Бертран де Борн и граф Джофруа Бретанский, что был братом Короля-юноши и эн Ричарда, графа Пуатье[195], друг друга называли "Расса"[196]. Эн Ричард и эн Джофруа, а также эн Альфонс Арагонский и эн Раймон, граф Тулузский[197] – все они ухаживали за дамой эн Бертрана де Борна, доной Маэут де Монтаньяк[198]. Но она всех их отвергла ради эн Бертрана де Борна, какового избрала и возлюбленным своим и советчиком. Он же, чтобы принудить их оставить свои домогательства, задумал показать графу Джофруа, какова дама, за которой он ухаживал, и потому воспел ее таким образом[199], что выходило, будто он видел ее обнаженной и даже держал в объятьях. Хотелось ему, чтобы знали все, что дона Маэут – его дама, та самая, что отвергла Пуатье, то есть Ричарда, графа Пуатье, и эн Джофруа, графа Бретанского, и короля Арагонского, сеньора Сарагосы, и графа Раймона, сеньора Тулузы. И потому говорит эн Бертран:
Расса, высшей доблести грани[200]
В сердце зрит она, а не в сане;
С Пуатье, Сарагоссы, Бретани
И Тулузы не взявши дани[201],
Низость в складках богатой ткани
Видит – и благородство в рвани.
По тому случаю, о котором я вам поведал, сложил он эту сирвенту, но попутно обличает в ней и сильных мира, что не пекутся о нищем брате, что речь ведут зря и некстати[202], в ком нет учтивости и стати, а на уме лишь брани да рати, для кого смысл войны в захвате, кто, взяв на службу, молчит о плате, обсуждают луней полет и срок ястребиных охот, забыв про любовь и поход. Хотел Бертран, чтобы граф Ричард с виконтом Лиможским[203] воевали, ожидая, что виконт сможет постоять за себя достойно. И обо всем этом сложил он сирвенту, в которой сказывается:
Расса, столь она величава[204],
Возвышена и не лукава,
Что о ней гремящая слава
Для всех прочих дам – как отрава;
При таком благородстве нрава
Ей брать рыцарей в плен – забава;
Кто впрямь просвещен, только тот
Ей без страха хвалу поет;
Хоть велик от нее почет
Всем, кого она предпочтет,
Но открыт одному к ней вход[205].
Расса, высшего в ней чекана
Все: свежа, молода, румяна,
Белокожа, уста – как рана,
Руки круглы, грудь без изъяна,
Как у кролика – выгиб стана,
А глаза – как цветы шафрана.
Этим дивным прелестям счет
Всякий с трепетом подведет,
Кто хвалу ей ныне поет,
Тех достоинств увидев свод,
Что меня к ней жадно влечет.
Расса, высшей доблести грани
В сердце зрит она, а не в сане;
С Пуатье, Сарагоссы, Бретани
И Тулузы не взявши дани[206],
Низость в складках богатой ткани
Видит – и благородство в рвани.
Я советчик ее, так вот:
Пусть она в любви изберет
Тех, чей дух высок, а не род,
Ибо нас бесславит почет
От иных преславных господ.
Расса, знать не хочу о знати,
Речь ведущей зря и некстати,
Нет учтивости в них и стати,
На уме лишь брани да рати,
Смысл войны же для них в захвате,
Взяв на службу, молчат о плате,
Вместо этого круглый год
Травят зверя, бьют птицу влет,
Обсуждают луней полет
И срок ястребиных охот,
Забыв про любовь и поход.
Расса, тратить не стану слова
Я на зверо-иль рыболова:
Кто под звуки трубного зова
В бой идет от милого крова –
Выше их: средь грозного рева
Слава встретить его готова.
С эн Эйгаром войну ведет
Маурин[207], заслужив почет;
Пусть прогнав от своих ворот
Графа, чей столь дерзок налет[208],
К нам виконт на Пасху придет[209].
Вы, Моряк, не из тех господ[210],
Что из-за турнирных хлопот
Военный отменят поход.
Пусть от песни моей невзгод
Эн Гольфье де ла Тур[211] не ждет.
Папиоль, теперь твой черед[212] –
Бель-Сеньор[213] мой песню поймет.