В мягком двухместном купе поезда было уютно и спокойно. Шелковый абажур на высокой подставке рассеивал приглушенный апельсиновый сумрак. Александр Николаевич помещался на стеганном в клетку диване, приятно расположенный к путешествию, заранее предвкушая удовольствия, которые ждали его после необременительного дела в Екатеринбурге: театр, ужины в мужской компании, может быть, новые знакомства в хороших домах…

На глухой станции, где поезд и не останавливался толком, а лишь ненадолго притормозил, в купе вошел попутчик, заиндевелый с мороза и без багажа. Снимая жандармскую шинель, он извинился:

— Прошу прощения за беспокойство. Не хотелось бы вас женировать.

Александр Николаевич подвинулся на диване, давая понять, что позднее вторжение его не женирует, то есть не стесняет, как он не сразу от непривычки перевел.

— Разрешите представиться, — сказал вошедший, деликатно стряхивая у двери мокрый от растаявшего инея башлык. — Ротмистр Лирин.

Он был невысок, плотен, с вкрадчивыми манерами. Обращали на себя внимание его крайне утомленные глаза и мятые многодневные складки на рукавах мундира.

Александр Николаевич тоже назвался, отметив про себя, что к его благопристойному «Обигану» примешалась струя чего-то армейского, мужланского, некомильфотного. «Испортит он мне обедню», — мелькнула ленивая мысль.

— Изволите следовать в столицу? — осведомился с профессиональной любознательностью Лирин.

— Нет, до Екатеринбурга.

— Ах так? Я тоже. Устал. Надо встряхнуться. — В голосе его послышалось наигранное молодечество. — По делам службы вынуждены путешествовать?

— Н-нет, почти нет, — отозвался Осколов. — Торговая сделка. Осталось только подписать бумаги, так что есть повод побывать в столице Урала, которую я люблю. А вы, кажется, действительно по делам службы?

Жандарм вздохнул, вытирая лицо не вполне чистым платком.

— Сопровождал-с! — с отвращением признался он. — Измерзся, знаете, пока упек.

Он силился быть ироничным, но тоска и усталость прорывались в голосе.

— Надоело!

Он округлил припухшие глаза застарелого пьяницы.

«Пожалуй, надо ему немножко дать». Александр Николаевич достал фляжку с коньяком.

— Для сугреву? — спросил он, подражая простонародью.

Жандарм захмелел мгновенно.

— Удачную сделку изволили заключить? — развязно поинтересовался он.

Александр Николаевич пожал плечами:

— Товарищество прикупило участок. Я же только управляющий одного из приисков.

Развязность жандарма сменилась завистливой почтительностью.

— Золото?

— М-м… возможно… предстоят еще детальные разведки.

— Да-с, — мечтательно затуманился жандарм. — Самое надежное дело в наше неспокойное время. Верите ли, больше десяти лет какой-то коловорот. Масса работы. Черт знает откуда что берется. Как у бабы тесто из квашни. Она его — туда, а оно прет.

Он осекся. Молча выпили еще.

— Я вижу, вы далеки от всего этого. Хотя прииски… прииски!.. там тоже нужен глаз да глаз. Шалят, а?

Жандарм захохотал, впрочем, несколько ненатурально.

— Я сам в принципе, может быть, не создан для этого. — Он мельком кивнул на свою шинель. — Может быть, мое призвание тоже коммерция или даже поэзия… Но должен же кто-то делать и эту работу. Долг!.. — прервал он сам себя. — Что вы все молчите?

— Знаете, — неожиданно сказал Александр Николаевич, — в вашей деятельности есть совершенно парадоксальный момент.

— То есть? — не понял ротмистр.

— Образно говоря, вы развозите горячие уголья по России.

Несколько мгновений жандарм молчал, потом разразился хохотом.

— Может быть, может быть. Иркутские поселения, Вятские, ох! — он погрозил пальцем. — Я понимаю вашу мысль. Но, дорогой мой, взгляните за окно. Сон, Азия. Какие уголья? Да, мы растаскиваем костры и растаптываем. Так! Но где та сила, которая раздует? Знаете, где она? В эмиграции. За линией фронта, в Европах обретается. А без головки — это только копошение-с… Противное, надоедливое. Но — справляемся. Да бросим эту материю! Я люблю психологию. Я физиогномист, — лукаво похвастался Лирин.

— Немудрено, — усмехнулся Александр Николаевич.

— Вот вы, например, человек замкнутый. Вы женаты?

— Нет.

— Я так и думал. Вы замкнуты и кажетесь уверенным, но есть в вас какая-то внутренняя слабина, — рассказывал ему жандарм.

— Вот как? — опять усмехнулся Александр Николаевич.

— Да-да, не смейтесь. Когда-нибудь она себя окажет. Предсказываю вам.

