25 июля

Прежде чем отключиться, я услышала, что подо мной хрустнула доска.

Я даже успела затормозить, иначе споткнулась бы и точно сломала бы ногу. Нога провалилась в проломленную доску по щиколотку, и секунду я чувствовала себя животным, попавшим в капкан. Потом доска хрустнула еще – и вся моя нога ушла под пол. Там, в невидимой мне черноте, у ноги была какая-то опора. Я вцепилась в подоконник, благо был рядом, осторожно потянула ногу на себя – и провалилась в темноту. Я даже не успела испугаться, потому что села на что-то острое, вскочила, выкорчевав по дороге еще одну доску из пола, и вынырнула наружу как непричесанный перископ. Потом в ушах у меня что-то грохнуло, где-то далеко-далеко завопил Паша, и я отключилась.

* * *

Перед лицом торчали доски. За ними, уже наверху, – пыльная коричневая батарея, вечно холодная, зимой и летом. Между ее ребрами – комки бумаги, клочья пыли и кусочек окаменевшей уборщицыной тряпки: кажется, что возьмешь – порежешься. Над головой – обратная сторона подоконника, пластикового, не обращала внимания. Ну да, изнутри особняк переделывали тысячу раз. Сверху послышался странный скрежет, и в шаге от меня рухнул кусок трубы. Тоненький, как от батареи дома, но получить таким по голове, и мне бы хватило надолго.

Надо было выбираться. Вцепившись в батарею, я подтянулась… Второй кусок трубы, прихватив с собой неслабый кусок стены, рухнул прямо перед моим носом. Я подняла голову. По покалеченной стене бежали веселые трещинки. Раздумывать было уже некогда. Я подтянулась на руках… И получила в физиономию доской. Больно. Инстинктивно закрылась руками, присела, скрывшись с головой под полом, – и это меня спасло.

Над головой грохнуло что-то тяжелое, за шиворот посыпалась бетонная крошка. Я отняла руку от лица: ладонь в крови – нос разбит. Сквозь дыру в полу отлично проходил свет: я измазала кровью всю руку, из носа продолжало капать на джинсы и уже невидимый в черноте пол. Опять сверху рухнуло, разлетелось на осколки, послышался металлический звон (трубы?), доски над моей головой хрустели, но держались. Что там? Я подняла голову, прикрывая лицо руками, не высовываясь, конечно (я еще не сошла с ума), просто подняла. Там, где пару секунд назад была дыра в полу и валялся кусок трубы, теперь было почти темно. Робкий лучик света в руку толщиной проникал в мою яму и освещал закапанные кровью джинсы. И здоровенный кусок бетонной стены на полу, задержанный тонкой трубой. Вот отчего он не попал на меня.

Кусок стены торчал прямо над головой, труба его удерживала, но все равно. От трубы воняло. Старая протухшая вода на запах ничем не отличается от канализации. Я отвела руку в сторону и пощупала пол. Бетон? Земля? На ощупь – холодный и грязненький, а так не видно. Доски над головой угрожающе поскрипывали и прогибались. Я попробовала приподнять одну – тяжелая. На ней явно что-то лежит.

Я пощупала правее, там, где должна быть батарея и окно: доска легко подалась вверх и спружинила. Пустая. На ней нет ничего тяжелого. Будем выбивать и выбираться отсюда.

Надо же: Паша разгромил театр. Да нет, глупость, конечно, просто совпадение: это здание давно хотели снести, да все не сносили, вот оно и само…

– Паш?

Тихо.

– Пашка!

Нет.

Нет.

* * *

Где-то за невидимым окном выглянуло солнце, и тонкие лучики проникли ко мне сквозь доски.

– Пашка!

Нет.

…Сквозь освещенные щели в полу я прекрасно видела силуэт катастрофы. Глыба с медведя величиной (или много маленьких?) создавала тень, затемнение, такое, что не обманешься. Надо мной – склад битого бетона, кое-как сдерживаемый трубами как решеткой гриля. Под самым окном было чисто: две податливые доски, щели между ними пропускали свет, сами они легко ходили под пальцами. Я уперлась руками в одну из этих досок и надавила вверх.

Я осторожненько. Я не буду топать и плясать, даже ногой выбивать не буду. Доски еле держатся, и если я как следует надавлю… Ничего не происходило, кроме того, что сверху на меня угрожающе посыпалась бетонная крошка. На штаны упала теплая капля из носа, расползлась пятном – и его тут же припорошило пылью и бетонной крошкой. Ничего не выйдет. Надо бить. Я легла на спину, уперлась в пол локтями, размахнулась ногой как смогла – и саданула по доске. Она радостно хрустнула, взмыла вверх, и я опять получила по физиономии. Взвыв, прижала ладонь к разбитому носу, получила куском бетона в живот и груду бетонной крошки сверху.

Над головой было светло: отбитая доска отлетела. Я валялась в куче битого бетона, самый жирный кусок с ладонь величиной (видимо, тот, что второй раз разбил мне нос) валялся на земляном полу у самого моего уха. Острый край его задорно устремился вверх – так, чтобы я не сомневалась: туда надо прорываться, туда. В глаза и ноздри забилась бетонная пыль, я ревела и чихала одновременно, размазывая по майке серые сопли. Почти незаметно: на светло-сером от пыли темно-серый от слез и соплей. Дышать ртом тоже получалось не очень, я вдыхала бетонную пыль, крошила ее зубами, физически чувствовала, как она попадает в легкие. Чихнула, ударилась головой о доску и получила на голову новый камнепад. Пара мелких камешков больно царапнула по макушке, остальные рассыпались, подняв новый столб пыли.

* * *

Глаза наконец-то промылись, и сквозь слезы я видела эту узкую полоску света от выбитой доски, эту дверь к свободе, в которую я не пролезу. Надо хоть выглянуть прежде, чем выбивать вторую…

Наверху шаркнуло, глухо шлепнулось что-то тяжелое, на меня высыпалась новая порция пыли и бетонной крошки.

– Паш?

Нет.

Неужели он бы не отозвался, если бы был жив?! Если бы успел выбежать, неужели не вернулся бы за мной, когда все рухнуло?!

Я села, упершись головой в доску. Она не прогнулась, как минуту назад, она стояла намертво, как бетон. Я выгнула шею и попробовала разглядеть сквозь дыру от выбитой доски, что там еще.

Видно было не много, но достаточно, чтобы разреветься опять, и уже не от пыли. В сантиметре от моего носа рыжело ребро второй доски, которую я надеялась выломать, а на ней, прямо сверху, огромный кусок бетона. Я могла поклясться, что минуту назад его там не было – видимо, соскользнул с остальных завалов, вот откуда был этот тяжелый короткий «шмяк».

