна грязь кругом, одна мразь! Человечество только-и делает, что жрет, хлещет рюмками и бокалами и разглядывает взлягивающих девок! Где искусство, где тайна, где восторг?.. Сотрясаясь от подавленных рыданий, Василий жевал балык. И это она, любимка его!..

Весь следующий день он отлеживался в своей крысиной норе, решая, объявиться Зоечке иль уж остаться жить в тайности судьбы своей неизреченной? Надо бы, конечно, попросить ее, чтоб хоть фамилию сменила, взяла псевдоним для выступлений. И жива ли еще Устя, тоже оказалось ему небезразлично.

Придя на дежурство в «Русь», он чувствовал себя разбитым, как-то он засомневался в себе, и давний его уход из дома, столь необходимый, непреложный когда-то, теперь выглядел в его глазах почти необъяснимым, совершенным под настроение поступком.

Он скучно занял свое место на стуле, там, где коридор заворачивал коленом под углом. Василий должен был бдеть в оба конца, но он к полуночи задремал. И все-таки профессиональный опыт сказался: успел открыть глаза за минуту до приближения хозяина — сильно, должно быть, расстраивался: жилетка расстегнута, галстука нету, не поленился, спустился из своей квартиры этажом выше.

— Ну, что?

Василий нагнулся к замочной скважине. В номере, который занимал Осколов, горел свет.

— Все то же-с. Лежит.

— Черт!.. Вторые сутки пошли. Михрютка не съехал?

— Никак нет. У себя.

— Плут такой, что двадцать пальцев на одной руке.

Василий сделал согласный полупоклон. Хоть сорок пальцев пусть обнаружатся у михрютки!

— А эта?

Хозяин кивнул на дверь, где проживала стройная пешечка.

Василий послушал:

— Ходит.

— Черт! Выгнать бы их всех к чертям, да и конец! — в ярости прошептал хозяин. — Как бы не натворили чего!