— Из чего вы это выводите?

— Интуиция… — таинственно прошептал Лирин, уставясь в глаза Александру Николаевичу и покачивая головой. — Вы — нигде!.. Конечно, ссыльный помолодел, — неожиданно перескочил он на тему, более ему близкую. — Это плохо. Энергии в нем еще много. Сто лет назад человека моложе пятидесяти в ссылку не посылали. Искали, на какое дело употребить. Государству была польза, строю — безопасие… А вы — нигде, — упрекнул Лирин. — Сейчас же происходит кристаллизация. Господа марксисты называют это концентрацией классовых сил. Я не отношусь к этому очень серьезно, но психологически, даже как-то мистически я что-то чувствую. Наступает пора жестокой необходимости определяться.

— Моя жизнь сложилась. Я доволен. В чем определяться?

— Во многом. О, во многом. Может быть, очень скоро, — помрачнел жандарм. — Пошли бог силы нашему воинству и государю.

Александр Николаевич стал задремывать. Сквозь прищуренные веки он рассматривал высокий рахитичный лоб Лирина, круглые розовые глаза под редкими бровями, скорбный бабий рот в скобочках татарских усов.

…Нет, он нисколько не рисовался, говоря сначала Косте, потом вот этому офицеру о своем чувстве внутренней устойчивости. Политика его не интересовала, врагов не имелось, страстей он не знал. Не привлекался, не подозревался, не участвовал, ни в чем не раскаивался даже, ничего, пожалуй, не желал. Казалось, так будет всегда: ни бурь, ни морщин во всем обозримом будущем. Выпитый коньяк согревал, сонно расслаблял, сидеть было очень удобно нога на ногу. И помыслить не мог, что когда-нибудь, вспоминая эту ночь в дороге, запах кожаных футляров, новых перчаток, свежих крахмальных воротничков, скрип золотых запонок в манжетах, — всех этих знаков мужского благополучия и щегольства, — назовет себя молодым самодовольным идиотом, который слушал, пуча время от времени слипающиеся глаза, жалобы и излияния уставшего жандарма.

— Да-с, на особых правах и с двойным окладом! — с нервной горделивостью вдруг вскрикнул он, пробудив Александра Николаевича. — Вы, кажется, с некоторым усилием переносите мое общество, а?.. Ну-ну, не смущайтесь! Я привык. Совершеннейший, между прочим, предрассудок. Теперь стало модно брезговать жандармами. Оставьте, я знаю. Не надо разуверять. Вы не умеете.

«Зря я его, однако, напоил, — раскаялся Александр Николаевич. — Хлещет мой коньяк, дрянь, и меня же уговаривает не смущаться… Нужны мне очень его признания, как его везде презирают! Плевать-то мне десять раз!» Но лицо его хранило вежливую, слегка заинтересованную улыбку.

— Нет, ну, почему, — приставал раскрасневшийся Лирин, — называться королевским карабинером почетно и как бы возвышенно, а жандармом — противно? А ведь это одно и то же.

— Может быть, разница та же, что между итальянским королем и нашим монархом? — попытался пошутить Осколов.

— Какая между ними разница? Оба фалуи хорошие, — неосмотрительно пробормотал жандарм, видно томимый давней своей обозленностью за что-то недоданное ему жандармской судьбой.

Александр Николаевич сделал вид, что не слышит, хотя про себя засмеялся.

Несчастные глаза Лирина все упорней останавливались на какой-то одному ему ведомой точке, тон делался все значительней, как у всякого тяжело хмелеющего человека.

«А не притворяется он?» — мелькнуло у Александра Николаевича.

— Да, надзор за государственными преступниками на Каре, вмененный нашему корпусу, обязанность малоприятная. Но разве мы виноваты, что плодятся политические? Мы их, что ли, разводим?.. В средние века жандармы — это дворяне, служившие в гвардии французских королей, это те, кто заменил рыцарей, лучшие в Европе всадники… Отборное резервное войско, готовое вступить в бой в любую решительную минуту.

— Каким вы обладаете обширным историческим кругозором! — осторожно промолвил Александр Николаевич, тоже выпивая рюмку, чтобы заглушить в себе невесть откуда взявшееся легкое отвращение к этому человеку с темным от долгого пребывания на морозе лицом, сейчас пьяно вспотевшим.

— Естественно, кругозор, — подтвердил Лирин, расстегивая воротник мундира. — В наш корпус принимаются только офицеры первого разряда или юнкера, окончившие училище по первому разряду.

«Путешествовать полезно, — подумал Осколов. — Обогащает. Сколько сведений — и почти даром, за несколько рюмок коньяку».

