В животе урчало, тяжесть из желудка подкатывала под горло. Петька сел. Откашлялся. Комок из горла свалился вниз. В животе резануло. Петька сполз с кровати. Дышалось мелко и часто.

Соврал дядя Миша, от сытости никакого счастья не привалило, только горести. Петька успел уснуть и сколько-то проспал. Но теперь ему надо было бежать во двор. А именно туда идти и не стоило. Может, до утра дотерпит?

Он снова прислушался к себе. Короткое затишье разлилось по телу напряженной волной – боль еще помнилась, организм готов был ее встретить. Точно потерпит. Лег на бок, и его тут же накрыло. Резкая боль поднялась от живота к желудку. В горле защекотало. Петька рванул к выходу, впопыхах вместо своих сапог влез в кроссовки брата. На пороге оглянулся – не разбудил ли Санечка. Из-под его руки на него смотрела Леночка. Равнодушным остановившимся взглядом. Во рту стало кисло. Петька вывалился в прохладу двора. Здесь как-то сразу отпустило. Присел на ступеньку, чувствуя, как дрожат колени. Лбу стало прохладно. Провел по нему рукой. Надо же – вспотел.

Двор был погружен в полусумрак – то ли солнце село, то ли вот-вот встанет. Стлался легкий туман. Стоял абсолютно мертвый час без движений и звуков. Петька просто сидел и смотрел, наслаждаясь покоем. Даже задремал слегка. Ему все казалось, что туман наплывает, окутывает руки, заворачивает голову в мягкое полотенце.

Рука дернулась. Он с трудом открыл глаза. Все же задремал. Туман сместился к кустам и к реке. Все пространство межу домами стало предельно ясным, словно его осветило солнце. И от этой ясности в Петькиной душе родились нехорошие мысли, предчувствие, словно он сейчас окажется свидетелем чего-то нехорошего. Словно наступил особый час, когда психи оживляются, самоубийцы сигают из окон, а убийцы покрепче сжимают в кулаке острый нож. От представленных картинок Петьку передернуло. Эк у него фантазия разыгралась. Еще тут поживет, начнет фанфики ужастиков придумывать.

Нужно было умыться и идти спать. Если сейчас Санечек увидит, что брата в кровати нет, его утром точно ждет смерть медленная и неприятная, похуже, чем от укуса зме́я.

Вокруг дома стояло несколько бочек с водой – она натекала туда с крыши во время дождя. Он сунулся к одной бочке, к другой – дождя давно не было, бочки оказались пусты. Пока метался, нашел ведро. Оно стояло около крыльца большого дома и призывно поблескивало водой. Петька склонился, принюхался. Жидкость пахла холодным камнем и травой. Было в этом что-то летнее и безопасное. Петька потянулся рукой. Из глубины ведра на него надвинулось лицо, клацнули острые зубы. От неожиданности Петька хлопнул раскрытой ладонью по поверхности. По воде пошла рябь, лицо исчезло.

Трясущейся рукой умылся. Почувствовал горький запах подорожника. Подержал ладонь перед носом, ощущая, как вместе с запахом по телу расходится спокойствие, как утекает страх. «Подорожник возьми, он помогает», – вспомнились слова дяди Миши. Поискал вокруг, нашел, сорвал, растер в пальцах и стал водить измочаленным листком по щекам и лбу. Пускай теперь уже от всего помогает, не только от порезов. Рядом чихнули. Петька подпрыгнул, опрокидывая ведро.

За спиной сидел Горыныч и мел хвостом землю. У его лап лежала темная веревка. Когда Петька понял, что это, сначала похолодел, а потом похлопал безвольной рукой по подставленной морде.

– Ага, молодец, – прошептал он.

Это была дохлая гадюка.

Горыныч от ласки заскулил, брякнулся на спину, требуя ласку. Чесать ему брюхо Петька не стал. Тишина настораживала. Так и казалось, что вот сейчас трава зашуршит и покажется голова змея с распахнутым клювом. Что из веток дерева выглянет мавка. Захотелось пройтись. Дойти до речки или даже до болота. Чтобы показать им всем, что не боится. Никого не боится. И Санечка в первую очередь.

Встал. Горыныч недовольно взвизгнул. Петька словно очнулся. Вспомнил про подорожник, потер в пальцах. Горький запах прояснил голову, идти на речку расхотелось.

Горыныч сорвался с места и умчался в кусты. Зашуршал там чем-то, зачавкал. Зачавкали и за спиной. Тянулся какой-то бесконечный час оборотня – одно превращалось в другое.

