Видавший виды деревянный стол хромал на одну ножку. Семенов наклонился и поправил бумажку, подложенную под ножку стола, сложенную вчетверо. Попробовал: все равно шатается. С удовольствием выдернул из-под стекла последнюю страшную фотку, сложил, подоткнул. Шатается. Оторвал от фотки тонкую полоску вместе с головой кого-то давно погибшего, обернул старую бумажку, подоткнул. Сойдет. Под стекло положил фотку котика, дочка распечатала вот такую пачку, и часть ее уже нашла свое место под стеклом древнего письменного стола. Не будут смеяться. Васек попробовал что-то сказать по поводу его, Семенова, рабочего места – потом долго писал рапорта и ходил по «земле» в поисках сдернутых на улице сумочек. А не надо начальника злить! У Семенова работа нервная, ему с котиками спокойнее. Что за жизнь пошла, если приходится защищать фотки котиков!
С утра на столе лежало два новых заявления: опять пропавшие. Семенов ухватился взглядом за даты рождения: взрослые? Дети? 19, дальше не посмотрел. Взрослые. Значит, может, еще пронесет. Взрослые могут зависнуть у приятелей, смотаться из города на раздобытки или потому что совесть не чиста, да просто уйти, никому не сказав, потому что надоело. Эти двое вышли за хлебушком несколько дней назад. Не похоже, чтобы ушли в отрыв, уехали в Турцию налегке.
Пальцы уже набивали адрес в телефоне. От дома пропавших до булочной – 50 метров. На таком отрезке легко можно пропасть, особенно если вдоль дороги… Нет там дороги. Новый район, местами еще недостроенный, яркие раскрашенные новостройки стоят кучкой: в одной они жили, в другой магазин. Идти дворами. Во дворах… Есть куча способов пропасть во дворах.
Нехорошее предчувствие на секунду промелькнуло в голове и отстало. Семенов давно приучил себя не думать о плохом. Иначе свихнешься. Просто не повезло. Сбила шальная машина (они и по дворам летают как сумасшедшие), подобрала «скорая», в больнице не смогли связаться с родственниками, и не такое бывает. Надо пробить больницу, вот и все. Там наши гаврики, больше негде.
– Лена, пробей мне…
Ленка с умным видом сидела в телефоне, но, подняв глаза на Семенова и заявления в его руке, отрапортовала:
– Уже. Нету.
Протянула распечатку и опять уткнулась в телефон, да еще буркнула:
– Что-то они зачастили…
– По сводке! – рявкнул Семенов. Это «зачастили» раздражало: люди все-таки.
– Тоже нет. – Лена с готовностью протянула другую распечатку. – Тишь да гладь, две драки всего. Даже грабежей нет.
– Так карточки у всех, чего грабить-то… – примирительно буркнул Семенов.
До вечера поступило еще два заявления. Взрослые. С работой, семьями, так же выскочившие на секунду за хлебом или еще за чем. Тот же микрорайон. Надо ехать на «землю». Не хочется. И машина уехала, разгонять очередную драку. До завтра? Отговорка была дрянь: что, у него своей машины нет? Всем не хочется – а надо. Встал, запер документы, вылетел бегом, сел в машину. Теплая. Стояла на солнышке, деньки-то нынче какие! Завел, поехал.
Новый микрорайон видно, наверное, из любой точки в городе. Раскрашенные высокие домины, этажей по двадцать, они торчали над городом как корона. Старый фонд – особняки реставрировали до последнего, большую часть сохранили, Семенов сам жил в таком. А эти… Новостройки выросли за пару лет, торчали, как мухоморы, смешно. В сумерках горят окошки новостроек. Мало, не все еще заселились. Семенов даже без проблем припарковался во дворе, вышел.
Двор как двор. Пластиковая детская площадка, они по всему городу такие. Новенькая подземная парковка, недостроенная, незанятая. Поцапался с охранником, конечно, внутрь попал. Что ж, охранник был прав: там нечего смотреть. Для тех, кто не смотрит. Семенов обежал ее всю, светя фонарем в каждый угол, да еще полчаса пытался разговорить охранника: нет, эти все пешком уходили.
Народ шел с работы. От остановки потянулась цепочка людей: кто в магазин, кто сразу к подъездам. Эти-то и нужны. Люди запрограммированы на привычки: если ты недавно переехал и сегодня у работы сел на автобус в семь пятнадцать, вышел и пошел в магазин – значит, и завтра ты сделаешь то же самое. И еще с кассиршами потрещать надо. Пока народу живет немного, кто-то им уже успел примелькаться…
…Еще час пустой беготни и пустых разговоров: кассирши по-русски знают только цифры, а покупатели вообще ничего не знают. Новый район, никто еще ни с кем не познакомился. Уже во дворе нарвался на сумасшедшую старуху, которая утверждала, что живет здесь с 80-х годов и работает на фабрике, которую примерно тогда же и закрыли. С досады Семенов пнул огромный мусорный контейнер и сразу стал оттирать ботинок влажной салфеткой.
