Он перевернулся посмотреть, что с Дориеном, и увидел, что брат полулежит, привалившись к открытой двери, голова свесилась набок. На миг он подумал, что Дориен убит, что у него сломана шея, но брат застонал и поднял руку к шлему.

В зал вбежали уцелевшие жрецы и послушники. Их крики доносились будто издалека, жестяным скрежетом, и Каледор не понимал обращенных к нему слов. Он дал поднять себя на ноги, но его голова сильно кружилась. Он махнул в сторону туннеля, куда сбежал Хотек, — они отчаянно замотали головами, но что именно они говорили, заглушалось шумом в ушах и стуком сердца.

При тщательном обыске покоев Хотека обнаружилась связка дневников и некоторое количество странных предметов, которые жрецы определили, как грубые эксперименты в выковывании рун. Последние записи отсутствовали, видимо удаленные сторонниками Хотека, но Каледор взялся за оставшиеся и вместе с жрецами провел ночь за чтением, пока Дориен с другими жрецами обыскивал лабиринты туннелей, вдоль и поперек пронизывающие скалы вокруг святилища.

Вернулись они вскоре после рассвета и сообщили о своей неудаче.

— Никто не знает туннелей лучше, чем Хотек, — сказал один из жрецов. — Он их исследовал веками. Боюсь, что бегство он планировал давно, и его не найдет даже армия. Нас же, способных на поиск, всего пара десятков.

— А куда он мог бы направиться? — спросил Дориен.

— К своей хозяйке, в Нагарит, — сказал Каледор, поднимая один из дневников. — Морати поймала его на крючок еще задолго до войны. Она дала ему исследовать сокровища гномов — зная, что эту загадку он не решит. Когда он сказал, что не получается, она послала ему на помощь чернокнижницу. Темной магией они открыли секрет ковки рун, а гордость и любопытство Хотека заманили его на путь предательства.

— Он много лет провел за какой-то тайной работой, — сказал жрец, листая один из переплетенных кожей томов. — Все тщательно записывал, но расшифровать их я не могу: там описываются приемы темной магии и жертвы, которых я не понимаю.

— Хотек создает доспех, — сказал Каледор. — Я видел, как его помощники убегали с ним, а этот дневник говорит, что он начал его ковать одновременно с войной, развязанной наггароттами. Для какой цели — он не написал. Другой жрец, который ему помогал, снабжал друкаев заговоренным оружием — направлял корабли с этим грузом в Нагарит.

— Давнее предательство, — сказал Дориен. — И очень чувствительное.

— Он взял Молот Ваула, — добавил жрец. — Без него наша кузница намного слабее. Хотек был среди нас самый искусный, и с ним утеряны самые великие заклинания. Они наверняка будут обращены друкаями против нас.

— Мрачный получается год, — сказал Дориен. — Похоже, что стоящие против нас силы растут, а наши уменьшаются.

— Да, — ответил Каледор, угрюмо кивнув.

— Надо найти способ нанести ответный удар, уравнять положение, — сказал Дориен.

Впервые с того момента, как он стал Королем-Фениксом, Каледор почувствовал, что задача стоит невыполнимая. При всех одержанных победах враг возвращался снова. Все преимущества, которые он за собой числил — драконы, маги Сафери, сила Вечной Королевы, искусство Ваула — всех их он лишился. Ни разу за тринадцать лет войны он не допускал мысли о поражении, но сейчас не видел, каким образом вообще возможна победа.

Он посмотрел на Дориена, увидел в лице брата веру и отвагу. Ждали его решающего слова и жрецы Ваула, хотя вряд ли с большой надеждой. А ответа у него не было. Не существовало такой великой стратегии, что перевернула бы существующее положение. Он чувствовал беспомощность, безысходность, и бремя долга ощущалось как никогда тяжелым.

— Будем драться, — сказал он, и слова прозвучали у него в голове пустым гулом, но остальных ободрили.

Боль от жгучего огня не закончится никогда. Он бушевал в Малеките еще долго после того, как тело его умерло для боли от ожогов. Так ли чувствовал себя его отец? Не это ли погнало его к Мечу Каина, заставило уйти от благословения Азуриана?

Эта мысль успокоила князя Нагарита. Что выдержал отец, то выдержит и он. Не была ли его мука всего лишь новой возможностью доказать свое превосходство? Когда он в следующий раз встанет перед князьями, чтобы заявить свое право на Трон Феникса, никто не решится возразить. Они воочию увидят силу его характера. Кто из них сможет отрицать, что он прошел испытание Азуриана?

Малекит улыбнулся этой мысли, и остатки треснувшей кожи на лице сморщились.

Сопротивление князей питается завистью. Узурпатор, Бел Шанаар, холил Имрика как призового жеребца, хотя на самом деле он всего лишь рабочий мул. Другие князья были ослеплены нашептываниями Бел Шанаара и не видели правды. Когда они узнают, что Малекит жив, они увидят хитросплетения лжи, построенные каледорцом и его сторонниками. Может быть, Имрик даже преклонит колено, как это столь грациозно сделал Малекит у ног Бел Шанаара.