Петька стоял около крыльца большого дома, смотрел на опрокинутое ведро, на влажную траву и слушал чавканье. Оно доносилось из дома. Дверь его была гостеприимно приоткрыта. Кто-нибудь мог легко туда залезть. Курица или две. Петька представил, кто может так чавкать. Горыныч, но он в другой стороне. Сторожевой пес, но он на цепи, и цепь так далеко не дотянется. Куриц он сразу отмел – они не чавкали. Хотя если напрячь воображение, то почему бы и нет. Сидят там такие, нога на ногу, откусывают прямо от батона и чавкают.

Петька сделал шаг к крыльцу.

Но с другой стороны, это мог быть и дядя Миша. Проснулся среди ночи, решил перекусить и опять же прямо от батона, сидя нога на ногу. Картинка была настолько невозможная, что Петька поднялся по ступенькам. Толкнул дверь. От входа несколько ступенек вели вверх, к кухне. Отсюда уже был виден длинный стол с лавками по бокам. На столе кто-то сидел. Петька сначала принял сидящего за кошку – шерстяной клубок – и успел удивиться: за два дня он видел только собак и ни одной кошки. Но у этого клубка были совершенно не кошачьи длинные и тонкие лапы. Одной лапой он ковырял в щели между досками столешницы.

Неожиданная догадка заставила споткнуться. Существо повернулось. У него оказалось круглое светлое очень морщинистое лицо с крючковатым носом и узким безгубым ртом. В щель рта был засунут длинный тощий палец. Увидев Петьку, существо взвизгнуло и прыгнуло на него. От ужаса Петька застыл на месте. Уже в полете существо чуть сместилось и юркнуло к печке. Громыхнули сложенные у дверцы дрова. Дом погрузился в тишину.

Петька осторожно сглотнул. Стол все так же был мягко залит сумрачным светом. Просто стол. И никого на этом столе не было.

Стараясь ступать бесшумно, Петька сделал шаг назад, прикрыл за собой дверь, пошел к своей пристройке. Спать, спать, спать. Это просто время такое, неудачное. Когда нечисть выбирается, идет обедать, разминает крылья, разевает клювы, потягивает лапы. В такой мертвый час нормальные люди спят, самым глубоким, самым непробудным сном. А когда просыпаются, ничего уже нет, все гады попрятались в норы, до следующего часа оборотня.

Звякнула цепь. Постоянно спящий и ни на что не реагирующий сторожевой пес сидел и смотрел. Петька поежился. Днем пес вел себя так тихо, что про него постоянно забывалось. А вот теперь это оказалась огромная лохматая зверюга со злобно блестящими темными глазами.

Петька замер, не сразу сообразив, что пес на цепи и, если кинется, не достанет. Пес смотрел не на него – незнакомца, без спросу вошедшего в дом хозяина, – а мимо. От нетерпения перебирал лапами, чуть подвякивал, щелкая челюстью. Умный, помнил про цепь, не рвался и не лаял.

Зрелище было завораживающее: Петька какое-то время с восторгом смотрел на пса. Он всегда хотел иметь собаку. Вот такую красивую, сильную, бесстрашную. Они бы никогда не расставались, ходили бы вместе по улицам, и все вокруг расступались бы. Но Санечек был против, утверждая, что одно домашнее животное у них уже есть. И выразительно смотрел на младшего брата. После таких разговоров Петьке еще больше хотелось собаку. Собаку, которой у него никогда не будет.

Пес взвизгнул, дернул головой, брякнув цепью. Петька отмер, проследил за его взглядом. Вдоль забора соседского дома двигалась светлая фигура. В сумерках и на таком расстоянии он бы ее не узнал, но по спине явно змеилась коса – это была Солька. Она среди ночи зачем-то от дома шла к реке, опиралась на палку. На голове у нее было что-то темное, похожее на повязку. Может, колпак? Сзади кисточка болталась.

Кулаки сжались сами собой. Ах ты, ведьма болотная, кукушка драная, мочалка изжеванная. Брат у нее подменыш, а сама? Сама в лес по ночам бегает. Уж не змея ли прикармливать? Ну сейчас ее Петька поймает на месте преступления, схватит за косу и заставит все объяснить. И не просто объяснить, а все исправить – и чтобы машина завелась, и чтобы Тарасия больше никто не бил, и чтобы Петьке разное не мерещилось.

Петька на мгновение обрадовался, что все его проблемы могут вот прямо сейчас и разрешиться. И бояться больше ничего не надо будет, они очень скоро поедут домой.