Я просунула руку в дыру и зачем-то потрогала этот кусок бетона. Шершавый. Тяжелый. Даже если я выломаю эту доску – ну вдруг хватит сил: говорят, люди в экстремальных ситуациях творят настоящие чудеса, – никакого чуда не будет, он свалится на меня и размажет по земляному полу.

Я откинулась на спину, растянувшись на полу, и почему-то сразу стало легче. Пыль почти осела, стало можно дышать хотя бы ртом. Нос по-прежнему был забит то ли кровью, то ли бетонной пылью, а скорее всего, и тем и другим. Зато меня не раздавило. Зато я жива, почти не ранена (разбитый нос не в счет), могу шевелить руками и ногами – значит, спасусь. Орать могу, хотя в этом уголке города это совершенно бесполезно. Нет тут никого. Уже несколько лет нет. Меня, конечно, будут искать… Если эта тварь не найдет меня раньше! Она же здесь, рядом…

– Паш!

Неужели его тоже завалило?! Он не успел далеко отойти, если бы он был жив, он бы ответил…

Несколько минут я лежала и смотрела в потолок. Приехали. Еще каких-нибудь несколько минут – и сюда доберется это. Оно просочится в любую щель, оно не боится завалов. А я здесь. Я никуда не сбегу. Я заперта в ее холодильнике.

От ужаса я завопила, только потом сообразив, что крики могут приманить тот ужас. Должен же быть выход!

В узких лучах, пробивающихся сквозь щели, я потихоньку осматривала свое подземелье. Ноги. Длинные, если лежать, джинсы закапаны, видела. Дальше луч уходил в глубь подпола и упирался в серую бетонную плиту, стоящую на ребре под наклоном, как горка. Горка для крыс. Аттракцион «прокатись на заднице». Если бы обвал застал меня там, в трех шагах от места, где я теперь, плита размозжила бы мне… все. Справа – кусок стены, над ним – спасительное окно, до которого не добраться. Слева… Слева темнота. Я даже вздрогнула, но вовремя подумала, что если бы тварь была здесь, она бы уже давно напала. Так что нет, просто темнота. Можно сползать на разведку, наверняка завалило не все, найдется выход… А за головой у меня… Перевернулась на живот: раз-два, подняла тучку бетонной пыли… Огромный склад бетонного лома, бесконечный, он уходил в темноту, щетинясь гранями сколов, поблескивая гладкими местами. Что ж, путь есть только налево, тем проще выбирать. Я поползла. Пол был холодный, даром что лето. За три-четыре коротких ползка я успела закоченеть и собрать мелкого мусора под пояс джинсов. Мерзко. Помещение казалось огромным, там еще может остаться место, не заваленное ничем, чтобы можно было выбить доску и вылезти. Я думала так, наверное, метров пять, пока не напоролась на арматуру. Холодный металлический прут царапнул меня по голому локтю, вроде не до крови, но мерзко…Завалы бетона, арматуры, крошки и конец трубы, который не выдержал и провалился ко мне. В этом конце комнаты окон не было, поэтому я еле различала этот робкий серый свет из проломов пола.

Медленно (а куда мне теперь спешить!), дощечку за дощечкой, я попробовала на прочность весь пол, до которого получалось дотянуться. Могла бы и не проверять: на этом участке обвал был больше и не было страховочных труб – я видела, как доски прогибались. Интересно, надолго их хватит? Наверное, я сошла с ума, но все-таки я попробовала рукой каждую. Да, знаю: в любой момент любая могла хрустнуть и похоронить меня под обломками бетона. Вот всегда так: когда случается какая-нибудь фигня, я до конца не верю, что это происходит со мной. Не завалило же меня в первый раз? Нет. Значит, с чего бы сейчас? Вру. Я ужасно трусила. Но еще больше я боялась остаться здесь надолго. Я до конца не верила, что застряла.

Я поползла обратно. На мое пристанище падал свет из дырки от единственной выломанной доски, и я знала, куда ползти. Арматуру, на которую напоролась, я зачем-то взяла с собой – тоже инструмент. А если явится эта тварь погулять по руинам, сойдет и за оружие. Мысль о твари меня теперь почему-то веселила. Плотоядная масса. ПМ, как пистолет. Буду здесь торчать, ждать спасения, а явится ПМ – будет обидно, но почему-то смешно. Ей никакие руины не страшны, она как слизняк. И сейчас бы ей самое время до меня добраться. Сыта, наверное… Пашка погиб. Точно.

За спиной, точнее за ногами, грохнуло, я рванула с места и сделала, наверное, два метра за две секунды. Оказавшись под своей оторванной доской, как будто это и правда безопасное место, перевалилась на бок и посмотрела, что там. В нескольких шагах от меня торчали новые куски бетона, подсвеченные сверху через дыры от выломанных досок. Еще несколько досок угрожающе перекосило: они уже явно были переломлены, но еще не сдались. «Хрясть!» и «бум!» прозвучали одновременно – оглушительные, как будто в самое ухо. Сдались. Я плотнее прижалась к бетонной стене, около окна (холодно!), и уставилась на руины.

17:02

Меня трясло всю: от кончиков пальцев на ногах до, кажется, корней волос. Холодно. Ужасно холодно. Отправляясь сюда утром, я не готовилась провалиться под пол и пролежать несколько часов, вот и оделась как все люди летом: джинсы, майка. Джинсовка погибла в бою, и вот уже, наверное, тысячу часов я об этом жалела. Если я не превращусь здесь в ледяную глыбу и выберусь живой, обещаю даже летом, даже идя за хлебом в ближайший магазин (в соседнем доме), надевать пуховик, валенки, брать с собой плед, запас еды и воды на месяц и экскаватор для таких вот случаев, как сегодня. Не смешно. Мне правда нужен экскаватор сейчас, наверное, больше всего на свете. Зубы стучат. И еще давно и больше жизни нужен туалет. Стесняться мне здесь некого и оставаться надолго я тоже не планирую, но лучше пока подожду. Еще немного.

Мать скоро позвонит домой и, не застав меня, начнет беспокоиться, но быстро решит, что мы еще бегаем по старому городу, ищем Леху. Пять часов, детское время.

Родители ребят тоже знают, куда мы пошли, и раньше вечера не ждут… Не околеть бы до вечера!

Я подумала, что если зазвонит телефон Кабана, то я вполне могу расслышать и отсюда. Если эта ПМ сплевывает одежду, то и телефон… Меня затрясло еще больше.

Холодно. Как же холодно, даже мелкими на физре мы так не мерзли, когда физручка по два часа гоняла нас на лыжах. Это всегда были последние уроки, я всегда бежала домой, ныряла в горячую ванну и отогревалась. При мысли «отогревалась» по телу пробежал странный спазм, как будто подкожно вкололи тысячи ледышек. Бр-р!

