Петька лежал на кровати и смотрел в окно. Вечерело. В стекло бились комары. Странные они были. Нормальные комары облетали препятствия, а эти шли напролом, словно снаружи их что-то гнало внутрь. Заглянул Витек. Заметил Петьку, сделал шаг назад. Петька повернулся. Витек пятился, словно пытаясь скрыться с глаз, но его все равно было видно.

– Ты чего? – крикнул Петька.

Витек отошел еще дальше, зацепился за стол. Показалось, что ушел. Но вдруг он засопел и выдал:

– Я за подушкой.

– Какой подушкой? – не понял Петька.

– Ну та, что рядом с тобой. Моя.

Петька оглянулся. На их большую кровать кинули три разноцветных подушки. Две достались парням, Витьку в красной, а Петьке в синей наволочке. На оставшейся, серой, отлично помещались Санечек с Леночкой. Витькина выцветше-красная подушка криво свисала с кровати, и около этой кровати не было рюкзака. Его уже забрали. Осталось подушку взять. Значит, переезжает.

– Ты не думай, – крикнул Витек от входной двери. – Я сегодня ходил тебя искать. Чуть в болото не провалился. А еще меня Санька заставил на дерево лезть и кричать оттуда. И я полез. Все руки исцарапал. И если бы у меня были трусы, я бы тебе дал. Но у меня нет.

Петька сгреб подушку, помял в руках.

– Я к дяде Мише ночевать пойду. Он мне в холодной разрешил остаться.

Петька спрыгнул с кровати.

Витек шарахнулся за порог, чуть не навернулся на ступеньке.

– Это может быть заразно! – выкрикнул он. – Солька прибегала, какой-то порошок принесла. Если тебя порошком тем посыпать, ты человеком станешь. Сказала, что проклятье к тебе с Тарука перекинулось. И может дальше пойти. А я не хочу голым просыпаться.

Петька молча швырнул в друга подушкой. Витька принял снаряд, прижал к себе.

– А еще Санька к бабке ихней ходил, – он говорил и не мог остановиться. Желание оправдать себя распирало его изнутри. – Она какая-то совсем глухая. Сказала, что если Санька к ней еще раз придет, она его проклянет. А Солька сказала, что бабка ее из вепсов, она еще и не такое может, и пообещала мне верное средство дать. Говорит, у них за забором дохлая кошка уже месяц лежит. Если ее сжечь и пепел подмешать тебе в чай, то ты вылечишься. И вообще она обещала тебе помочь. Ты ее держись.

Петька молчал. Витек всегда был трусоват. Он и с Петькой-то общался из трусости, боялся быть один, не как все.

– Ты не говорил, что мы поедем к вепсам, – продолжал говорить Витек. – Сказал, на денек. А мы тут застряли, и телефон не работает. Меня мать ругать будет.

Петька почувствовал, что устал. Вот как-то прямо в этот момент. Он попал в совершенно дурацкую ситуацию и ничего сделать не мог. А вокруг люди были настолько талантливы, что делали все только хуже.

– Сказал бы, что к вепсам собрался, я бы не поехал. Кто ж вепсов не знает. – Витек немилосердно проминал бока подушке. – Вепсы всегда колдунами были. Чудью. Они клады чуют за версту. От их взгляда молоко киснет.

Петька поморщился. Если тут что и кисло, так только у него на душе от всех этих рассказов. Не ожидал он, что Витек окажется таким подкованным в вепсских сказаниях. Эдак он мог развернуться на целую лекцию про традиции и обычаи морочного народа. Вырастет, станет Бажовым, великим сказочником. От радостной перспективы Витькиной жизни легче Петьке на душе не стало, и он пошел обратно к кровати.

– Что за порошок? – спросил он уныло.

Витек сунул руку в карман. С него сталось бы вытащить сейчас горсть этого непонятно чего и сдуть в сторону приятеля. Петька попятился. Поймав движение, Витек скрылся.