Пес от нетерпения взвизгнул. Петька кивнул, мысленно обещая собаке во всем разобраться, и пошел за Солькой. За спиной еле слышно звякнула цепь – пес лег.

Идти тихо не получалось. Кроссовки на несколько размеров больше соскакивали с ноги и хлопали пятками. Останавливаться перешнуровывать не было времени – Солька могла исчезнуть.

Петька продрался сквозь острую траву – икры, казалось, уже стали не чувствительны к порезам, – привстал на цыпочки. В темноте – а тут неподалеку от воды стало неожиданно холодно и темно – мелькнула светлая голова. Он нырнул в траву и ледоколом стал прокладывать себе дорогу к реке. Шуршал, наверное, немилосердно, но от страха у него так стучало в ушах, что слышен был только бешеный ток крови.

Под ногами хлюпнуло. Кроссовка черпанула через край – незаметно для себя он вышел к реке. От мысли, что брат его теперь точно убьет, Петьку отвлекло воспоминание о холодных руках, днем вцепившихся в лодыжки.

Заминая непокорную жесткую траву, он выгребся на сухое место, прокрался к пляжу. Сольки здесь уже не было. Пойти она, конечно, могла в любую сторону. Но если не встретилась сейчас Петьке, не вернулась назад (зачем тогда вообще выходила?), не нырнула в речку (возможно, но был бы шум), то пошла она по берегу вправо. Туда, где был лес и болото. Хорошее такое болото, населенное милыми тварюшками с ядовитыми зубами и такими сильными руками, что могли запросто утянуть в трясину. Короче, самое гостеприимное место. Туда в самый раз ночью ходить. Вот как бессонница накроет, час оборотня подопрет, так сразу к болоту иди. Крепкий сон потом тебе гарантирован. Крепкий и вечный.

Петька постоял на берегу, пошевелил пальцами в промокшем башмаке. Ощущения были странные – одна нога теплая и сухая, другая мокрая и холодная. Получалось раздвоение. Словно это и правда был не он. А вернее – не совсем он. Он, но наполовину. Ну а раз наполовину, то терять ему нечего. Другая половина, если что, спасется.

Одернул на себе рубашку, пробежал открытое пространство. Начались деревья. Петька присел у тощей осинки, продышался, постарался что-нибудь услышать – шаги, негромкий разговор, плеск. Ничего не услышал.

Тихо, до омерзения тихо. И совершенно не понятно, куда идти.

Петька заметил подорожник, дернул лист. Из ножки долго тянулось белое сухожилие. Раздался неприятный щелчок. Лист оторвался. В воздухе разлился горький запах. Ничего не поменялось. Тишина была тишиной. Никакого морока не было. Все происходило на самом деле.

Пошел дальше. Лес. Самый обыкновенный. Деревья, кусты, трава, поваленные стволы, через которые надо было перелезать. Под ногами немилосердно шуршало и щелкало. Чем глубже в лес Петька уходил, тем больше понимал, что зря все это делает. Солька уже сидит где-нибудь со змеем на болоте, телевизор смотрит. Или развлекается хождением по воде, яко посуху. Не такой он следопыт, чтобы не упустить местную, легко читающую это место.

Кстати, о лесе. В какой-то момент он как будто изменился, стал светлее и реже, а сами деревья вдруг стали изгибаться в разные стороны. Словно тут постоянно резвился ветер – то в одну сторону заставлял гнуться елки, то в другую. Стволы двоились, троились и переплетались. Дурацкий лес. Петька впервые такой видел. Или не впервые, но прошлый раз он прочно забыл.

Остановился у куста, выдохнул. Зря пошел, стопудово зря. Будь он президентом, пригнал бы сюда целый отряд вертолетов. Они бы посбрасывали на этот лес тучу бомб, и от него ничего бы не осталось. Или запустил бы сюда толпу туристов. Они порубили бы все эти деревья на колышки, развели бы много костров, несколько дней шумели и пели песни, выгоняя всякую нечисть с их лежек. А еще хорошо бы было пустить тут асфальтоукладчик. Петька видел – они легко проходят, где нужно. Впереди будет ехать самосвал с битумом, следом машина с асфальтом, а потом уже каток. Туда-сюда пройдут, и никакого леса. И не надо тут леса. Пусть будет ровная площадка. Чтобы машины парковать можно было.

Петька зашагал дальше, злясь, что никогда не бывает так, как ему хочется. Все всегда наперекосяк, все неправильно.