— Да, я еду в управление Сибирского округа, — настойчиво утверждал жандарм. — Но своим появлением в России мы по-настоящему обязаны тем, которые на Сенатской-то площади, помните? Не будь их, Особый корпус не оформился бы! Ни за что!..

Лирин надолго задумался.

— И мне плевать, кто и как на нас смотрит, — сообщил он погодя.

— Не расстраивайтесь! — хотел утешить его Александр Николаевич.

Но Лирин внезапно заснул сидя, откинув голову на спинку дивана.

Наутро он был тих и тщательно выбрит. Покаянно стоял в коридоре у окна, пил много чаю, подносимого расторопным проводником.

— Вы думаете, я зверь какой-нибудь, все с зуботычинами? Если так, ошибаетесь, Александр Николаевич! Признаюсь, порою я даже испытываю какую-то странную лень, как бы оцепенение.

— Может быть, еще выпьем? — спросил Осколов.

Лирин готовно кивнул, не переставая говорить.

— Во сне бывает: не можешь рукой пошевелить, а тут еще и не хочешь. — Он оглядел пустой коридор с закрытыми дверями купе, на всякий случай понизил голос: — Лежал я себе всю дорогу в возке крытом, подсчитывал — а сколько мне от этой выгодной командировки в кармане останется? И никакого вреда арестантам не делал. Я их и видал-то редко.

— Не боялись, что сбегут?

— Куда им бежать! Побег надо готовить. Для побега деньги надобны. Обычно это делается на месте; с этапа да еще зимой редко бегают. — Он махнул рукой. — Гибель верная. И арестанты это знают, и мы знаем, так что не особо и беспокоимся.

Жандарм посмеялся невнятно в платок, которым просушивал усы, омоченные в чае.

— На повороте сани завалятся, солдатики и выпадут. Подконвойные шутят: «Вот укатим одни, беги тогда за нами пеша!..» Вы, верно, по газетам да по слухам себе эти отношения представляете, как нечто фантастически мрачное? А это не так. Там и смех можно услышать, в аду. Ненависти, можно сказать, совсем нет. Солдатам я просто и доверять не могу: гыгыкают, в разговоры с арестантами вступают! Полпути проедут — уж не помнят, кого и везут! Наши жандармы, те, конечно, более серьезный народ. У них бдительность не притуплена. Случись на конвой нападение: захотят, к примеру, отбить осужденных, — жандармов постреляют в первую очередь, и они это знают. Оттого и ведут себя соответственно… надежно. Даже если идут бессменно месяц или два.

— Неужели два месяца по такому морозу?

— А что особенного? Больше тысячи верст, мороз — сорок; харчи — чай кирпичный и сухари. Провиант подкупить просто негде. Конечно, холодновато и голодновато, зато господа политические впервые имеют возможность ознакомиться со страной, для которой они столь горячо желают «свободы». Они, я чаю, до этого ни страны, ни тем более народа русского вовсе не знали и не ведали, мужика, например, только с этапа видывали. Больше ведь по заграницам: Сен-Жюст да фратерните! Все-то их корни во французских книжках! Вообразили, сидя там, в Женевах да Лондонах, что мужику нашему эгалите ихняя нужна. Ему хлеб нужен и крепкая царская власть. Всё! Манифест пятого года был просто глупостью, на которую государя наталкивали враги народа. Слава богу, венценосец вовремя опомнился. Но манифестом уже раздразнил. Пена пошла пениться! Нельзя даже намека на послабу давать. Вредно-с!

Проплывали за окнами белые снега, таились безлюдные пространства, утома и печаль зимней природы. Утесистые нависшие стены то ненадолго отступали от дороги, то, словно опомнившись, стискивали ее в каменных объятьях. Иногда на их неприступных вершинах можно было разглядеть сосны, которые свешивались вниз, будто травка с берега. Горы желтые, изъеденные веками, как протлевшее дерево; горы белые, горы серые, горы полосатые; то словно литые целиком, то слоистые. Местами их крючило, крошило, иззубривало вершины, — ну, и силы же тут орудовали!

Лирин, постанывая, громко глотал чай, Александр Николаевич глядел в окно, испытывая скуку от суровых пейзажей, от соседа и его разговоров, от того, что опять хотелось коньяку и неприлично было начинать пить с утра.

«Стоит собраться двоим русским, сейчас вцепятся говорить о политике. Что этому жандарму до России и что он под ней подразумевает? Ее именем вершат и войны, и расстрелы, и всякий грабеж… А не могут совсем не считаться с чернотой-то? — неожиданно подумал он. — Храбрятся, конечно, но как-то лишнего от храбрости привизгивают… А ведь это, пожалуй, плохо?.. Стоит государству покачнуться, внутренние последствия будут страшны. Клубки совьются невообразимые! Неужели это обязательная цена прогресса?»