22:00

…Я вдруг представила, что эта тварь вылезает из театра и начинает жрать всех подряд. Кого-то убивает, кто-то ударяется в бега, а я тут буду лежать вечно, пока не замерзну совсем. Бр-р… Я пошевелила пальцами на руках и ногах (занемели уже), отползла на пару шагов, вырыла своей железкой ямку. Ну как вырыла – сковырнула верхний слой земли как сумела. Все-таки прут арматуры – это тебе не лопата. Вырыла недоямку и решила вопрос с туалетом. Легче стало, но ненамного и ненадолго. Сразу захотелось пить, есть и настучать по морде тому, кто не умеет строить особняки так, чтобы они не падали на людей. Хотя этот конкретный давно умер. Он-то умер – а я мучайся от холода и вот от этого всего. Где справедливость?

За окном между тем понемногу темнело, и я приободрилась. Значит, скоро меня пойдут искать. Я во все глаза таращилась на черное пятно окна и вслушивалась в тишину: скоро я услышу шум мотора, окно осветят фары, и все сразу будет хорошо. Конечно, меня отыщут не сразу, театр большой, придется побродить. Но я буду так орать, что они расслышат меня из закрытой машины – найдут, никуда не денутся. Лишь бы приехали.

Я лежала и слушала тишину. Слева от меня, там, где был последний завал, послышался какой-то шорох. Как будто кто-то скреб по бетону ножичком, выцарапывая какую-нибудь глупость. Неужели ПМ оголодала и пришла меня навестить? Угрожающе хрустнула доска, должно быть, из тех, что из последних сил удерживала завал, и опять что-то рухнуло. Мне показалось – или я правда слышала писк? Тот, похожий на звон в ушах.

26 июля

Я не помню, как задремала. Я думала, что в такой холодрыге невозможно уснуть, но как-то же я отключилась. Проснулась я оттого, что меня щекочут. Тихо-тихо, как будто кисточкой, кто-то невидимый в темноте водил по моему предплечью. Открыла глаза и еще с минуту соображала, где я, почему так холодно и где мое окно, в которое всю ночь долбит уличный фонарь, освещая всю комнату так, что читать можно. У самого моего бока что-то шевельнулось, царапнуло коготками по земле, брызнув в меня невидимой пылью, – и опять все стихло. Ах да, я застряла. И что-то никто не торопится меня спасать. Наверное, потому, что все мои друзья умерли в один день.

Я шевельнула затекшей рукой – и взвыла от боли. Маленькие иголочки проснулись и вцепились в руку. Черт, как же плохо тут спать! Когда уже домой? Я сгибала и разгибала пальцы, иголочки вцеплялись сильнее, но в конце концов отступили. Глянула на часы: 02:08.

Я стряхнула с майки пыль и мелкую бетонную крошку. У моей левой руки что-то шевельнулось, не успела я посмотреть – кто-то больно выдернул несколько волосков, и в темноте мелькнула бурая спинка. Она скрылась где-то в ногах и шумно зашуршала мусором. Привет, крысы. Постарайтесь не сожрать меня, пока я еще жива.

Самые жуткие мысли всегда приходят не вовремя и застревают с тобой надолго. А что я им сделаю? У правой ноги так и лежит кусок арматуры, добытый в первом и последнем походе. Отбиваться им, наверное, можно какое-то время, да только тесновато здесь. Если они нападут стаей, как в кино, то, отмахиваясь арматурой, я первым делом раню себя, потом могу нечаянно доломать доску, которая из последних сил держит тонну бетонного лома, и тогда крысы получат свой ужин. Бежать тут особо некуда. Можно поползать на пяти неквадратных метрах, как черепаха, атакованная муравьями… Я представила: бр-р! Черепаху жалко. Надеюсь, в природе такого не бывает. А серьезно: что я им сделаю? Можно орать и брыкаться, насколько хватит размаха: крысы не собаки, должно прокатить. Они падальщики, они жрут падаль, а я еще жива.

– Эй, вы! – Собственный голос прозвучал жутко в этой тишине. Во рту пересохло. – Я еще жива! И нечего принюхиваться!

Я издала губами неприличный звук, и сразу стало легче. Только захотелось пить. Час назад в этой холодрыге я и не думала об этом, а сейчас сказала пару слов – и, кажется, истратила последние запасы слюны. Я буду умирать долго. Надеюсь, крысы терпеливы. Сушеное мясо, я видела в магазине разок, но попробовать не рискнула. Вот в него-то я и превращусь – фу! Интересно, что здесь пьют крысы? И что едят?

– В руинах погибло много ваших, а? – Голос получился совсем сдавленный. Надо экономить слюну.

Как же хочется пить!

Откуда же пьют крысы? Они не могут открыть пластиковую бутылку. Водопровод в театре, конечно, когда-то был, но… Может хоть, канализация работает? И крысы пьют из унитаза, как собаки в американских комедиях? Все равно мне не добраться. Недостижимо далеко.

02:23

Сколько можно прожить без воды? Не помню, где прочла цифру «100 часов», сейчас вспомнила – и ужаснулась: это же вообще ничто! Надеюсь, все-таки больше. С того момента, когда я последний раз пила, прошло, наверное, все десять. К тому же здесь холодно, не вспотеешь… Я вспомнила, как читала в новостях про мальчика, который пролежал под завалами 13 дней и выжил. Он был младше меня и дело было в теплой стране. Это немного успокаивало. У матери полно времени, чтобы меня отыскать.

02:51

Крысы в ногах шуршали, уже не скрываясь. Они нашли какой-то кусок целлофана и носились с ним наперегонки. Одна, маленькая, бурая, держала пакет зубами и бегала туда-сюда от другой, побольше. Пакет закрывал маленькой полголовы, но она не сдавалась. Большая была сильнее, и ей хотелось заполучить чужую добычу. Она прыжками наскакивала на маленькую, но та в последний момент ухитрялась отскочить. Они здорово прыгали, и бесшумно. Казалось, они вообще ничего не весят, состоят из одного меха.

– Охота вам драться!

Большая крыса вздрогнула, глянула на меня. Ее морда выражала что-то вроде «Кто здесь?», а маленькая под шумок пробежала прямо по мне, шурша своим пакетом, и скрылась где-то справа.

Ну вот. Я нажила себе врага. Говорят, крысы умные. Большая села на задние лапы и уставилась на меня блестящими глазами. В другое время я бы умилилась: зверушка познакомиться хочет. Когда ты свободен и на своей территории, можешь позволить себе и не такие глупости. А я застряла. На ее территории. И она не одна. Я опять вспомнила тех брошенных собак в старой части города. Они сбивались в стаи и лаяли на редких прохожих. Им не объяснишь, что их дома давно опустели, они собаки, их задача сторожить. Свою территорию, от которой проку мало уже им самим. Какой прок, если там тебя не кормят и даже помойки нет? Я делилась с ними бутербродами, и они молча конвоировали меня. Мать специально покупала мне дешевую колбасу и делала бутеры с хлебом без кунжута и прочих трав – знала, кому достанется. Она называла это «дорожный сбор».