Заметил просвет. Спрятался за сосну. Выглянул. Неподалеку на пне сидела Солька, уперев подбородок в кулак. Ждала. Близко, ее хорошо можно было рассмотреть. На голове не колпак, а цветная повязка с крупным рисунком, над переносицей и висками болтались кругляшки. Ни черта она не спала – хотя версия с лунатизмом Петьку до последнего момента грела, – а нарядилась перед походом, подготовилась, пирогов напекла. Около ее ног что-то лежало. Петька не мог разглядеть со своего места. Как будто бы камень. Или чурбак какой. Будущий буратино. Или бывший. Петька сделал шаг из своего укрытия. Под ногой звонко хрустнула хворостина. Солька резко вскинулась. Увидела Петьку и равнодушно отвела глаза. Стала смотреть выше. Петька осторожно поднял ногу. Опять щелкнуло. Он посмотрел вниз. Что это такое он опять задел, что щелкает? Но звук шел не снизу, а сверху.

Щелчки и постукивания продолжились и без его движений. На голову посыпался мусор. Петька глянул наверх и обомлел – с елки обрушивался змей. Он падал, сбивая ветки. Те ломались с нехорошим сухим треском.

Клюв, толщиной с руку, распахнут. Красный гребень распушил, налил кровью надбровные дуги.

От ужаса Петька замер, открыв рот. На нем была единственная рубаха с трусами. И это все, что он мог бросить змею.

Удары о ветки чуть притормаживали падение змея, но он все равно приближался.

Сначала заклюет до смерти, а потом будет жрать, вырывая куски. Выпьет глаза, выдернет язык. От собственных фантазий у Петьки закружилась голова. Змей уже был так близко, что хорошо просматривался грязный клюв.

В следующую секунду Петька почувствовал, что падает. Падает плашмя. Хотел отступить, но кроссовка за что-то зацепилась, и Петька без задержки выскочил из нее. Взлетели грязные ноги.

Надо было срывать рубаху и бежать. И пусть Санечек умрет от хохота, увидев опять голого брата – остаться бы живым.

Петька подтянул к животу ноги, собираясь перевернуться на бок и встать. Змей тюкнулся в землю как раз в то место, где только что была пятка. Выровнялся, зыркнул глазом.

Петька перестал дышать. Он по-разному представлял свою смерть, но там точно не предусматривалось варианта быть заклеванным лесным змеем-петухом.

Тот водил башкой туда-сюда. Петька видел его сумасшедший дергающийся зрачок. И этот зрачок ни на чем не останавливался, словно не мог выбрать точку приложения ярости. Петька осторожно выпустил воздух из легких, еще раз вдохнул, провел рукой вдоль бока. Нащупал шишку. Бросил. Змей дернулся на звук, отлетел и снова завис, нервно водя головой.

Петька осторожно перекатился на бок. Змей метнулся к нему, глухо заклекотав, цапнул пустоту. Выдал удивленное «ко?». Снова повел башкой. В стороне щелкнуло. Змей нырнул за сосну. Сверху посыпалась труха. Тварюга взбиралась, готовясь к новому прыжку. Чем выше змей залезал – а его обвивавший ствол хвост становился менее заметным, – тем ярче Петька представлял, как его заглатывают в один прием. Разевают пасть, падают на макушку, и он пропадает в бездонной глотке.

В тихом лесу опять что-то щелкнуло, словно сегодня был праздник у щелкунов-идиотов. Змей рухнул. Петька даже не стал двигаться.

Змей вошел в землю рядом с его головой, вздернул башку и устремился прочь, не отряхнув клюв от земли. Он улетал, подруливая хвостом. Петька приподнялся. Он не понял, почему его не укусили. И даже стало немного обидно – быть съеденным змеем выглядело лучше, чем всю жизнь терпеть издевательства брата. Или он должен был умереть от страха?

Петька вспомнил про Сольку и вскочил. На пне ее уже не было. Но именно над этим местом змей повисел, словно принюхивался, покрутился над темным предметом, принесенным этой сумасшедшей – наверное, все-таки камень, – свернулся над ним спиралью. Петька потянулся за кроссовками. Змей вдруг повернулся, и Петька решил не рисковать, пополз прочь на четвереньках. Спрятался за кустом. Отдышался.

Он чувствовал себя трижды глупым. Пошел за Солькой, думал, что она его не заметит. Конечно, заметила. Сразу. Он еще хотел ее поймать на месте преступления, уличить во вранье. Да она специально его сюда привела. Чтобы змею в пасть бросить.

Щелкнуло.