Эти контейнеры здесь по две штуки на подъезд: ремонт у всех, горы строительного мусора. Вон кто-то спецовку выкинул. Семенов поднял голову. Самую вершину мусора венчала ярко-желтая куртка самого новенького вида. Она попала в свет фонаря, и Семенов мог детально разглядеть чистую желтую ткань, модный лейбл. Желтая куртка! Она была в том заявлении. Рука-нога, подтянуться, достал. Брезгливость? Не, не слышал. Не та работа, чтоб быть брезгливым. Да и куртка правда новая. Желтая, она была на том утреннем мужике из заявления. Семенов повертел ее в руках: не порвана, только здорово испачкана, почему-то внутри. В голову ударила кровь, Семенов разжал пальцы и, кажется, даже вскрикнул.
– Это твое? – Невинный вопрос заставил вздрогнуть.
За спиной стоял дворник с метлой в огромной, не по размеру, жилетке с чудной аббревиатурой на спине, обозначающей название района.
– Знакомого… Не знаешь, кто выбросил?
– На лестнице нашел. Там еще и брюки есть, грязнющие. – Дворник показал куда-то в небо, отставил метлу, прыгнул в контейнер, и на свет показались джинсы…
– Покажешь где?
Таджик покачал головой:
– Двадцать пятый этаж. А у нас лифт сломался.
– Новый лифт?
Дворник смущенно пожал плечами и стал подметать одинокий фантик у подъезда.
– Погоди… – Семенов подобрал куртку и потихоньку, ниточка за иголочкой, стал выспрашивать о находке, уже зная, что услышит.
Домой он приехал ночью. На ощупь, чтобы никого не разбудить, разулся-разделся, крутанул ручку микроволновки с остывшим ужином, но кусок в горло не лез. Если у тебя такая работа, то ты привык видеть страшное. Но некоторые вещи вымораживают и в сотый раз, как в первый. И они всегда возвращаются. Ты думаешь, что все позади, старательно забываешь – но все повторяется вновь и вновь. И сегодня ночью опять повторится. В ужасе от этой мысли Семенов просидел до утра на кухне, пока не клюнул носом в стол.
Девочка кричала. Не как в кино – высоко, красиво, – а как в жизни: тяжело, с хрипами, как животное, которое рвут на части. Глянцевая лужа, черная как могила, затягивала ее, облепляя собой все выше и выше. На секунду высунулась нога – и тут же ушла обратно в пучину. Голова и руки были еще на поверхности, руки шарили в поисках опоры и уходили-тонули в черном киселе. Тогда все длилось меньше минуты, сейчас растянулось на целую ночь. Как всегда, они возвращаются, всегда возвращаются.
Семенов распахнул глаза. За окном чирикали птицы. Весной рано светает. Из окна, как из любой точки города, были видны ярко-оранжевые столбы новостроек. Двадцать пятый этаж. Лифт сломался. Пустая одежда, только испачканная изнутри. Только не это!
Это. Тогда отец так же приходил ночью и сидел на кухне, пока не засыпал за столом. Ни матери, ни Семенову-младшему ничего не рассказывал, но шила в мешке не утаишь. Однажды Семенов подслушал служебный разговор на повышенных тонах: за одну ночь пропало семь человек. И эти ночи шли одна за другой, они были бесконечны – а еще через неделю отец погиб. Семенов так старался, чтобы этого не произошло! Он сделал для этого все, что было в его тогдашних силах – и ничего не смог. Он ведь знал, знал, что отец первым делом побежит в этот чертов особняк, он не мог этого допустить. И молчал. Старательно молчал, чтобы отец не вздумал, чтобы не погиб… Он погиб через месяц, в паре километров от того места.
Мать бегала, возилась с похоронами, а пропажи продолжались, и она боялась, что что-то случится с ним, с младшим. Тогда они уехали. Очень быстро, налегке, с двумя чемоданами, к бабушке в область. На новом месте Семенов каждый день ездил на вокзал за городской газетой, но там такую ерунду писали, что самому хотелось верить, будто ничего не происходит. И не было ничего. Мать отмалчивалась и пряталась на трех работах, Семенов два года болтался на ее шее, пытаясь вылечить свое заикание и забыть. Забыть.
И вроде все улеглось. Он окончил школу милиции, поработал в области, перевели вот в город. Не хотел ехать, не хотел возвращаться, но мать уговорила. А приехал – даже успокоился. Город детства был совсем не похож на тот, что помнил Семенов: другой – красивый, нарядный, и знакомых никого. Очень долго Семенов жил как будто на новом месте, не связывая в памяти то, что было, и то, что теперь. Как будто разные города. А тот, первый – он приснился. Или в кино видел, тогда вечно крутили жуткие фильмы, никто не задумывался о нежной детской психике, не мудрено, что он вырос заикой. Сейчас, конечно, получше, но все равно иногда накатывает. Если нервничаешь, буквы застревают в горле. Нервничать не надо.
Телефон запел резко, на всю квартиру. Разбудит всех! Семенов взял трубку, но поздно: хлопнула дверь, вышла дочка в одной тапочке и с таким беспорядком на голове, что Семенов невольно улыбнулся.
– Ты не ложился, что ли?
– Я уже встал.
– Не бережешь ты себя…
Она прошла в ванную в своей одной тапочке, Семенов еще держал трубку у уха, а сам обувался в прихожей, спешил, чтобы дочка не услышала разговора. Труп. В это время может быть только труп.