Петька растянулся на кровати. Посмотрел наверх. Желтоватая бумага на потолке ничего ему не явила. Может, ничего и не было? Может, ему все приснилось? Это просто такая длинная ночь, и она все длится и длится. Бывают же кошмарные сны с продолжением.

Хлопнула входная дверь. Все, сны отменяются. Снова реальность пожаловала.

Реальность проявилась в виде Тарука. Он бодро рассказал, что сразу после драки сапогами Санечек вместе с ним сходил к дому Палаги. Они откатили машину подальше от балки, зашли в дом. Фотографии светловолосой женщины на столе не было. Да и не она это была, не ведьма. Тарасий вспомнил рассказ своей бабки, что ведьма, когда-то жившая в том доме, была низкой, сгорбленной и волос на голове не имела. Всегда ходила в платке.

– Там еще даты стояли, – вяло напомнил Петька. – Кажется, семьдесят третий.

– Нет, это не Палага, – отмахнулся невероятно разговорчивый сегодня Тарук. – Она лет десять назад померла. И лысая.

– А Нойдола это что?

Петька ожидал, что Тарук уйдет от ответа – почему-то он это делал постоянно, но сегодня у него был другой настрой.

– Это деревня, к Питеру ближе. Народу там было тьма. Все больше колдуны. А потом – раз – и захирела. Заводик так был, закрылся, дорога разбилась, болото наступило. Стали люди уезжать. Бросали все и уезжали. И совсем уехали. Никого не осталось. Совсем. Туда сейчас только сталкеры ходят. На велосипедах или пешком. На машине не проехать. Палага была оттуда. Здесь у нее родственник жил.

– И что, у нее правда все потом померли?

– Не знаю, – пожал плечами Тарук и стал ковырять коленку. Ранки закровили.

Петька вспомнил, что у него тоже есть поджившие царапины – на локте и на ноге. На ноге – это он ночью расцарапался, а на локте…

Он вдруг вспомнил, где заработал царапину на локте. Вчера в доме. Точно! Солька была права. Все ходили и ничего, а он, как лось, цеплялся за все углы и царапался.

– А змей на самом деле есть?

Тарук перестал изучать цвет своей крови и выпрямился. Момент разговорчивости закончился.

– Солька говорила, ты специально нас привез, – напомнил Петька.

Тарук попятился.

– Ты подменыш? На их стороне?

Заскрипели доски пола – Тарасий сбежал.

Все сходилось. Тарасия завербовали темные силы, и теперь он таскает этим силам свежую кровь – уговаривает путешественников свернуть в Матвееву Сельгу. Люди приезжают и пропадают. А так как никто заранее сюда не собирался, то тут их не ищут. Ищут в других местах и не находят. А в этих проклятых сельгах и горах растет где-то в репейниках кладбище брошенных автомобилей. Надо походить по округе, поискать. Далеко машину не утащишь. Если только эти машины потом не сдают на металлолом. Точно! Это же отличный бизнес. На этом здесь и живут. То-то дядя Миша даже не удивился их появлению. В дом сразу пустил. Отлаженная схема. И Тарук здесь проводник. Вот пойдет сейчас Витек спать к дяде Мише, а утром его уже не будет. Сожрет его кровать. И только подушка останется. С красной наволочкой.

Петька посмотрел на кровать. Она была взрыта и перекопана и вполне тянула на пасть древнего чудовища. Такая вполне могла сожрать. Из одного одеяла хорошо получалась нижняя губа, из другого – верхняя, подушка – язык. Раз, и нет человека.

Все это так ярко представилось, что Петька слез с кровати. Стоя надежнее. Может, прав Витек, все дело в месте. Кровать виновата. Если лечь спать на полу, все будет хорошо. А завтра домой. И уже больше никуда не заезжать. Вечером можно будет закрыть за собой дверь своей комнаты.

