Мезенцев очень гордился своими собаками, но никому их не показывал, чтобы не сглазили. Только в знак особого доверия — Осколовым, когда они изредка заходили к нему.

— Как у вас пахнет ужасно! Просто прошибает!

Евпраксия Ивановна зажимала нос.

— Собачками? Действительно, кажется, припахивает немного. Но это ничего. Я привык.

— Да что, вы конуру им не можете построить? — усмехался в усы Александр Николаевич.

— Я строил. Строил! — сердился Мезенцев. — Сразу после войны пленные фашисты строили у меня конуру десять дней. Сколько хлеба одного поели!

— Десять дней конуру? Вот эту?

Евпраксия Ивановна звонко смеялась. Маленькие неприятности Мезенцева доставляли ей удовольствие.

— Я же понимаю, что «домик для собачки», как они называли, не строят десять дней. Я из одного сострадания их кормил, из милости к падшим, можно сказать. И что же? Первая же собачка, какую я поселил там, чуть не околела. Простудилась! Кашляет и кашляет. Ясно же, что у животного бронхит! Пришлось взять в дом. Я не могу доверять таким, с позволения сказать, строителям. Жулики! А между прочим, интеллигентные люди! Один врач, другой адвокат. А на поверку только хлеб трескать горазды.

— Конечно, вредители! А дорогие у вас собачки?

— Вы садитесь вот тут, на крылечке, — расцветал Мезенцев, забывая о фашистах, построивших столь некачественную конуру. — Вы постелите газетку, тут пыльно немного. А я вам сейчас выводку собачек сделаю.

И начинался парад одров. С разбитыми ногами, курчавыми хвостами, вихляясь в шагу, неизвестного племени псы волоклись на поводках, переругиваясь и норовя укусить друг друга.

— Тубо! Фу! — грозно кричал Мезенцев.

Собаки конфузились и останавливались посередине двора, удрученно расставив ноги.

— Они могли бы быть в голове ринга, если бы я их на выставки возил!

Благодарные за такие слова, псы глядели преданно, смирно мигали лысыми веками.

— Оброслость, мне кажется, немного есть? — вопросительно говорил Александр Николаевич, чтобы потешить Касю.

— Да что вы понимаете в оброслости? — взвивался Мезенцев. — Где вы ее видите? Вам просто нравится говорить мне одни неприятности!

Но не всегда он был нападающей стороной. Иногда Александр Николаевич выходил из себя.

Заглянет как-нибудь Мезенцев и скажет:

— Заметно, однако, помягчела жизнь после войны! В парках музыка, фонтаны, в магазинах — колбаса, на углах — мороженое с вафлями.

— А больше вы ничего не видите? — не утерпит Александр Николаевич.

— Хватит язвить!

Николай Венедиктович был человек нервный, и всюду ему чудилась насмешка над ним.

— Озверение в вас непонятное ко мне. Не приду больше… может быть, совсем!

Александр Николаевич и сам не мог понять, отчего в нем озверение. Ревность давно умерла, даже истлела, а озверение осталось.

Кто определяет: проста жизнь или сложна? Кто решает это за человека, кроме него самого? Николаю Венедиктовичу его жизнь казалась очень сложной, во всяком случае, чрезвычайно хлопотной. Во-первых, несмотря на годы, он продолжал работать, во-вторых, работал в месте шумном, крикливом, довольно грязном. И антисанитарии хватало, и скандалы случались, иногда даже с вмешательством милиции.

Базар был самый большой и самый старый в городе. Овощные, фруктовые ряды ломились. Бойко торговали ларьки сельхозкооперации и промтоваров. Горячо и пыльно было на площади. На окраине базара несколько сконфуженно, неуверенно топтались барахольщики. Они тут обретались не совсем законно и побаивались. Пожилая, с помятым лицом женщина предлагала сразу несколько плиссированных юбок. Девчонки прикидывали их на себя, качали головами: дорого. Но все-таки брали.

В витрине базарной фотографии исчезли приторные красавцы и красотки. Вместо них таращились скуластые испуганные колхозницы в плюшевых жакетках и мужских пиджаках.

— У вас реклама раньше была ярче, — делала замечание Мезенцеву Евпраксия Ивановна, совершая воскресные покупки.

