Замполит майор Мазаев и лейтенант Осколов стояли под вечер возле истребителя. Поздняя осень была сухая и теплая. Серебристо-серый цвет самолета сливался с красками степной дали и ровно белесого неба над ней.

— Из моего города, — кивнул Костя на Як.

— А-а, вы там теперь? И родители там? — заинтересовался Мазаев.

— Да-а, — немного удивился Костя.

— Интересно, — почему-то задумался замполит, — интересно.

Каким старым казался он Косте в свои пятьдесят лет: и спокойствие его, и умение владеть собой, — все это от старости.

«Не могу, устал», — признался однажды Костя, придя к нему с похоронными письмами. Он хотел сказать, как трудно ему сочинять эти послания горя, но Мазаев, поиграв желваками у рта, буркнул в сторону с неприветливой усмешкой: «От чего это ты успел устать? У тебя, может быть, каторга за плечами, три побега?.. Ты думал, твоя должность один почет и величание?» — и отгородился сразу этой насмешкой, пропало желание быть с ним откровенным.

Октябрьский, но еще теплый ветер, пахнущий бензином и горелым дюралем, сухо пошевеливал маскировочное покрытие на машине, шуршал ветками, набросанными поверху. Мазаев снял фуражку, обнажив густую курчавую седину. В сочетании с природной смуглостью и загаром она делала его чем-то похожим на старого негра. Незнакомую прежде нерешительность уловил в нем Костя, будто Мазаев намеревался спросить еще что-то и раздумал.

— Ты вот что, Константин Александрович, — снова начал он, переменяя тон разговора, — ты как комсорг эскадрильи повнимательней относись к настроениям летного и вспомогательного состава. Особенно в женских звеньях. Мы в тяжелых условиях, да… Несем большие потери в личном составе. А девчата народ впечатлительный, более впечатлительный, чем мы. И потом, шесть-восемь часов вылетов для них очень трудно. Часов чистого воздуха слишком много. С этим надо считаться и в моральном смысле.

— Я понимаю, товарищ майор.

— Это изнуряет. Здесь нужно не только веское боевое слово, но и душевное слово.

— Слушаюсь, товарищ майор.

«А девчонкам тут вообще нечего делать», — добавил он про себя.

— Да что ты все так официально?

Голос Мазаева стал непривычно мягким.

— Я же тебе не проработку делаю… Я же, Костя, отца твоего знал и мать… Евпраксию Ивановну. Чудесная женщина… может быть, даже жизнью ей обязан.

— Маме? — еще более удивился такому признанию лейтенант.

— Ну, это длинная история. В другой раз как-нибудь… А скажи, Костя, не помнишь, почему вы так внезапно уехали с Дальнего Востока? Я ведь искал вас.

— Н-не помню… Родители почему-то решили. Я ж мальчишкой был тогда, радовался только, что новые места увижу.

В смеркающемся небе внезапно появились разноцветные пучки ракет. Фашисты преследовали наш ястребок. Подбитый, горящий, он старался оттянуть подальше от аэродрома. От жара в кабине начали самопроизвольно взрываться сигнальные ракеты…

В брызгах гибельного предсмертного фейерверка кувыркалась машина.

— Автомат! Автомат мне! — с бешенством крикнул Мазаев.

— Да вы что! Своих заденете!

— Исполняйте, лейтенант!

Выбросилась с парашютом летчица. С фашистского «юнкерса» ее расстреливали пулеметными очередями. Ее парашют вспыхнул, превращаясь на ветру в пламенный цветок. Языки огня обвивали ее всю, то отрываясь, то жадно приникая к комбинезону, к шлему, к ногам…

«Лена! Лена!» — сквозь треск очередей расслышал Костя голос сержанта Кучумовой.

Воля рванула пистолет из кобуры, побежала, стреляя по «юнкерсу», потом бросилась к дому, где жили девушки.

Вдруг стало необыкновенно тихо. Только хлопала распахнутая Волей дверь.

Воля ворвалась в пустую комнату, лихорадочно схватила коробку с патронами, дрожа зарядила пистолет снова.

— Все, все! — повторяла она. — Больше не надо! Не хочу!

Глядя в одну точку остановившимися глазами, она взвела курок, подошла и заперла дверь комнаты.

Сразу же в дверь заколотили, дергая ее. Крючок сорвался.

— Сержант Кучумова! — захрипел не своим голосом Костя. — Я вас арестую!.. Трое суток!

Воля кинулась ему на грудь. Они долго стояли, обнявшись, пока дрожь не оставила ее.

— Костя, я стану сильной, — шептала она. — Клянусь, стану… Обещаю тебе.

Через два дня на ее глазах, когда она возилась со шлангом бензозаправщика, еще один подбитый самолет с трудом приземлился на аэродроме. К машине побежали политрук Мазаев и комсорг Осколов.

Ядовитая черная волна взрыва яростно взвилась на их пути…

Останков не нашли никаких. Так что и хоронить было нечего…

…Военные девочки — незамужние вдовушки — неоплаканные судебки! С кем разделите, кому изольете то, что видели, что пережили? Мамам? Они вздохнут осторожно и скажут: «Позабудь. Ты молодая», потому что они хотят дочерям счастья. Нельзя стать счастливой, если не забыть это… Отцам своих детей? Но зачем им, любящим, знать об этом? Ведь они тоже хотят счастья!

…Ходите по воду — там над синими реками печаль. Щурьте глаза в полях — там тропинки пусты… Приходите в рощи — там в листве ветер и солнце играет. Не ищите нигде того, что разнесло, растворило в черном дыме взрыва. Было чистое дыхание, хотя курили махорку, была робость, хотя были отважны, была любовь посреди смертей, а стала только память, память, память…

Все в жизни хотят счастья. И для вас память станет жизнью, станет вашей силой.