Она сидела в дежурке, штопая чулок. С удовольствием ощущая на руке шелковистое тепло фильдеперса, Евпраксия Ивановна ловко поддевала иглой натянутые над прохудившимся местом нитки. Штопка выходила мелкая, просто виртуозная, даже художественная. Молоденькие врачихи завидовали, но никак не могли научиться, терпения не хватало.

В дверь просунула голову няня:

— Зовут вас в пятнадцатую, сибирский зовет.

Евпраксия Ивановна вошла в палату, не зажигая света:

— Ну, что тебе?

— Я забыл вам сказать, — прошептал Федоров, чтоб не разбудить товарищей, — подите сюда… Когда Александр Николаевич в расщелину-то с золотом оборвался… мы ведь нашли его с Лушей, тем же летом нашли на самом дне. Передайте ему.

— Господи… что ты… камень с души… пудовый…

Евпраксия Ивановна, задыхаясь, нашла в полутьме руку раненого, припала к ней губами.

Трамваи совсем перестали ходить. Не чуя ног, торопилась Евпраксия Ивановна через весь город с ночной смены.

Дверь дома была не заперта. Не снимая ватника, Александр Николаевич сидел на стуле спиной к ней.

— Почему так холодно? Ты не топил? — оживленно заговорила Евпраксия Ивановна, оттягивая свое сообщение, заранее зная, какую радость и облегчение принесет оно мужу. — А у меня такой подарок! Такая новость! Сейчас затоплю — расскажу.

Муж не отозвался. Она выбежала и вернулась с дровами. Он все так же сидел.

— Ты не в духе? — Евпраксия Ивановна осторожно отломила от спичечного гребешка одну спичку. — Наверное, опять Мезенцев был? Не пускай ты его больше! У меня в палате лежит Лушин муж.

— Какой Лушин муж? — Голос Александра Николаевича был безжизненно ровным.

— Ну, помнишь, у нас была Луша? Ах, долго рассказывать! В общем, он работал у тебя на прииске и нашел то золото, что вы везли с Тунгусовым, когда все это случилось… В ущелье нашел. И он сдал его Мазаеву сразу же. И все теперь знают, что вы с Иваном не виноваты. Понимаешь? У меня было такое чувство, будто смертный приговор мне отменили.

Она остановилась, наконец заметив состояние мужа.

— Саша, даже это тебя не радует? — спросила она, как и много лет назад, теми же словами.

Он встал и молча обнял ее. И стоял так очень долго. И гладил ее по голове и по лицу жесткой старой ладонью. От ватника пахло дымом и мышами, пахло бедностью.

Прижавшись виском к колючему подбородку мужа, Евпраксия Ивановна чувствовала, что подбородок мокрый и губы дрожат. И весь он дрожал мелко, не переставая, безуспешно пытаясь справиться с собой.

— Терпи, Кася, — сказал он наконец пересыхающим голосом. — Нам в горе осталось дожить меньше, чем прожили мы с тобой в радости.

Только тогда она увидела из-под его руки похоронку на столе.