Крыса пробежала по моей штанине, шумно цепляясь коготками. Она сидела у меня на поясе и тянула мне навстречу острую морду, шевеля усиками. Я вцепилась в арматуру:

– Чего тебе, животное?

Крысу сдуло. Короткий «шарк» коготков, мелькнувший грязно-розовый хвост – и нету. Она не привыкла, чтобы еда с ней разговаривала. Даже такая огромная.

Луна за окном спряталась, щель от выбитой доски совсем перестала пропускать свет. Как в гробу. Ноги затекли. Я попыталась сесть, согнувшись пополам, подтянула ногу – и тысячи иголочек проснулись в бедре, в пальцах так, что я взвыла. А кого стесняться? Так я хотя бы ненадолго отпугну крыс. Странно, что не подползает ПМ. Точно нажралась и переваривает теперь, а ко мне явится позже. А что? Я никуда не денусь.

Я подтащила ногу, сковырнула кроссовку и стала разминать затекшие пальцы. Боль переливалась от ступни к бедру и обратно, как будто она жидкая, как будто, пока я спала, под кожу загнали пузырь геля с колючками. Попробовала пошевелить пальцами. Чтобы сесть, пришлось согнуться пополам, как на физре на растяжке. От моего носа до носка оставалось сантиметра три. Носок пах резиной, кроссовками и носком. Почему-то мне стало легче от этого запаха – наверное, это вроде нашатыря. Пальцы на ощупь как чужие. Ледяные и согнутые. Зомби. Скелет. Я мяла их рукой и подвывала, чтобы крысы не расслаблялись, иголочки бегали туда-сюда. Потом я стала их сгибать и разгибать – и взвыла еще громче, боднула головой доску, и сверху опять угрожающе посыпалась крошка. Если доска проломится и бетонная плита упадет мне на голову, я умру сравнительно легко. Но не сейчас.

Когда я все-таки выпрямила ногу, на улице уже светало.

04:02

Спокойно, мать еще на дежурстве. Домашний телефон она, конечно, уже оборвала, оборвала телефон соседки, а та устала трезвонить в нашу пустую квартиру. Конечно, она доложила матери, что меня нет, конечно, мать рвет и мечет, носится по больнице с воплями «Приду домой – убью!». Конечно, она уже позвонила родителям ребят, и город поднят на уши. Скоро, Ленчик, уже скоро. Еще пару часов, ну три, ну пять – и все будет хорошо.

Если тварь не доберется раньше.

Я вертелась и разминала затекающие ноги. Если вести себя как уж на сковородке, не так мерзнешь. К тому же это отпугивает крыс: после того как убежала та большая, я никого не видела. Больше всего хотелось уснуть, а проснуться уже дома, чтобы все это приснилось. И ребята живы. Я пыталась закрыть глаза, но они открывались, как будто были на пружинах. Тогда я опять разревелась. Какой тут сон!

05:02

За окном было совсем светло. Орали птицы, слышные даже сквозь стеклопакет: наверное, в любом месте, в любом городе с четырех до пяти утра птицы орут как в последний раз. Потом выберутся на солнышко люди, собаки, машины – и их станет не слышно. Мысль о людях и машинах казалась глупой. В эту часть города заглядываем только мы. Заглядывали. Ну и бродяги всякие еще. И это.

Крыса явилась из темноты, бесцеремонно вцепилась зубами в мою штанину и стала дергать на себя, от усердия привставая на задние лапы. Передние она при этом разводила в стороны, растопыривая крошечные розовые пальчики. Я отдернула ногу, естественно долбанув коленкой по верхней доске, доска хрустнула, что-то шаркнуло наверху, и мне на руку свалился кусок бетона. Небольшой, с кулак, он здорово шарахнул по пальцу, и еще несколько секунд я выла и высказывала крысе вслух, что я думаю о ней, о развалившемся театре и о своем положении. Голос сел. Я хрипела как простуженная, а может, так оно и было, во рту все стянуло невидимой пленкой и еще оцарапало наждачной бумагой. Какие там сто часов! Если я срочно не попью, я не смогу заорать, когда за мной придут.

Крыса смоталась. Надеюсь не за помощью. Чего ей? Совсем я озверела с ними тут. Зверьку просто нужна была тряпочка для гнезда. Спасибо, что не мясо. Под руинами небось погибли десятки ее соплеменников и все норы. Надо отстраиваться заново, прорывать новые ходы, заводить семьи… Я дорвала дырку на коленке джинсов и кинула тряпку в темноту. Недокинула, она приземлилась на мою кроссовку и торчала синим флагом.

Где все?

07:15

Птицы смолкли, а солнце жарит сквозь мою скупую дыру от доски. Я почти согрелась после ночи. Вертелась как в солярии, подставляя солнцу замороженные бока. Это само по себе согревало. Жутко хотелось пить. Я еще спо́лзала в сторону и повторила свой фокус с туалетом – и совсем обезводилась. Во рту была пустыня, причем с верблюдами. Я видела в зоопарке: они пахнут свалявшейся мокрой шерстью и сеном. Опять явилась крыса. Несколько секунд она торчала из-за моей кроссовки как из окопа, выглядывая любопытными глазками-бусинками. Потом сцапала в зубы мою оторванную от джинсов тряпку и удрала. Приняла подарочек. Теперь расскажет своим товаркам, и они меня разденут, раздерут одежду на тряпочки для гнезда, и тогда ночью я замерзну окончательно. Подумала – и сама себе не поверила: какая ночь?! Через минуту – максимум через пару часов примчится мать с группой спасателей. Они меня откопают, и все будет хорошо. Надо только дождаться.

Солнышко грело, крысы не беспокоили, и я уснула в отличном настроении.

13:30

Проснулась я от чудесного, волшебного звука, он снился мне – только звук, больше ничего. Звук фонтана в торговом центре. Вода шумела, падала, много воды, можно сидеть рядом и не пить, потому что у тебя нет такой жажды, можно мыть руки и просто плескать ладонью по воде. Чудесный звук – звук льющейся воды. Я открыла глаза и поняла, что все взаправду.

За окном шел дождь. Он барабанил по жестяному подоконнику, до него был метр, всего лишь метр: руку с арматурой протяни – достанешь.

То, что окно закрыто, меня уже не могло остановить. Я схватила кусок бетона, который долбанул меня по руке утром, прицелилась, кинула… И опять получила в нос. Кровь тут же брызнула вокруг на пол, на майку и даже, кажется, на верхнюю доску. От бессилия хотелось разреветься, но я была слишком занята. Кое-как приподнялась на локте, повернулась, полулегла, выбрав позицию поудобнее: что я, стекло не разобью?! Прицелилась, метнула…

Кусок бетона угодил точно в цель, стекло звякнуло, но устояло. А вот мой снаряд плюхнулся на пол наверху, шмякнувшись о твердое и осыпав меня бетонной крошкой. Спокойно, у меня есть арматура.