Шевельнулась штора, окружающая кровать, и над сыном склонилась Морати. Малекит попытался приподняться, чтобы поцеловать ее в щеку, но тело не послушалось. Судорога боли вдоль хребта бросила его обратно на простыни, будто на грудь навалили огромную тяжесть. Рот искривился в болезненном рычании.

— Лежи спокойно, мой прекрасный сын, — сказала Морати, кладя руку ему на лоб. — Со мной некто, кого ты захочешь видеть.

Рядом с матерью возник иссушенный эльф с почти белым лицом. Бледные невидящие глаза все же будто смотрели на князя.

— Приветствую ваше величество, — сказал эльф. — Я Хотек.

Память об этом имени всплыла сквозь огонь мыслей Малекита. Жрец Ваула. Тот, кто его восстановит. Если он здесь, значит…

— Он готов? — спросил Малекит хриплым от радости голосом. — Пришло время?

— Нет еще, — ответила Морати. — Каледор изгнал Хотека из святилища, и он пришел заканчивать работу в Анлек.

— Утрата святилища добавляет к моим трудам разве что год, — сказал жрец. — Да, я уверен. Еще четыре года — и работа будет сделана.

Четыре года? От такой перспективы пламя охватило разум Малекита. Еще четыре года в этой горелой оболочке тела. Еще четыре года видеть свои армии уничтоженными, а королевство разрушенным. Почему так долго должна продолжаться эта пытка?

Эльфы, проходящие ниже этажом, были на миг остановлены пронзительным криком страдания, разнесшимся по комнатам и коридорам. Пожав плечами и решив, что Морати развлекается пыткой свежей жертвы, они вернулись к своим делам, забыв об этой мелочи.

Разглядывая кончики пальцев, Иллеанит пыталась понять, распространилось ли почернение со вчерашнего дня. Ногти почернели совершенно, а пальцы посерели и стали темными, нечувствительными к прикосновению — она проверила на плоскости лезвия тонкого кинжала. Не только пальцы ее тревожили — что-то недоброе затаилось у нее под ложечкой, будто бы поедало ее изнутри, высасывая силу и дух. Только темная магия позволяла подавить эту сущность, и только темная магия могла сдержать омертвение, ползущее вверх по пальцам.

Жертва с заткнутым ртом смотрела на нее выпученными глазами, полными слез, и синева в них светилась ярко при свечах. Эльф уже прекратил попытки вырваться из железных цепей, приковавших его к каменному алтарю, и сейчас внимательно глядел на Иллеанит, то и дело переводя глаза на покрытый рунами нож в ее руке.

— В твоей смерти будет больше смысла, чем в твоей жизни, — сказала она пленному. Он был, как она помнила, портным. Однажды сшил шелковый плащ для Тириола, ее отца. Она смотрела на его руки, такие изящные и ловкие с иглой и ниткой. — Вот эти прекрасные пальцы, когда дернутся в последний раз, вернут жизнь моим.

Он был раздет, кожа уже подготовлена для мазей и рун, которые она узнала из гримуара. Страницы эти она изучала долго и тайно и знала много заклинаний назубок. Но это было похитрее, в нем использовались не только эльфийские слова, но также фразы и звуки темного языка — языка демонов и творений Хаоса.

Иллеанит читала вслух, пододвигая острие ножа к горлу пленника. Остановилась, отвлекшись, стараясь вспомнить имя несчастного. Но оно не было важно. Отбросив эту мысль, она начала снова, сосредоточившись, тщательно произнося каждый слог.

И под ее речь клейма и порезы на коже пленника начали слезиться тонкими струйками крови. Он замычал от боли, стиснул зубы, грудь заходила ходуном. Иллеанит не обращала на него внимания, сосредоточившись на произнесении каждого стиха, чтобы все слова были сказаны точно и правильно. Иллеанит чувствовала, как в воздухе собирается темная магия, как она просачивается с нижних этажей башни, подобно тому, как дерево втягивает себе питание через корни.

Витки темной энергии смешивались с кровью, придавая ей более густой оттенок. Пленный тяжело дышал, глаза бегали по комнате, а тени собирались возле беленых балок, клубились по светлому камню стен.

Завершив заклинание, Иллеанит аккуратно провела кинжалом по горлу скованного. Он забулькал и умер, обмяк на камнях без ненужной суеты. Чернокнижница приставила к ране кинжал, и кровь забурлила. Иллеанит окунула в пальцы в алый пар и этой густой жидкостью быстро нарисовала себе на каждой щеке какую-то руну. Кровавые руны на теле теперь светились, они теснили неприятную тьму, сливались вместе, образуя переливчатую ауру силы.

— Госпожа!

Иллеанит нахмурилась, увидев ворвавшегося в дверь послушника. Она рявкнула ему, чтобы убирался, и вернулась к своему обряду.

— Что-то надвигается с севера, госпожа! — сказал послушник. — Странное облако, оно не движется с ветром.