Петька вгляделся сквозь ветки. Вроде бы никого. Проверил макушки деревьев. Нет, лучше еще немного подождать. Пускай змей подальше уберется. Ему торопиться некуда. А Солька… Ну ее эту девчонку. От нее сплошные неприятности. Если сегодня удастся уехать, то про нее можно и забыть. Зря в лес ходил. Ничего не узнал. Не стала Солька у него на глазах со змеем общаться.

Когда Петька вышел к пляжу, солнце поднялось над деревьями. Шел он тяжело – босые ноги опять были разбиты в кровь. Поначалу он еще пытался подвязывать листья, накручивал на стопу траву, но все это совершенно не защищало. Вдоль пляжа идти было удобней, но он не торопился. Судя по звукам, в доме уже проснулись. Петька решил незаметно подкрасться и сделать вид, что просто ходил умываться. Он прошел вдоль берега, влез в траву и стал красться сквозь нее. Если выйти через яблоневый сад, все еще может обойдется.

На крыльце босиком стоял Санечек и смотрел четко туда, где за травой прятался брат. Перед мысленным взором Петьки тут же всплыла картинка его могильного холмика, надгробия с выбитой на ней картинкой кроссовок и надписью «Санечек не простил».

– Нет, ну он издевается! – крикнул Санечек, как только Петька показался из-за травы. – Кроссовки мои где?

Петька почесал расцарапанную икру. Примчался жизнерадостный Горыныч.

– Я… – начал Петька, – это…

Он так устал идти, так боялся, что опять не выберется, что теперь навсегда останется в этом чертовом лесу, что убедительного объяснения придумать не успел.

– Не брал я твои кроссовки, – буркнул он.

– Что ты там опять делал, убогий? – Оправдания Санечку были не нужны. Он уже все понял. – Тебе что было сказано? Сидеть! Дома! Что из этих двух слов тебе не понятно? Первое или второе? Все-таки тебя надо было связать.

Петька молчал, глядя в сторону подозрительно притихшего соседского дома. Спят или подглядывают? Или вчерашнее перебирание крупы, а потом прогулки под луной сильно всех там утомили. Было обидно. Вот прямо до слез. Он не чувствовал себя виноватым. Он и не был виноват.

– Меня Солька увела, – крикнул Петька. Слезы закипали у переносицы. – Она ночью в лес пошла, я хотел проследить.

– Проследил? – Санечек был мрачен. Он потянулся, достал из-за двери сапоги и поставил перед собой. – Кроссовки мои где?

Кроссовки были там, но говорить этого не стоило, Петька это понимал. Поэтому молчал.

– А я-то надеялся на тебя, – протянул Санечек, рассматривая сапоги. – Думал, сам поймешь, что ночью топиться лучше, чем днем.

– Чего это я должен топиться? – буркнул Петька. В пятке неприятно дергало.

– А что тебе еще остается? – Санечек влез в сапоги и притопнул, удобней устраивая ногу.

На крыльцо выскочила Леночка, качнулась за Санечкиным плечом, ахнула, но брат удержал ее, не давая подойти, пожалеть.

– Хорошо, что в одежде, – презрительно уронил он, спускаясь с крыльца.

Петька дошел до каморки. Здесь приятно пахло сгоревшей спиралью, прогретым трухлявым деревом. Бухнулся лицом на подушку и подумал, что Санечек прав. Сейчас ему самое время умереть.

Зажмурился, задержал дыхание и услышал, как буркает желудок – он требовал положенного утром завтрака. Это было предательство. Мало того, что именно он выгнал Петьку ночью на улицу, так теперь не дает умереть спокойно.

Позавтракали бутербродами. Холодильник у дяди Миши был, но в нем ничего не хранили – света все равно не было. Поэтому ни масла, ни колбасы, зато много яиц. Их дядя Миша сварил, порезал и раскидал на хлеб, полив кетчупом. Бутерброды он разложил на столе, щедро рассыпав крошки, и все спокойно брали, мало заботясь о такой важной в городе чистоте. Петька смотрел на стол, вспоминая ночное видение. Провел пальцем по щели между досками. Они были чисты, хотя вчера Витек от души заполнял их хлебным крошевом. Вспомнился странный пушистый зверь, его белесая морда, провал рта без губ. Сунутый в этот провал палец. Может, ночной черт за крошками приходил? Естественный круговорот – днем едят, сыплют крошки, ночью едят – крошки подбирают. Днем собирают камни, ночью таскают их в лес.

Петька потряс головой. Вот ведь бред-то какой! Это значит, можно допустить, что вот так рядом с людьми запросто живет разная нечисть, а люди ее не видят и спят спокойно. И только он, Петька Федоров, видит все это и мучается. Ну хорошо, еще Солька с Таруком. И это все. Как наказание. Или приз. Если приз, то он готов его отдать. Где тут призы принимают?