В окне кто-то промелькнул. Петька решил, что это мавка из реки доползла до дома. Чего там умеючи? Раз, раз на руках и тут. Успел испугаться, но это была не мавка. У мелькавшего за окном светлые волосы были прилизаны, а не растрепаны. Это была Солька. Она взмахнула рукой и что-то быстро нарисовала на стекле.

Во дворе тяжело забрехала собака.

Петька на цыпочках выскочил из комнаты. Эх, проследить бы за Солькой, а потом поймать и обо всем расспросить! На мгновение что-то его отвлекло. На столе появилось то, чего раньше там не было. Да и сейчас быть не могло.

Чашка. Белая, фарфоровая, ребристая. С отбитой ручкой.

Петька не очень хорошо помнил, какие у них были чашки, но вроде с отбитыми ручками им не выдавали. Он затормозил, схватил чашку и метнул за дверь.

Раздался звон.

– Это кто же чужим добром кидается?

Голос дяди Миши.

Петька резко сменил направление, побежал обратно, залез под одеяло. Спал, ничего не видел, ничего не знает.

– А ну, иди сюда! – позвал дядя Миша.

Петька еще немного жарко подышал под одеяло. Шевельнулся. Почувствовал, что на ногах сапоги. На крыльце загрохотали шаги. Сейчас дядя Миша увидит, что он лежит в сапогах на кровати, да еще под одеялом, и его точно убьют.

Петька вскочил и, топоча сапогами, выгребся на улицу, виновато посмотрел на хозяина. В руках дядя Миша держал пластиковую шляпу с сеточной маской – вчера Петька принял ее за рыцарский шлем. Но это был никакой не шлем, а полезная штука для работы с пчелами.

– Это ведьмино! – Петька присел, подбирая черепки. – Она мне специально подсунула. Вы посмотрите, посмотрите! Это же не ваше!

Чашка красиво раскололась пополам, оставив с одной части донышко. Подхватил Петька осколки неудачно, порезался. Сахарный слом сразу впитал кровь.

– Ну у тебя, брат, и фантазии, – дядя Миша с недовольством смотрел, как Петька сунул палец в рот. – Такое напридумать! Ведьмино. Да откуда же здесь ведьмы? А ты палец-то не в рот суй, подорожником оберни, быстрее заживет. Ведьмино… Это была любимая Катькина чашка. – И отвечая на испуганный взгляд Петьки, добавил: – Дочка это моя, хозяйка Горыныча. В пятницу приедет.

Катькина? Петька вгляделся в то, что держал. Чашка ему показалась неожиданно меньше, на ней появился рисунок – трое бурых мишек шагали на задних лапах. На одной половинке шли папа и мама медведи, а на другой маленький медвежонок. И ручка здесь была. Ручка особенно расстроила Петьку. Хотя и без нее было понятно – не та чашка.

– Показалось, – буркнул он, оглядываясь в поиске подорожника. – Поначалу это была другая чашка!

– Показалось ему, – пробурчал дядя Миша, отбирая осколки. – Будешь теперь из ладоней пить. Не дам больше чашек. Свалились на мою голову, еще и чашки бьете. Эдак у меня ничего не останется. Бери металлическую кружку у колодца.

В душе у Петьки снова родились подозрения о машинном бизнесе.

– А зачем вам много чашек? Вы же один живете! – спросил он и попытался прищуриться так, как это делали следователи в кино.

– Он еще будет мои чашки считать! – расхохотался дядя Миша и хлопнул Петьку по плечу. – Свои сначала заведи, их и пересчитывай!

– Но к вам же никто не ездит! – не сдавался Петька.

– А тебе-то что? Вы вот приехали.

– А еще? – бесхитростно гнул свою линию Петька.

Дядя Миша внимательно посмотрел на него.

– Знаю я, что ты ночью заблудился. Поэтому и глупости сейчас говоришь. У нас незнакомые легко блудят.