— Довольно тлетворного влияния вкусов Запада! Жизнь развивается в направлении реализма! — с пафосом восклицал Мезенцев. — Дозвольте я вас в овальчик сниму? С этой вот брошечкой в форме лебедя?

— Ах! Увольте! Кому это интересно? — уклонялась кокетливо Кася.

…Женщина с помятым лицом сбыла весь товар. Выпив малиновой газировочки и утираясь ладонью, она зашла в фотографию, предъявила квитанцию на готовые снимки. Николай Венедиктович как раз занимался молодой парой. Девушка в только что купленной юбке жаждала запечатлеть себя в обновке.

— Цветные не желаете ли? — осведомился Мезенцев.

— Мы хотим это… коричневые, — сказал парень.

— Ага, значит, в сепии… Это будет подороже… Головки вот так, поближе!

Девушка отшатнулась от его рук, протянутых к ней, потом деревянно склонила головку в мелкой паровой завивке к своему парню.

— Улыбнулись! Минуточку…

Николай Венедиктович нырнул под черное покрывало:

— Возьмите своего спутника под правую руку. Как бы собрались в далекий жизненный путь!

Женщина с помятым лицом все ждала. Освободившись, он отыскал ее фотоснимки: конечно, грубая, от руки, цветная подмалевка, он и сам это знал.

— Страх какой! — с отвращением сказала женщина, разглядывая свое изображение. — Что вы со мной сделали? Разве я такая?

— Это не я, мадам, это время. Темпора, так сказать, мутантур, и мы уже не узнаем себя. Разве и я был такой когда-то, как сейчас?

Женщина все еще обалдело смотрела на снимки:

— Только деньги выкинула!

— Да бы и сейчас еще очень миловидны, мадам, такая солидная, самостоятельная дамочка, — суетился Мезенцев. — Я бы сам не отказался видеть вас подругой жизни. Так сказать, рука об руку в далекий жизненный путь! Вас как зовут, позвольте полюбопытствовать?

— Дале-екий! — передразнила женщина. — Жених! Тебе уж не далеко ехать осталось.

Она хлопнула дверью так, что портреты колхозниц осуждающе закачались.

— Нахалка! — прошептал Николай Венедиктович и невольно мельком оглядел себя в зеркале. — Как было это племя подлое, так и осталось, бабье треклятое.

В пустом читальном зале районной библиотеки было сумрачно от накрахмаленных до ледяной неподвижности штор, от чисто вымытых фикусов по углам. За окнами висел редкий крупный снег.

Александр Николаевич читал пожелтевший журнал тридцатых годов «Золото и платина», когда в своей полотняной блузе и неизменной меховой жилетке появился Николай Венедиктович.

— Вот вы не верите методе Пархона, а напрасно, — попенял он ему, подсаживаясь и кладя ноги в валенках одну на другую.

Неверно говорят, что за модой гонится лишь молодежь. У стариков тоже бывают свои модные поветрия. Девушки тогда носили туфли с узкими носами на каблуках-шпильках, прическу «Мир» и крахмальные юбки под платьем. Старики в то время еще не слыхивали о целительных диетах: рисовой, овощной, белковой. Гимнастика была одна — зарядка под радио. О чудесах, какие делают с человеком бег трусцой или голодание, не подозревали. Тем не менее наблюдалось массовое и упорное стремление к омоложению. Говорили с завистью о гормонах, о пересадке желез, но это было где-то там, в столице, для избранных. Завидовали жутко. Товарищ Мякишин, человек, широко известный, можно сказать, прославившийся выведением необыкновенного георгина лимонного цвета, многократно обращался в Москву с просьбой пересадить и ему что-нибудь. Но безрезультатно. Впервые услышали о таком понятии, как блат.

Простыми, всем доступными средствами, ведущими к желанной цели помолодеть, были сначала почему-то глюкоза, потом новокаин — пример искренних научных заблуждений.

Кася практиковала со страстью, безвозмездно. Шприц, не переставая, кипел у нее на плитке.

— Я лично определенно темнею, — радовался Мезенцев. — Смотрите, вот и вот, — он показал на голову. — Стал уже не чисто седой, а сивый. Я вам очень рекомендую не бросать уколы новокаина. Неужели вы ничего не чувствуете?