Еще одна перемена позы, мерзкая и болезненная (пока я спала, у меня опять затекло все на свете, включая уши). Выгнулась, высунула руку с арматурой, молясь об одном: не упустить! Если мой прут вырвется… Это же еще и оружие на случай нападения, я вцепилась в него как в спасительную соломинку – и от души шмякнула по стеклу.

Подлый осколочек отлетел прямо в меня. Я отшатнулась, опять шевельнула верхние доски, опять спровоцировала камнепад, но сносный: парочка новеньких снарядов прилетела сверху в мой бункер. А дырочка в стекле была до обидного мала. Я ударила арматурой еще – и поймала осколок в спину. Он влетел как нож в землю, и еще несколько длинных секунд я вертелась, пытаясь его достать.

…Пока не поняла, что занимаюсь ерундой. Даже если вода смилостивится и зальется сюда, в мой бункер – как я буду пить? Она же будет разбиваться на капли по дороге, даря мне только издевательские мелкие брызги. Думай. Дождь не бесконечен.

Я бросила один из своих камешков, отбила еще кусок стекла (не себе в лоб, и слава богу), дождь неумолимо хлестал за окном, и мне ничего не перепадало. Он падал по прямой. Ну почему не косой, а?! Да, вот такая я привереда. И дождик меня не устраивает: я, видите ли, хочу пить из косого. Бросила камень потяжелее, попала на подоконник. Тот пошатнулся. Кусок пластика на монтажной пене, такой замечательно пологий, а с изнанки так просто создан для того, чтобы служить водостоком… Я идиотка.

Вооружившись арматурой, я принялась сбивать-сковыривать подоконник, молясь только о том, чтобы дождь не прекратился. Мне повезло. Как же дуракам везет: то ли из-за обвала, то ли сам по себе и давно, подоконник держался на честном слове и уже ходил ходуном, мне надо было только изловчиться и отковырять его от остатков монтажной пены. Кажется, больше он ни на чем не держался.

Арматура натирала ладонь, но кого это волнует, когда цель близка? Я уселась, согнувшись в три погибели, и, упираясь прутом, выгоняла подоконник вверх. Если я перестараюсь и он улетит далеко… Чепуха, не улетит. Он длинный, я дотянусь.

Послышался грохот – не знала, что пластик может издавать такие звуки. Подоконник шумно шмякнулся на доски, заслонив мне свет, но он был рядом, я могла дотянуться, все остальное уже не так важно. Отложив арматуру, я дотянулась до подоконника… Теперь надо его установить горкой и перенаправить воду.

Дыру в стекле я сделала хорошую, конец подоконника легко высунулся на свободу – и на штаны мне полились первые струи.

Я изогнулась в три погибели и впилась губами в грязный кусок пластика, по которому бежала вода. Первые же глотки сделали меня счастливой, в этот момент я готова была всю жизнь так просидеть, попивая дождевую воду из окна, упираясь в подоконник, но я не могла перестать пить хоть на секунду, чтобы нормально перенаправить воду. Я была счастлива в этот момент, несмотря на мокрые штаны. Иногда человеку надо до обидного мало, потому что очень обидно, когда этого «мало» нет.

Напилась я, наверное, минут через пять. К тому моменту я уже сидела в луже, почти полностью мокрая. Я приподняла подоконник, чтобы мой конец стоял сверху на дощатом полу, и огляделась, прикидывая, куда бы перенаправить воду, чтобы меня тут не залило.

Я вспомнила, как вчера (вчера, господи, да я здесь уже почти сутки!) обещала себе, что если выберусь живой, каждый раз, выходя из дома, буду одеваться, как на Северный полюс, и брать с собой недельный запас еды и воды. Думаю, нужно добавить к списку бочку для дождевой воды. Такие стоят в частном секторе под водосточными трубами – очень важная вещь, очень мне бы сейчас пригодилась!

Я высунула нос, насколько позволяла щель в полу, и огляделась по сторонам. С подоконника лило мне в подпол, я сидела в луже и смотрела, куда перенаправить поток. Убрать подоконник до следующего дождя мне и в голову не пришло: эти сутки научили меня беречь и копить воду. Пусть она даже и на полу. Снаружи были все те же руины, бочки для воды мне, понятно, никто не припас. Вот есть неплохой огрызок алюминиевой трубы. Если его загнуть… Я высунула руку со своей верной арматурой и попыталась подпихнуть к себе кусок трубы. Первым делом на меня свалился огромный кусок бетона, не большой, но достаточно, чтобы врезать под дых. Несколько секунд я лежала скрючившись и пыталась вдохнуть. Потом сверху посыпалась крошка, и что-то большое угрожающе поехало в сторону.

Слабо соображая, что делаю, я перевернулась на четвереньки и выгнула спину, в надежде задержать это тяжелое. Движение наверху прекратилось, и я осторожно развернулась и выглянула. Мой огрызок трубы. Только он был не алюминиевый. Уже достаточно осмелев, я вытянула руку, потрогала, оцарапав палец (будет заражение крови, но как-то глупо сейчас об этом переживать), постучала пальцем, чтобы убедиться: труба из твердого металла, мне ее не загнуть.

– Я идиотка, – сказала я попрятавшимся крысам и полезла в мокрую сумку.

Эту косметичку мне купили очень давно, для детского лагеря, чтобы таскать в ней зубную щетку, мыло и все такое. Она была из плотного пластика – специально, чтобы можно было мочить и даже наливать воду. Я вытряхнула все барахло и не с первого раза, но натянула ее на конец подоконника.

Водопад с потолка прекратился. Дождевая вода набиралась в резервуар. Я чувствовала себя победителем. Победителем с полным желудком грязной воды.

* * *

Из-за кроссовки высунулась крыса, она тянула носом в мою сторону и быстро шевелила усиками. Я даже внимания не обратила: победители великодушны. А она пробежала вдоль моей ноги, остановилась у самой грязной лужи, которую я успела набрать во время своих инженерных экспериментов, и стала пить. Тоже не обращая на меня внимания.

– И у вас не было воды из-за этого завала?

Крыса подняла на меня буроватую морду, села и стала умываться. Мне показалось, она пожала плечами. А я подумала, что докатилась – с крысами разговариваю. И почему, интересно, за мной до сих пор никто не пришел?

17:30

Матери все нет. Никого нет, даже этой ПМ! Уже прошли все немыслимые часы предполагаемого дежурства, а матери все нет. Я начала волноваться серьезно: вдруг что-то случилось? Не помню, где-то я видела в кино про войну: шли по лесу двое, один попал в капкан, другой ушел за помощью, и его убили. Я как тот, в капкане: ждет и не знает… Но ведь родители-то должны нас искать! Все родители всей нашей компании знали, куда мы идем, они все давно должны нас искать. В голову стучался только один возможный ответ. Короткий и безжалостный: ПМ. Как пистолет.