– Я не заблудился, я змея видел, – с обидой крикнул Петька. – С клювом и гребнем на башке.

– С гребнем на башке в лесу – это тетерев. И не гребень это, а брови.

– У него хвост был как у змеи, – не сдавался Петька. – Неужели вы такого раньше не видели?

Дядя Миша вздохнул. Было видно, что ругать Петьку за чашку он больше не будет. И даже, может, другую ему даст.

– Змей у нас тут много. – Дядя Миша сорвал подорожник, потер его рубчатый лист о штанину, помял в руке. – Может, какой с гребнем на башке и есть, не встречал, все породы не знаю. Я только пять лет тут живу, пчелами занимаюсь. Не до рептилий мне. Но я уверен, если что-то видится ночью, то приснилось это. Тарук нарассказывал, тебе и померещилось. – Дядя Миша прижал помятый лист к пальцу Петьки. – Еще, я смотрю, брат у тебя горячий на руку, стращать горазд. Я сам такого могу напридумывать, потом полночи не спишь. У нас же летом ночи нет, так, полусумерки, в них чего только не привидится. Горын пробежал, хвостом махнул – вот тебе и змей о трех головах.

Горыныч тут же нарисовался рядом, попрыгал около лежащего на цепи пса, но тот не стал на него реагировать, только ушами дернул.

От слов, от внимания дяди Миши Петьке стало совсем грустно, он чуть не расплакался. Еще и смех вдалеке раздался, особенно выделялось знакомое подхрюкивание. Из-за кустов вышли весьма довольные Санечек с Леночкой. Санечек через плечо перекинул полотенце, у Леночки были мокрые волосы. Они купались. И никакие мавки никого из них за ноги не хватали. Даже не выползли спросить последние новости. Никто нечисть не видел. Только Петька.

– Я тебе трусы на кровать положу, надень, – проходя мимо бросил Санечек. – А то мать точно за своего не признает!

– Но он же был, – сдавшись, прошептал Петька. – Змей. Я одежду ему кидал, чтобы задержать. Все, как Тарасий говорил.

– Тарасий тот еще болтун, – сказал дядя Миша. – Наслушается от бабки легенд, потом бегает тут ночами, не змея, так еще какую выдру встретит. Ты вот фотографию, говорят, видел, так это наверняка он и подбросил. Скучно ему, развлекается.

Петька готов был от расстройства стукнуться головой о дверь. Ну почему все ему? Вечно он один оказывается виноват в глупых ситуациях. Почему фотографию не заметил Санечек? Он первый в комнату влез. Но нет, она словно для Петьки была положена.

– Ты поешь перед сном получше, – посоветовал дядя Миша, – от этого спится крепче. А завтра выспишься – и домой.

– Ты чего вылез? – крикнул Санечек, выходя на крыльцо.

– Есть хочу, – ответил Петька, сминая подорожник в кулаке. Кровь и правда идти перестала, ранка на удивление быстро подсохла.

Если до этого момента он успокаивал себя, что все-все расскажет маме, что брату не удастся свалить на него задержку в пути, то теперь понял, что рассказывать не будет. Никому и ничего. Все равно не поймут. Вот змей же был, но говори – не говори, не верят. Мало того – ходят туда же, но ничего не видят. Даже если Петька сейчас возьмет брата за руку и поведет на болото, никакое чудовище не появится. У змея как раз в этот момент выходной случится или животом будет маяться. Да какая разница, почему он не выйдет. Просто все бессмысленно.

Петька заметил, что продолжает мять в пальцах подорожник. Листик дал сок, от ладоней теперь приторно-горько пахло. Засмущавшись, Петька выбросил изжеванный листок.

– Я там кое-что приготовил, пойдемте, – позвал дядя Миша. – Завтра в поселке будете, тогда уж купите чего. Хлеб кончается. И чай с чашками.

Санечек с пониманием развел руками и, приобняв Леночку, пошел за дядей Мишей.