Иллеанит обмакнула пальцы в пелену магической энергии, окружающей тело. Сделав вдох и стараясь не обращать внимания на тревоги, вдруг заполнившие ее мысли, она вывела пальцами знак. Там, где прошли ее пальцы, остались следы мерцающей тьмы.

Она остановилась, пробормотала последние слова и втянула магическую энергию в себя.

— Это Сафетион, госпожа.

Иллеанит это и так знала. Но сейчас не время давать себя отвлечь. Она содрогнулась, низкий мяукающий звук вырвался из ее губ, когда в тело влилась жизненная сила убитого эльфа. Сущность, живущая во внутренностях, сжалась, и Иллеанит, подняв руки, убедилась, что серость отступила, хотя на коже и ногтях осталась какая-то темнота, ибо заклинание не изгнало порчу до конца.

Она повернулась к послушнику, снова взяла нож. Увидела, что еще другие толпятся в дверях.

— Я приказывала, чтобы мне не мешали.

— Но, госпожа, Сафетион…

Иллеанит вогнала кинжал послушнику под ребра, пробив легкое. Он свалился на пол, ловя ртом воздух. Чернокнижница оглядела свою клику.

— Чтобы не мешали! — повторила она. — Хотите, чтобы демоны разорвали вас на части? Или уволокли в Хаос?

— Нужно уходить, — сказал Андуриал. — Летающий город будет здесь до сумерек.

— Нет, — ответила Иллеанит. — Мы подготовились. Больше мы от него не бегаем.

— Мощи Сафетиона мы противостоять не можем, — возразил чернокнижник. — Это безумие. Мы ничего не знаем о других; быть может, мы последние из нашей породы в Сафери.

— Если уйдем, то не вернемся уже никогда, — сказала Иллеанит и вышла из камеры.

Андуриал и адепты пошли за ней к лестнице, уходящей винтом на крышу башни.

— Мы им покажем, что еще не разбиты. Морати обещала нам поддержку, и мы ее не подведем.

С крыши башни Иллеанит была видна тянущаяся на север длинная долина. Склоны ее укрывал снег — единообразное одеяло белизны на замерзших потоках и темных валунах, скрывшее сосны и спрятавшее впадины и карнизы склонов.

На сером небе виднелось светлое пятно, подкрашенное золотистым сиянием, никак не связанное с солнцем, ушедшим за горную цепь на западе. Иллеанит какое-то время смотрела на облачко, а ее ученики и последователи молча стояли за ее спиной.

— Приведите всех оставшихся пленников, — сказала она, посмотрев на них. — Что делать, вы знаете.

— Мы все еще можем уйти, — просительно произнес Андуриал. — Туннели под башней ведут на юг. Зачем оставаться в этой крысоловке?

— Они убили моего сына! — рявкнула Иллеанит. — Он убил моего сына, своего внука. И заплатит он мне за это кровью. Брось свои трусливые мыслишки и начинай приготовления.

Тириол из своей башенки в самом сердце Сафетиона смотрел на юг, на цитадель, словно выраставшую из лесистого склона Анул Тинраиннита. Он ощущал окружающую ее темную магию и понимал, что верно угадал, где спряталась Иллеанит. Она — последняя из чернокнижников и чернокнижниц, восставших против него. И она пришла сюда, в ту башню, где была рождена. Настолько предсказуемо, что Тириол был даже слегка разочарован.

Внизу, в долине, укрытой тенью летающего города, к башне шли четыре тысячи лучников и копьеносцев. Тириол подозревал, что у Иллеанит есть сторонники, которые станут драться — сектанты и адепты низших богов, друзья, оставшиеся ей верными после ее предательства, местные, колдовством или угрозами привлеченные к службе. При всем при этом правитель Сафери знал, что битва эта вряд ли будет решена стрелой или копьем. Магия — вот оружие, на которое полагаются обе стороны. Та магия, что уже опустошила огромную часть его княжества.

И хотя противостояние шло с его собственной дочерью, Тириол и думать не думал о том, чтобы пощадить ее. Она была съедена собственной жаждой власти, и бессчетно было жизней, взятых ею на пути к мастерству в темных искусствах.

Тириол ощущал в магических ветрах вонь кровавых жертв.

Когда Сафетион достиг башни, солнце уже почти зашло, и небо на западе стало темно-красным и лиловым.

Тысячи магических фонарей сияли из окон города, создавая над долиной поле искусственных звезд.

Сияла и башня неестественно желтым светом и предупреждающим красным. Багровое сияние пятнами ложилось на укрытые снегом деревья и отражалось бликами от льдистых склонов.

В покоях под дворцом собрались, чтобы начать свою работу, маги Тириола. Он мог сейчас их себе представить: собравшись вокруг гигантского кристалла в центре Сафетиона, одетые в белые мантии, украшенные амулетами и браслетами, венцами и кольцами, они тихо и размеренно поют, медленно втягивая разлитую в мире магию в сверкающее алмазоподобное сердце города.