17:45

Крысы приходили еще раза три: сперва одна, потом другая, побольше, потом обе сразу, и все разы – попить из моей лужи. Кажется, у них и правда нет другой воды. Дождь кончился, но солнце так и не выглянуло. Я сидела мокрая рядом с лужей и стучала зубами. Наверху стояла моя косметичка, доверху наполненная водой, но это меня слабо утешало. Холодно. От холода еще больше хочется есть.

В сотый раз я обшарила сумку, достала крошечный леденец. Маленькая зеленая конфетка в прозрачном фантике, такие лежат в офисах, банках и детских поликлиниках, и всегда почему-то в аквариуме. Как я сейчас. Я спрятала леденец обратно: мало ли, сколько я тут еще прокукую. О спасении как о чем-то скором уже не думалось. Я гнала мысль, что с матерью что-то случилось, но ничего другого в голову не шло. Я думала о том, как замерзну ночью. Надеюсь, будет не такой дубак и лужа подо мной не схватится ледышкой. Все-таки лето, м?

Из-за кроссовки опять высунулась крыса и деловито просеменила мимо моей ноги попить из лужи. Она вообще меня не боялась: я думала, она мне кивнет, типа «виделись». Я тоже решила попить, уже больше из жадности, чем от жажды. Высунула руку, потянула свою косметичку… Косметичка сдвинулась, вода плеснулась на руку, еще и еще, пока не донесла до меня простую мысль: я из нее не попью.

От воды она раздулась как жирный пузырь, я просто не протащу ее сквозь пролом в одну доску, не расплескав при этом себе на штаны. Нет уж, воду будем экономить. Я быстренько достала из сумки ручку, раскрутила, вытащила стержень. Изогнулась, чтобы подпереть доску лицом. Подперла. Приспособила ручку как трубочку и сделала несколько глотков. Вот так – я жутко умная, если создать мне нечеловеческие условия. Молнию косметички я закрыла – на случай если крысам не хватит лужи и они решат напиться из моей косметички. Говорят, они разносят чуму и желтуху…

Они еще пили, пока я возилась.

– Не смейте пить из моей косметички и плевать в нее! – Я старалась говорить строго, но им было все равно: они пили. – Если надо, я сделаю вам мисочки. А из косметички не пить! Я не хочу заболеть чумой раньше, чем меня сожрет ПМ или я сама сдохну с голоду. Договорились?

Одна крыса допила, быстро умылась и убежала. Другая, увидев, что осталась одна, глянула на меня удивленными глазами, типа «кто здесь?!», и удрала за первой смешными скачками. Я опять полезла в сумку. Там где-то завалялась фольга от конфеты. Конфетка бы пригодилась больше, но фольга тоже сойдет. Я аккуратно разделила ее надвое и сделала малюсенькие мисочки.

– Вот так. Будете пить как приличные люди.

Крысы, понятно, не среагировали.

Из выбитого окна дул ветер, пронизывая до костей. Зубы стучали, руки тряслись, а я все равно чувствовала себя крутой.

В том году по телику шло какое-то шоу про выживание. Мать, помешанная на здоровом образе жизни, мечтала оказаться среди участников и не пропускала ни одного выпуска. Даже на дежурстве пряталась в ординаторской и потихоньку включала телик. Так вот, я там запомнила одну – молодую, на пару лет старше меня нынешней. Когда все кончилось и их увозили с острова, где они много дней подряд сами добывали себе еду и пресную воду, ее спросили: «Как ты?» Она сказала: «Я устала, я голодная, я месяц не вылезу из кровати, а если вылезу – то только, чтобы дойти до холодильника, я вымотана, и я счастлива, что смогла». Вот это «счастлива, что смогла» я тогда почувствовала – всего-то стоило сделать крысиные мисочки. Хорошая вещь, че. Очень милые. Если выберусь живой, буду рассказывать всем, как делала крысиные мисочки. Все будут ржать надо мной, а мне не жалко. Я все сделала правильно, я крутая. И я замерзла.

И кому – всем?

Быстро, чтобы не передумать, я через голову стянула майку (ну хорошо, не быстро, у меня тут тесновато, руками не очень размахаешься, но я справилась), выжала ее в сторону, над крысиными мисочками. Они наполнились, одна опрокинулась, я ее поправила и опять выжала майку. Нацепила ее на свою верную арматуру и вытянула руку.

До оконной ручки было больше метра. Пришлось изогнуться, высунув плечо (доска выдержала). Несколько раз майка соскальзывала, приходилось ловить и начинать все сначала. Честно говоря, майка соскальзывала много раз. Я провозилась около часа, но все-таки повесила ее на оконную ручку рядом с выбитой дырой. На воздухе быстрее высохнет.

– Штаны, вы будете следующими!

Рука затекла. Я положила арматуру и стала растирать руку, пытаясь не столько утихомирить боль (я почти привыкла к этим иголочкам, хоть и говорят, что так не бывает), сколько добыть хоть немного тепла. Вроде получилось, но ветер из окна приносил новый холод, а лужа подо мной только помогала ему. Кажется, сегодня ночью я не усну.

00:00

Майка высохла. С десятого раза я ее достала, надела – и разревелась. Пол подо мной был все еще мокрый. Я надела сухую майку, чтобы лечь в лужу и замерзнуть еще больше. Прошлой ночью окно было целое, и я все равно мерзла. В эту – холод был невыносим.

Я ворочалась в своей луже, растирая руки-ноги, вылезла из мокрых джинсов и просто выкинула наружу, сил не было возиться с арматурой, вешая их на оконную ручку. Я подвывала вслух и, кажется, молилась.

На мои вопли вылезли крысы и сели на задние лапы, сложив передние на пузе.

– Скоро. Скоро у вас будет много мяса. Если ПМ не отберет, – сказала я им и взвыла уже в полный голос.

Ничего. Меня все равно никто не услышит. Разве что это… Я вдруг подумала, что если оно до сих пор до меня не добралось, значит, оно точно где-то снаружи. Не «может быть», а точно.

Крысы испугались вопля и скрылись в темноте. Тоже голодные. Только я их есть побрезгую, а они меня – нет. Если их всего две, арматурой я, конечно, отобьюсь, но если больше… Крысы опять вылезли и сели как раньше, выжидательно глядя на меня.

Я достала из заднего кармана помятый и уже подразмокший леденец, развернула (не с первого раза, руки тряслись) и положила в одну из крысиных мисочек. Черт их знает, что у них в голове, но если они решили напасть, то сегодня я еще могу откупиться. Вряд ли их кто-нибудь когда-нибудь кормил из мисок, но крысы проворно побежали за леденцом, большая цапнула его в зубы и умчалась в ночь, маленькая – за ней. Вот так и не верь в то, что они разумны.