В Матвеевой Сельге не было не только телефонной связи, но и света. Идущие когда-то сюда провода оборвались, поэтому жизнь деревни шла от солнца – пока было светло, народ еще копошился, в сумерках все замирало. Комариный вечер мягко опустился на дома. От болота потянуло сыростью. Она чувствовалась голыми коленками, хотя сверху еще давила летняя духота. Скребя сапогами по земле, Петька шел к большому дому, представляя, что бы делали на его месте другие, встреть они змея. Например, Витек? Тот бы сразу стал так орать, что все кикиморы в округе оглохли бы. Или Санечек? Он, наверное, тоже испугался бы. А Леночка?

Петька остановился в дверном проеме. Ноги, уставшие за день в тяжелых сапогах, гудели. Выданные Санечком трусы больше походили на шорты. Петьке пришлось вытягивать резинку и подвязывать, чтобы не спадали.

В большом доме дяди Миши было всего две комнаты. От порога тянулась длинная просторная кухня. Начиналась она справа от печки. На входящего напирал белый бок дымохода, потом тянулся низкий приступок плиты. Слева в углу был рукомойник, за ним вдоль стены лавка с ведрами под воду, а дальше два одинаковых серванта – невысоких шкафа со стеклянными дверцами сверху, нишей, выдвижными полками под вилки с ножами и тумбой с плохо закрывающимися сплошными дверцами. Из одной такой тумбы дядя Миша доставал хлеб и сгущенку. Наверху за прозрачными дверцами теснились ряды чашек. Много-много чашек. И ни одной одинаковой. Для разных гостей. Для многих разных гостей. Может, дядя Миша чашки сохраняет на память, не дает другим? Поэтому его так расстроила разбитая чашка. Она была закреплена за Петькой. Была его памятным знаком.

– Дам я тебе чашку, дам, не смотри на них так, – усмехнулся дядя Миша. – Тут чашек много не потому, что их много, а потому, что их никто специально не бьет.

– Это хорошо, что он эту чашку не съел, – веселился Санечек, которому в двух словах рассказали историю с черепками. – Он у нас однажды сожрал упаковку свечей. Торт ему на день рождения делали, зажгли свечки. Этот балбес и решил, что огоньки внутри свечей живут. Стал их жрать. На пятой веревкой подавился.

Петька старательно ел гречку. Засовывал в рот по полной ложке, подпихивал хлебом, работал челюстями, проглатывал. Если бы Санечек в ту ночь оказался на болоте и увидел змея, он бы струхнул. Стал плакать и звать маму. А тут бы Петька появился. Весь в огненном сиянии и в сапогах. Он бы сказал брату, что не плакать надо, а действовать – бежать, сбрасывая одежду, чтобы отвлечь гадину.

– А вот еще случай был, – под общий хохот рассказывал Санечек. – Петька не знал, что такое урчит в туалете. Решил, что это туалетный демон и его можно победить. Стал всякое бросать в унитаз. Даже дневник свой туда бросил. Начался засор, и туалетный демон явился во всей красе.

Петька полил кашу маслом, помешал. И вот когда Санечек бы пришел домой исцарапанный, грязный и голый, Петька бы опять ему явился и прикрыл бы своим красным сияющим плащом. А змея, все еще летящего за братом, разрубил бы мечом.

– А в другой раз он бандитов ловил, – резвился Санечек. – Выглядел в окно, что один человек в одно и то же время стоит на углу улицы. Полчаса стоит, а потом уходит. Петька стал следить за ним. Ходил по пятам, в магазине замечал, что он покупал. Человек в полицию пожаловался. К нам пришел участковый, хотел Петьку на учет в детскую комнату полиции поставить. Еле отмазали.