– Ну что, ждите с победой! – хлопнул себя по пузу Санечек и встал из-за стола.

Он уходил в Петькиных сапогах, собираясь поменять их на запасные кроссовки из машины.

– А ты дома сиди, – презрительно бросил Санечек. – Без обуви оно вернее, не сдернешь в лес.

Леночка потрепала Петьку по голове.

– Не грусти, – сказала она. – Мы скоро вернемся.

Как будто скорое возвращение брата Петьку должно было обрадовать. Его бы сейчас обрадовала нуль-транспортировка отсюда домой, минуя посредничество Санечка.

Они ушли. Дорога провела их мимо дома Тарасия, вильнула и скрыла за ивами. Петька представил, как они спускаются с пригорка, идут мимо цепляющей за ноги травы, поднимаются на холм. Добираются до машины. Санечек переобувается, пытается еще раз завести двигатель. У него это снова не получается. Он закрывает дверь и уходит. Сапоги из вредности оставляет внутри салона. Они идут мимо проклятого дома. Может быть, даже заглядывают в окно или подходят к двери. Хотя это вряд ли – пришлось бы сквозь крапиву продираться, а Леночка в шортах. И вот они идут и идут. Полем, потом лесом. К деревьям вплотную подойдет озеро. Там будут отличные отворотки к воде. Может быть, искупаются и посидят в тени. Искусанные комарами и уставшие, добредут до деревни с развалившейся каменной церковью. Санечек непременно залезет, походит по битому кирпичу, покричит в провалившийся купол.

Петька посмотрел в высокое чистое небо. День обещал быть очень долгим и очень скучным. Прямо даже бесконечно скучным. И жарким.

– Чего делаешь?

Петька настолько замечтался, что не услышал, как подошел Витек. За завтраком он на Петьку не смотрел, ел молча и вообще лишними движениями не страдал. А тут, значит, подошел.

– Брата жду, – буркнул Петька, демонстративно растопыривая пальцы на голых ногах.

Он сидел на пороге пристройки, в горсти мелкие камешки. Он ими собирался расстреливать проходящих мимо кур.

– А, – протянул Витек и посмотрел по сторонам. Стороны равнодушно посмотрели в ответ на него. – Давай сходим куда-нибудь?

Петька хмуро глянул на приятеля. Сколько он помнил, Витек всегда терся рядом. Ничего не предлагал, никуда не звал. Частенько они вместе просто были. Витек заполнял Петькино жизненное пространство. Наверное, Петьке и без него жилось бы неплохо. Но Витек был. Как данность.

– Мне нельзя, – поморщился Петька. – Санечек запретил.

– Он вернется к вечеру, – вяло ответил Витек. – Мы уже на месте будем.

– У меня ботинок нет.

Витька словно только сейчас обратил внимание на этот печальный факт.

– Ну и что? – он неопределенно повел рукой. – Ты же ходил босиком.

Петька вгляделся в друга. Лицо у того было бледное с зеленоватым отливом, веки тяжело набрякли. Может, он не выспался? Может, в холодной, куда положил его дядя Миша, комаров тьма?

– И куда ты хочешь? – Петька поднялся. Курицы сегодня подождут.

Витек теребил нижний край футболки – скручивал ее и раскручивал.

– Ну так… – он дернул плечом, – по деревне. Сапоги твои у машины заберем.

По деревне это не на речку. Если идти по деревне, то будешь удаляться от болота и от всех змей с мавками.

– Ну пошли, – согласился Петька.

И они пошли. Ходить в одной рубашке и трусах Петьке страшно надоело, но другой одежды как и обуви ему не предлагали, а он и не просил. Накатывало равнодушие. В конце концов, у него есть старшие, вот пусть они и решают проблемы. Их поэтому и ставят главными над младшими. Петька часто попадал в дурацкие истории, но всегда они как-то разруливались. Без его участия. Вот и сейчас они разрулятся. Санечек обязан постараться.

Постояли около соседского забора. У дома возвышался складень дров, несколько полешек рассыпалось, словно на этот складень пытались залезть, но сорвались. Наверняка это делал Тарасий, за что тут же получил от сестры. А потом ему еще и бабка добавила. Но никого из них видно не было.

– Пойдем туда, – уныло предложил Витек и показал на дорогу. Дорога вела на соседний холм с Палагиным домом. Там же была и машина с сапогами.

Варианта было два – идти туда или идти в противоположную сторону. Дорога вроде была накатанная, мягкая, идти не будет колко. И Петька согласился на туда. Обратно, то есть домой, он всегда успеет.