Холодно. Без мокрых штанов было легче, я растирала окоченевшие ноги, не снимая кроссовок, ступни чудом оставались сухими, и я не желала их мочить в своей луже. Я думала, что никогда не усну – и все равно уснула.

08:00

Солнышко пригревало, а меня все еще трясло. Проснулась я от соприкосновения с жестким мехом: вертелась во сне и чуть не задавила крысу, пришедшую попить. Миски были пусты. Не открыв толком глаза, я высунула руку, расстегнула молнию на косметичке, набрала две миски (вообще-то это негигиенично, они их уже облизали вчера, когда я давала леденец), поставила в угол. Большая тут же побежала пить, маленькая несколько секунд сидела робко и смотрела, все так же сложив лапы на пузе, потом тоже рискнула. Я достала свою развинченную ручку, изогнулась и сделала несколько больших глотков. Кажется, только тогда я проснулась.

В глаза бил солнечный свет. Улица такая близкая, а будешь орать – не доорешься.

– Вы можете улепетывать отсюда на все четыре стороны, – сказала я крысам. – Завидую. Может, вам ошейники с записками смастерить? Ну как записка в бутылке от потерпевших кораблекрушение? Правда, зная людей, они вас сначала грохнут, а уж потом прочтут, если не побрезгуют трогать руками.

Кажется, кто-то сходит с ума. И это не крысы. Большая напилась и быстренько свалила в темноту. Маленькая оставила миску, прыгнула мне на ногу и, не успела я возразить, шустро по ней взобралась, цепляясь коготками, подтянулась на доске и выскочила наружу.

– Я и говорю: лети на все четыре стороны…

С пола она запрыгнула на окно – не знала, что они так умеют. Дальше еще круче: вылезла через разбитое стекло и сиганула на улицу. Первый этаж… Да какой первый – полуподвал, считай. Ничего ей не будет, кроме моей лютой зависти.

О спасении я уже старалась не думать, в голове толкались вопросы: где все и где это? Я гнала их, потому что ни одна из моих догадок оптимизма не прибавляла. Я вытащила руку, пощупала джинсы – почти уже высохли на солнышке, перевернула их, чтобы солнышко припекло с другой стороны, и стала уже привычно растирать отогревающиеся ноги. Земля подо мной так и не высохла, лужи уже не было, но земля все равно была влажной. Я отодвинулась, чтобы солнечный луч ее прогрел, и тут уж либо я, либо моя постель – приходилось выбирать. Сняла майку, тоже выкинула на просушку и отползла в темноту.

13:04

Вернулась Маленькая. Она просто сиганула на меня с окна, я успела задремать и чуть не завопила. Тогда бы я спугнула ее, а это нельзя: у нее в зубах был бумажный пакет из какой-то забегаловки. От него так пахло, что я готова была убить крысу.

Я вцепилась в свободный конец пакета и дернула на себя. Крыса, не ожидая такой подлянки, повисла, вцепившись зубами в другой конец.

– Дай это мне, животное! Я тебя поила.

Крыса негодующе запищала, и я сообразила, что сейчас на вопли прибежит Большая. Вдвоем они меня, конечно, не одолеют, но покусают точно. Умирать от чумы я по-прежнему не хотела, быстро разорвала пакет и вцепилась зубами в чей-то недоеденный гамбургер, бросив в Маленькую кусочком котлеты:

– Не говори, что я жадина.

Маленькая подхватила котлету и умчалась в темноту, должно быть, ябедничать Большой.

Желудок радостно заурчал. Ничего вкуснее я в жизни не ела, чем надкусанный гамбургер, притащенный крысой с помойки. Я проглотила его за несколько секунд, а потом долго и со вкусом запивала через ручку-соломинку, запоздало задумавшись, что я буду пить, если в ближайшую неделю не будет дождя. А если две? В пакете оставалось еще два ломтика картошки фри, я великодушно рассовала их в крысиные мисочки. Гамбургер тяжело лежал в желудке, я даже сразу согрелась и глупо подумала, что везде можно жить.

Пожалуй, об этом эпизоде я никому никогда не расскажу. Спросят: «Что ела?» – скажу: «Ничего», и мне поверят. Без еды можно прожить какое-то нереальное время, больше месяца, что ли, и если меня найдут хоть днем раньше – мне поверят. Вместе с сытостью накатил стыд: вот уж не знаю, что противнее – то, что гамбургер был надкусанный неизвестно кем, или то, что я отобрала его у крысы. Как быстро можно потерять человеческий облик, если тебя никто не видит!

И не ищет.

18:00

Крысы пришли, молча забрали свои картофельные ломтики из мисок и удалились. Обиделись. Дура, знаю. Зато крысы умеют хранить секреты.

Мои джинсы и майка высохли, пол тоже, я оделась и лежала почти счастливая. Желудок опять сжимался и урчал, но я знала, что он врет: мы сегодня уже ели. Что будет завтра, в нашем положении глупо задумываться.

18:07

За окном послышался лай. Я вскочила и опять чуть не устроила обвал, врезавшись головой в доску. На меня посыпался мелкий мусор, пара крупных кусков бетона с кулак величиной рухнули на ноги. Я отползла так, чтобы видеть в щелку происходящее за окном. Собаки. Те самые, одичавшие, которых я прикармливала раньше: не знала, что они здесь так и живут. В стае я насчитала штук пять, они суетились, то и дело меняясь местами, потом повернулись ко мне мордами, сгрудились кучей под окном и начали облаивать… Меня?! Неужели чуют?! А если чуют, то что сделают?

– Достаньте сперва! – крикнула я, и на секунду лай оборвался.

Собаки насторожили уши и завертели головами: кто здесь? Через пару секунд самый большой пригнул голову к земле, зарычал, и вся свора ответила заливистым лаем. Он смотрел прямо на меня. Если бы я не была завалена под обломками… Это собаки, они могут слышать запахи. И пришли узнать, кто такой окопался на их законной территории. Были бы поумнее – метнулись бы в город, привели кого мне на помощь… В фильмах про войну герои частенько присылали в штаб собак с записками под ошейником. Только ошейников на этих нет. Да и подсунуть туда записку…

«А что ты теряешь? – шепнул внутренний голос. – Ну откусит тебе палец, ну за руку цапнет – больше же ничего не достанет. А всунутую записку, может, кто-нибудь и рискнет взять. Только ошейников нет, так что забудь». Я попыталась забыть. Собаки смотрели прямо на меня и лаяли. Ну что они лают – сделали бы что-нибудь! Залезли бы, разгребли руины, пригнав экскаватор… Я подумала, что их лай мог бы привлечь чье-нибудь внимание, если бы в эту часть города хоть кто-то иногда ходил. Ничего. Я выживу.