Каша остыла, масло сделало ее еще более невкусной. Витек сидел напротив, мял хлеб. Крошки рассыпались по деревянному столу, западали в трещины между досок столешницы. А вот Витька́ спасать Петька не стал бы. Пускай сам выкручивается, орет, бегает по болоту. Спасать его не придется. Мавки таких точно не топят. Змей пролетит мимо, не заметит. Вспомнился сумасшедший красный глаз с бегающей точкой зрачка. И как змей клюнул. Хорошо, что промахнулся.

Петька еще немного помешал кашу и сунул ложку в рот. Было противно, но он все равно проглотил, подпихнул хлебом. Когда мама крутила мясо для котлет, под конец всегда добавляла хлеба, чтобы очистить нож винта.

В темноте у двери что-то пошевелилось. Петька от ужаса вдохнул и тут же подавился крупинкой. Закашлялся, с трудом ловя ртом воздух. Леночка участливо постучала ему по спине. Санечек усмехнулся, обреченно покачав головой. Нет, не отправит Петька Леночку на болото. Пускай дома сидит. А вот Санечка спасать не будет. Походит немного голым, узнает, каково сегодня было Петьке. Может, перестанет так противно ухмыляться.

От печки бесшумно отделилась тонкая фигурка Тарасия.

– А! Тарук! Заходи! – позвал дядя Миша. – Солька с тобой?

– Она с бабкой крупу перебирает, – мрачно сообщил Тарасий, жадно глядя на стол.

Стол находился напротив входа под окном, так что каждый сидящий за ним мог сразу увидеть того, кто заходил в дом. Ну и заходящий сразу видел, кто сидит за столом и что на этом столе лежит.

– Какую крупу? – Дядя Миша подвинулся на лавке, давая гостю сесть, потянулся за хлебом, положил на него щедрый кусок сала.

– Мать в прошлый раз мешок привезла, а там плевел много. Перебирать нужно.

– Так ведь темно, – удивилась терпеливая Леночка.

Тарасий дернул плечом, мол, это не проблема, словно изба у них имела персональное яркое освещение.

Петька почесал бровь, почувствовал горький запах подорожника. У него родилось подозрение, что все наоборот. Не его заколдовали и теперь таскают по всем русским народным сказкам с лешими и упырями. Это все тут заколдованные и только он один нормальный. Чего они там в сумерках перебирают? Вызвали тетеревов, и те выклевывают черные зернышки среди белого риса?

Витька подавился хлебом и закашлялся.

Тарасий съел бутерброд, поводил пальцем по щели между досками столешницы, пнул Петьку под столом ногой и кивнул на дверь. Петька поднялся.

– Так, куда? – тут же отреагировал на движение брата Санечек.

– Зубы чистить, – буркнул Петька.

– От дома ни на шаг!

Петька кивнул, хотя в темноте комнаты вряд ли это кто-то увидел, и побрел к выходу. Влетел руками в висящую на стене одежду, сорвал тулуп, вызвав радостный гогот Санечка. Тулуп тяжело лег на голову. Петька под ним забарахтался, попал пальцами то ли в рукав, то ли в карман. Выбравшись на свободу, забыл, в какую сторону шел, сделал шаг, стукнулся о стену. Почувствовал рядом движение, потянулся за ним. Тарасий без заминок прошел в дверь. Расстраиваться Петька не стал, решил, что будет это делать уже дома.

На улице было не так темно, как в избе. Волглые сумерки смазали цвета, сделав все серо-зеленым. Дневной жар растворился во влажном дыхания близкой реки.

Они уже какое-то время стояли на крыльце, но Тарасий все не начинал говорить, зачем вытащил их на улицу.

– А чего тебя все Таруком зовут, а не Тарасом? – спросил Петька.

Сосед молчал, смотрел в сторону кустов, где ничего не было. Но потом это ничего сгустилось, ожило, задышало, мотнуло длинной шерстью, превратившись в Горыныча. Пес сначала ткнулся в ладони Тарасию, потом скакнул к Петьке. Что-то зверю у него не понравилось, и он лег около Тарасия, придавив его ноги.