Петька еще раз посмотрел сквозь ребристый забор. Окна дома были плотно зашторены. И побежал догонять приятеля.

Витек шагал молча, рвал по ходу высокие травины, сдергивал с них метелки, проводя по ним вверх крепко сведенными пальцами. Получался либо «петушок» – если у собранной кучки торчал высокий хвостик, либо «курочка» – когда такого хвостика не оставалось. Витек тянулся к травине и, прежде чем дернуть, сам себе загадывал «петушка» или «курицу». И неизменно проигрывал. Хотя уж самому себе мог бы и подыграть. Петька тоже стал рвать травины и все время загадывать «петушка» – его сделать было легче, просто под конец сильнее сжать пальцы, чтобы стебелек переломился, оставив хвост. Потом они стали загадывать друг другу, Витек проигрался вчистую, и Петька набил ему щелбанов. Витек насупился и перешел на соседнюю колею. Но как раз в этом месте к дороге потянулся репейник с крапивой. Витек укололся, зашипел и перепрыгнул обратно.

Отворотка привела их к основной дороге, высокая трава по обочинам разошлась, дергать стало нечего. Петька снова удивился, как широко раскинулась по холмам деревня. Какие здесь массивные дома, крыши с высокими коньками, с множеством окон в ряд по фасаду. Между участками не было заборов, только невысокие низенькие палисадники заваливались около просевших крылечек.

Машину откатили прилично и даже ухитрились развернуть. Петька на мгновение зауважал настойчивость брата и силу Тарасия. А вот сапоги были наглухо закрыты внутри. Что у Санечка было не отнять, так это постоянства. Он постоянно издевался над Петькой.

Петька поковырял пальцем ноги пыльную дорогу и подумал, что ему теперь из вредности стоит пойти серьезно поговорить с мавкой и засесть у нее месяца на три. Если Санечек не привезет брата домой, вот тогда у него начнутся проблемы. А жалуйся Петька маме на злодейства брата, не жалуйся – ему все равно ничего не будет. Мама скажет только: «Братья – это так хорошо». И уйдет готовить шарлотку.

Они взобрались на холм. Внизу Петька опять увидел маленький прудик, за ним длинное здание то ли школы, то ли еще чего общественного. Дальше стояло подряд три дома, два из них выглядели жилыми.

Издалека послышался грохот. А Петька уже привык, что из звуков в этом проклятом месте только писк, жужжание и стрекот, поэтому не сразу выделил неродное. Мозг какое-то время принимал его за галлюцинацию. Но звук был на самом деле.

Грохотало и подпрыгивало. Приближалось. Как машина.

Петька обернулся. Медленно он это сделал. Мог бы и раньше сообразить, что надо посмотреть назад.

На него летело колесо. Большое. От «КамАЗа», наверное. Оно уже хорошо набрало скорости. На колдобинах его пару раз подбросило. Колесо гулко ухало в прыжке. Петька опал в придорожные лопухи. Вспомнил о Витьке, выглянул. Приятеля не было. Тоже успел отскочить, наверное. Хотя он его давно не видел. Может, вперед ушел? Над головой заскрипело. Петька вскинулся, увидел, как со второго этажа ему на макушку падает балка. Та самая, под которой они два дня назад остановились.

Руками вперед Петька нырнул в заросли крапивы, уходя из зоны поражения. Обожгло так, что почернело в глазах. Даже коротко стриженная голова пострадала. На коленях он проехал еще глубже, плечами продавливая дорогу в зелени. Врезался в боковину крыльца, осел, потирая макушку. Что-то подозрительно ухнуло, словно от его удара весь дом покачнулся. Петька втянул голову в плечи, замер. Бежать отсюда было некуда – он сам себя загнал в угол.

Прислушался. Природа вновь погрузилась в писк, жужжание и стрекот. Инородных звуков не было. Все закончилось? И куда делся Витька, что-то он не подавал признаков жизни. Вряд ли его сбило колесо или унесли инопланетяне. Он просто сбежал. Привел его сюда и сдернул. Специально привел. С Таруком договорился. Или с его малахольной сестрой, в детстве с печки башкой вниз упавшей. Предатель! Надо попросить Санечка, чтобы не брал Витька обратно. Пусть пешком идет. К концу каникул дочапает до дома.

Петька поплевал на изжаленные крапивой руки, с наслаждением стал расчесывать. Больно было адски. Хотелось содрать с себя кожу. Все опять было плохо – сапог он себе не добыл, его чуть не раздавило колесо, он сидел в крапиве, а мир вокруг был полон злодеев.