Он ждал, что эти уколы по методе Пархона повернут его жизнь вспять, возвратят ему мускулы, эластичность кожи, блеск глаз, а может быть (это было бы самое лучшее), возвратят давно утраченное чувство, что жить на свете все-таки стоило.

— Возможно, что новокаин-то вас и возродит, — снисходительно согласился Александр Николаевич.

— Да я о вас главным образом пекусь! — взволновался Мезенцев.

— Не трудитесь. Я отлично себя чувствую. Сегодня утром, например, проснулся и чувствую, что мне не сто двадцать, как обычно, а всего только восемьдесят.

— Нет, не шутите, Александр Николаевич!.. Что это вы читаете? «Золото и платина»? Гм… занятный журнальчик. Тянет к старому?

Он пытливо уставился на Осколова.

— Вы консерватор немножко, да? Ну, смеюсь, конечно, не обижайтесь! Хотя должен вам заметить, жизнь бежит, прямо-таки несется вперед. Что вчера было мракобесие, сегодня передовое слово науки.

— Неужели? — сухо спросил Александр Николаевич, листая журнал.

— Да! Например, генетика-кибернетика! — с вызовом сказал Николай Венедиктович. — Не слыхали? А уж все давно об этом говорят. Вы уперты в прошлое, вот и отстаете. Надо все-таки в ногу шагать с жизнью-то, поспешать, поторапливаться! А то так и останетесь в убеждении, что генетика — лженаука. Я, между прочим, новость принес: дыхание по индийской системе. Вот и журнал у вас какой-то желтый от старости. Значит, дыхание такое особое, необычайно помогает. Просветление какое-то делается. Вот смотрите, вдыхаешь одной ноздрей, другую зажимаешь. Потом ее отпускаешь, и выдыхаешь ей, а эту, напротив, зажимаешь.

Сильная струя с шумом выпущенного из ноздри воздуха пошевелила его бороду. Николай Венедиктович просвистел для убедительности и другой ноздрей и прислушался к себе.

— Вы не смейтесь. Определенно просветление!

— Да зачем вам просветление-то? — не удержался Осколов.

— То есть? Конечно, я ни на какие открытия не претендую, я же не сумасшедший.

Николай Венедиктович всем видом показал, что оскорблен в лучших намерениях поделиться новым способом оздоровления.

— Слуга покорный, — иронически поклонился Александр Николаевич. — А я, по-вашему, сумасшедший?

— Нет, серьезно! Я, если хотите знать, может быть, единственный человек, серьезно отношусь к вашим… — он неопределенно помотал рукой, — хотя я не могу понять, зачем вам это надо? Тратить здоровье, деньги, волноваться!.. С чего это вы так полюбили большевиков, что через пятьдесят лет решили сделать им подарок?

Николай Венедиктович понизил голос и сверкнул глазками.

— Я вам отчеты делать не тороплюсь и даже не желаю.

— Вы всё поссориться норовите, — огорчился Николай Венедиктович. — А я с сочувствием говорю. Нет, изломанная жизнь, несбывшиеся надежды. Я вот всю жизнь просидел в фотобудке на базаре, а мог быть не хуже других! — Он досадливо поморгал треугольными веками. — Вы понимаете? А вы? Из управляющего громадными приисками — в скромные техники «Дальзолота»! Зарплата, ревматизм, старость — все! Спектакль окончен! Наконец, эта глухая окраина, где вы в роли мичуринца-самоучки. Жизнь как один день. Вспомнить нечего.

— Где пообедал, туда иду и ужинать.

— Роскошный ужин перед смертью? Надеетесь? Слава вам, что ли, нужна? Вы же обеспечены! Песочек-то золотой, поди, еще имеется? Я же все про вас знаю! — погрозил он пальцем. — Все-с! Даже и оставить песочек утаенный некому. Был бы жив сын…

— Гражданин фотограф! — вспыхнул Александр Николаевич. — Вы непонятная для меня личность! Вы бесцеремонны! Лезете нечистыми пальцами в самые раны. Я вам запрещаю говорить со мной. Вы боитесь смерти и считаете, что все должно умереть вместе с вами: честь, счастье, совесть, долг — все! Это, сударь, старческий маразм, несмотря на ваше просветление!

— Как маразм? Какое просветление? Вы трогаете мое просветление? Да если вы и найдете свою жилу, вас просто укокошат там, буржуй недобитый!..