– Это от бабки, – произнес вдруг Тарасий, когда Петька уже перестал ждать ответа. – Раньше у вепсов всех Тарасов Таруками звали.

– А Солька это как по-нашему?

– Ленка, – вздохнул Тарасий.

– И как ты с ней живешь?

– Нормально. Это она последнее время такая. А до этого ничего была.

Петька почесал укушенное плечо.

– Слушай, а как должен выглядеть подменыш? Ну если твоя сестра уверена, что тебя подменили, то это должно как-то проявляться? Ты летаешь? Читаешь мысли на расстоянии? Сквозь стены ходишь? А сам ты настоящий тогда где? В могиле?

– Врет она все. – Тарасий пнул Горыныча, заставляя подняться. – Я просто заблудился. И ты заблудился.

– А как же змей? Сам говорил – летучий.

Тарасий вяло побрел к своему дому.

– Он летел! – Петька пошел за ним.

– Ну, летел, – передернул Тарасий. – Так не съел же.

– А если бы съел?

– Он не может.

– Почему?

– Старый.

– Ну и что – старый. А кинулся как молодой.

– Не может, – повторил Тарасий, не оборачиваясь.

Петька смотрел ему в спину.

– Почему вы его не убьете? – спросил он. – И мавку эту? Какой-нибудь святой водой полили бы, она бы и растворилась.

Тарук уходил.

– Вы их защищаете! – сообразил Петька.

Тарук лениво переставлял ноги, но Петька его все равно не догонял.

– Или это ваш местный аттракцион? Специально всё, да? Завез нас сюда, чтобы тебе скучно не было?

– Никто тебя на болото не звал. Сам пошел.

На мгновение Петьке показалось, что голос раздается сбоку. Что Тарук остановился. Он вгляделся в сумерки, в движущуюся перед ним спину, прибавил ходу. Сапоги словно налились тяжестью, натертые голые пятки горели.

– Живут тут и ладно, никому не мешают, – раздалось у Петьки в голове.

Спина была все на том же расстоянии. Петька остановился. Спина как будто бы тоже остановилась.

– Своих изведешь, сюда чужие явятся, – не утихал голос. – С ними еще разбираться.

Тарук не поворачивался. Стоял.

В лицо Петьки дыхнуло сыростью. Он вдруг разглядел, куда они направлялись, и попятился. Тарук шел не домой. Он вел его к речке, а может, и прямиком на болото.

Послышался легкий смех. Вспомнилось: «Мальчик, иди сюда. Не бойся».

Мавка. Она. Сидит на мостках, ждет.

Петька отступил, не отводя взгляда от Тарука.

– Так они могут сюда таких же гадов привести, – растягивая слова, чтобы успеть подальше отойти, заговорил он. Казалось, что пока они говорят, ничего плохого не случится. – Или детей родят.

– Змей старый. Никого он не родит. – Тарук стал поворачиваться.

Петьке вдруг захотелось почесать укушенную коленку. Сегодня комары были не такие злые, видать, привыкли к пришлым, успокоились. Но вот сейчас один укусил. И, главное, зло так.

Шевельнул рукой, услышал запах подорожника. Накрыл жуткий страх. Вот-вот он должен был увидеть огромные белесые глаза, растрепанные волосы, распахнутый в крике рот с острыми зубами.

Залаял Горыныч. Петька вздрогнул. Пес налетел, ударил в спину, уронил. Петька выкатился из сапог. Горыныч проскакал мимо, вернулся. Бешеные мурашки носились у Петьки по рукам и ногам, он слабо чувствовал свое тело. Горыныч потыкался в его безвольные плечи и спину и ускакал.

– Это кто тут носится? – крикнул вышедший на крыльцо дядя Миша. – Горыныч? Вот ведь назвали дурака! Шумный как три змея. Молчи, не мешай людям отдыхать.