Злодеи! Они еще тут. Холод прокатился от макушки до копчика. Рано он расслабился. Шоу только началось. Колесо не само на него покатилось. Его толкнули! Толкнули, чтобы оно размазало его по дороге.

Петька вытянул шею. Коварная крапива разрослась, раскинула свои игольчатые листья, каждое размером с ладонь. Разжирела тут на людских страданиях. Ничего из-за нее видно не было. Опершись локтями о колени, Петька попытался привстать. По предплечью стрельнуло жаром. Вывернулся, чтобы посмотреть. Локоть был исцарапан в кровь. Петька поковырял рваные края красных дорожек. И замер. Над головой заскрипело. Звук пробежал по старым доскам, приблизившись. На рану что-то посыпалось. Какой-то черный порошок.

Порошок!

Забыв про боль и страх, Петька вскочил, успев заметить скрывшуюся за дверью дома светлую фигуру.

– Стой! – гаркнул он.

В дверь просунулась рука ладонью вверх. Ветерок подхватил легкий порошок и бросил его Петьке в лицо. Он не успел закрыть рот.

– Ах ты! – закашлялся он.

Внутри дома раздались шаги. Петька рванул к двери. Створ заклинило – полотно просело и намертво сцепилось с досками крыльца. Петька ввинтился в щель.

– Солька! – крикнул на всякий случай, понимая, что в переговоры с ним вступать никто не будет. – Все равно найду.

Крик шарахнулся между стенами и затих. Даже птицы на улице замолкли. И никаких звуков внутри.

Петька сделал шаг, и половицы издали адский скрип. От этого показалось, что скрипит уже весь дом, что по второму этажу ходят. Больше ни к чему не прислушиваясь, он забежал в комнату напротив входа.

Разбитое окно, через которое они позавчера залезали, справа от него стол, провал в полу. Петька перепрыгнул его. На столе рваная бумага, крошки. Чашка! Она была здесь. А вот фото исчезло. Петька осторожно потрогал стол – глазам своим он не доверял. Санечек мог оказаться прав – Петьке многое теперь кажется. Коснулся кружки. Холодный ребристый фарфор. Наверху что-то упало. Он сграбастал кружку и выскочил к лестнице. Опять застучало в ушах, от этого чужие шаги стали чудиться ему отовсюду.

– Я знаю, ты тут! – предупредил он второй этаж.

Ответом было низкое жужжание шмеля. Насекомое влетело в дверь, покружило над полом, убралось на свободу. Вернулась тишина.

Петька сплюнул попавшие в рот твердые частички. От них чувствовалась знакомая горечь. Словно он уже недавно такое пробовал. Никак Витек еще утром все-таки решил испытать на нем чудодейственное средство, данное Солькой, и подмешал порошок в чай. Петька сжал кулаки. Не друг после этого ему Витек. Пусть больше не приходит из школы к нему домой, он ему дверь не откроет.

Петька только ступил на лестницу, когда на него полетел стул. Движения никакого не было. Он выпал из пустоты и тишины площадки второго этажа. Стул подскакивал и крутился, пересчитывая ножками ступени. Петька прижался к стене, ощутив спиной занозистые бревна. Показалось, что весь дом сейчас против него, он будет рад бросить Петьку под стул, лишь бы его прибило.

Наверху мелькнуло светлое, качнулись слабые перила площадки. Петька рванул наверх. Большим пальцем ноги больно ударился о деревянную планку, взвыл, съезжая на коленях. Чашка выпала из рук, запрыгала рядом по лестнице. На полу она оказалась раньше, звонко цокнула на шляпке гвоздика, покатилась, постукивая на ребрах.

И снова на Петьку что-то посыпалось.

Он задрал голову, невольно открыл рот. Туда ему и прилетело.

Солька! Он рассмотрел ее на верхней площадке, прежде чем часто-часто заморгал. Порошок попал в глаза.

– Дура! – завопил он, отплевываясь.

Деваться ей со второго этажа было некуда, можно было больше не торопиться. Он спокойно потряс головой, провел пальцами по волосам, потер глаза. Выплюнул все, что скрипело на зубах, провел ладонями по лицу. Смахнул с подошв крошки, словно собрался заходить в чистую часть дома. Ему все, все страшно надоело. И чем больше он себя готовил к подъему, тем сильнее это «надоело» злило. Кулаки сжались сами собой. Сейчас он эту Сольку убьет. Раньше приносили в жертву людей, чтобы задобрить богов. Вот и он принесет жертву. И вернется домой.