– Так, зубы почистил? – спросил появившийся следом Санечек.

Петька вяло кивнул. Увел его призрачный Тарук недалеко – до тропы. Где-то там, в траве, призрак и растворился.

– Тогда спать, – приказал Санечек. – И только попробуй мне исчезнуть!

Санечек показал кулак. Петька загрустил. Он и сам был рад не исчезать, но теперь становилось понятно, что зависеть это будет не от него.

Он побрел к дому, прислушиваясь к себе. В животе тяжело перекатывалась каша. Если Солька права и на болоте ночью его подменили, то должно это как-то чувствоваться. Что происходит при подмене? Как там в сказке-то? Забрали мальчика, а вместо него подложили деревяшку, буратину бесчувственную? Значит, он настоящий должен быть где-то там, не здесь. Среди упырей и леших. Но он не там, а тут. Значит, в прошлую ночь ничего не получилось, сорвалась подмена. Они на эту ночь настраиваются. Сидят сейчас где-нибудь на болоте все эти злыдни с каменюками и чурбачками, ждут, чтобы Петьку стащить, вместо него деревяшку бросить.

Петька на всякий случай ощупал себя. Все было на месте. Это был он. И волосы его, и плечи, и колени – он узнает. Врет Солька, никакой подмены никто не совершал. Заблудился, и все. Под руками его тело, в голове его мысли. Он помотал этой самой головой и решил, что надо бы у Сольки выведать, как подменыши выглядят. Как Тарасий? Обмороженными? Тогда это точно не про него. Но говорить с Солькой было, конечно, боязно. Не любил он девчонок. Были они какие-то… на людей не похожи. От них лучше подальше. И встреча на реке подтверждала – подальше самое верное решение.

Петька шагнул, но шаг не получился. Нога уперлась в теплый мохнатый бок. Горыныч взвизгнул, Петька упал. Падучий он стал. Это все из-за сапог. Ему в них неудобно. Вот были бы у него кеды. Загрустил. Где теперь его кеды…

– А знаешь, – произнес Санечек, широко улыбаясь своей мягкой улыбкой (ямочки, складочки – все при нем), – я только сейчас понял: раз подменили, я могу тебя и здесь бросить. Чего таскать с собой подменыша? Это ты нам кажешься человеком, а на деле – камень или коряга какая. Глаза отводишь. Вот и на ногах не стоишь. Чего с тобой возиться? Возьмем с собой, ты в каменюку превратишься. А оставим, ты у порога и ляжешь булыжником. Уже, вон, прикладываешься. Ложись. Может, кому для чего сгодишься. А как настоящий Петька вернется, пусть даст знать, я за ним приеду.

– Сам здесь оставайся, – огрызнулся Петька. Он ползал по земле, ища в темноте разлетевшиеся сапоги. – А я домой поеду и все маме скажу.

Санечек равнодушно смотрел на возню брата.

– И вообще тебя еще при рождении подменили, – вздохнул он. – Мама обещала мне велосипед, а принесла из роддома тебя. Может, ты все-таки велосипед?

Петька всхлипнул. Санечек никогда к нему не питал нежных чувств. Это знали все. И только мама считала, что братья крепко любят друг друга. Просто Санечек этого еще не понял, но вскоре поймет, поэтому постоянно подсовывала ему младшего брата.

Рядом с Петькой присела Леночка, подложила ему под руку сапог.

– Ну что ты? – погладила она его по плечу.

От этой жалости стало только хуже. Петька дернулся, развернулся сесть, задел подкатившего к нему за лаской Горыныча. Слезы сами потекли из глаз. Ну почему горести только ему? Почему не всем? В носу замокрело, стало нечем дышать. Петька провел кулаком по лицу, шмыгнул, прогоняя сопли. Уговорили. Он будет спать. Всю ночь. Наелся, а теперь сон. Утром посмотрим, кого тут подменили.