– Слышьте, вы! Сегодня не приемный день! Когда меня найдут, тогда и приходите!

Собаки опять смолкли и смешно завертели головами. То, что они меня не видят, понятно – я сама себя не очень-то вижу в этом полумраке, но если слышат запах и облаивают – то чего удивляться? Это собаки. Они, как и люди, бывают глупые.

Я нашарила осколок бетона и запустила в окно. Раздался звон, на меня упала пара больших осколков. Один распахал мне штанину, на джинсовой борозде сразу выступили бусины крови. Не хотела я расширять пробой в окне, не хотела царапин и рваных штанов. Я целилась в дыру… Придется еще потренироваться. Собаки недалеко попятились и примолкли. Я запустила второй кусок бетона, в этот раз очень удачно: он угодил самому большому псу в грудь, тот взвизгнул, отпрянул и с лаем стал пятиться. Остальные за ним.

– Сказала, позже приходите! – Я запустила последний камень в никуда, но его хватило, чтобы стая развернулась и драпанула прочь. Отчего-то хотелось улюлюкать им вслед, как мальчишки в старых фильмах, и я от души проулюлюкала под ошалевшими взглядами крыс, вылезших посмотреть, что происходит.

– Пищевые конкуренты, – объяснила я Большой. – Они тоже хотят меня сожрать, когда помру. Или раньше.

Я лежала на полу и тяжело дышала. Все-таки лежачий образ жизни быстро сказывается. Давно, еще мелкой, я подсмотрела у матери какой-то фильм, там пленных держали в клетках в положении лежа. Этакая крышка из решетки, вмонтированная в пол: войти можно только ползком, выйти тоже, внутри – только лежать. Я спросила, зачем это, мать сказала: «Чтобы не убежал». Даже выбравшись из такой клетки, на ноги сразу не встанешь, если ты провел там достаточно времени. Удрать сможешь только ползком, а это непросто: и не побежишь, и не убежишь… Я всего лишь пошвыряла камешки, а у меня уже отдышка. Но дело не в этом. Под разбитым окном тоже кто-то тяжело дышал. Я сперва подумала, что мне кажется, задержала дыхание – и тогда расслышала точно: снаружи кто-то был!

– Эй, кто там?

Тишина.

– Эй, меня завалило! Было бы просто здорово, если бы вы сбегали за экскаватором! Ну или за кем-нибудь еще…

Тишина.

– Ну кто там?! Если выживу – найду и убью.

Этот под окном задышал еще тяжелее, а потом заскулил. Собака! Похоже, до конца жизни мне придется разговаривать только с животными. Если скулит – значит, не опасна. Ранена, может быть? Я вроде попала только в одну…

До меня сразу дошло, на кого лаяла стая. Этот, скулящий, с самого начала был под окном. Поэтому и казалось, что смотрят все на меня – но это не так. Все-таки собаки, как люди, – бывают глупые.

– Песик-песик, – я посвистела. – Лезь сюда, покажись.

За окном послышалась возня и пыхтение. Маленькие коготки шаркнули по стене, но ничего не произошло. Господи, да сюда крыса может забраться! А эта собака… Что там за микроб вообще?

– Пе-сик! Давай, иди сюда, тут страшно и холодно и еще крысы…

Черт! Надеюсь это не карманный терьер-крысолов, а то мои, пожалуй, обидятся. Хотя все говорило в пользу того, что собачка о-очень маленькая. Еще несколько секунд я слышала шарканье когтями по стене и разочарованное поскуливание, и наконец в окне показалась косматая голова. Маленькая, как я и думала. Острый нос, кудрявая шерсть закрывает полморды. Собачка торчала между рамами и осматривала руины. Ну да, меня-то она не видит.

– Я здесь!

Собачка повернулась на голос, радостно спрыгнула на пол и сунула нос в щелку в полу. Сразу стало темно.

Крысы всего этого не видели: они сидели в ногах и наблюдали, чего это я разоралась. Но как только собачий нос заслонил свет, тут же драпанули в темноту.

– Дуры, это пуделек, он вас не съест. Наверное. Поверьте, могло быть хуже.

Пуделек танцевал вокруг дыры в полу, не вынимая любопытного носа, но пролезть целиком не пытался. А мне и не надо. Главное – на нем был ошейник.

На ощупь я достала блокнот, не знаю, как в темноте накалякала: «Я под руинами старого театра, помогите! Ленка», сложила записку полоской. Оставался пустяк: просунуть ее собаке под ошейник. Я протянула руку, и пуделек тут же отпрянул. Боится, не совсем, значит, дурак.

– Песик, не бойся, иди сюда. Ты хороший, ты меня спасешь.

Руку с запиской я держала снаружи, стараясь не шевелить ею. Он только осторожно подошел понюхать, что ему такое протягивают эти подземные жители, как я сцапала его за ошейник другой рукой и под оглушительный скулеж просунула записку и сказала:

– Все, не ори. Иди домой.

Песик попятился, отряхнулся, и я тут же выгнулась посмотреть, не вытряхнул ли он записку. Не вытряхнул. Отошел на безопасное расстояние и сел.

– Ну чего ты? Давай домой.

Пуделек потянул носом в мою сторону, тявкнул и сел на задние лапы. Выпрашивает что-нибудь вкусное (иначе зачем его позвали?).

– Наивная диванная собачка! Я бы уже дня два сидела в такой позе, если бы это могло помочь. Дуй домой, спаси меня. Хозяйка как увидит, что ты нашелся, так на радостях скормит тебе полхолодильника. Ты ведь этого хочешь?

Пуделек заинтересованно наклонил голову, покрутился и лег, свернувшись клубочком и уставившись на меня глазками-бусинками.

– Домой, идиот! – Я долбанула снизу по доске, и на голову посыпался мелкий мусор и пару камешков.

Пуделек подскочил и попятился.

– Домой!

Большая крыса выглянула из-за моей кроссовки и заинтересованно пошевелила усами.

– Этот идиот не хочет уходить, – объяснила я. – Он свободен как ветер, у него есть дом, а он уходить не хочет.

Я поискала палочку, чтобы бросить ему: многие собаки не торопятся ее возвращать, и если этот из той же породы… Палочки не нашлось, зато был маленький осколок бетона, который вполне сошел бы за мячик.

– Песик! – я высунула руку с камешком. – Смотри, что тут есть! – Пуделек вскочил на ноги и завилял хвостом. – Знаешь мячик? Хочешь играть? Лови! – Я запульнула камешек в разбитое окно. Больше всего боялась попасть в стекло – тогда мы все порежемся, а этот еще и испугается и застрянет с нами надолго. Но я попала. Камешек лихо вылетел на улицу, и пуделек, чуть посомневавшись, выскочил за ним.

– И не возвращайся! – глупо крикнула я ему вслед.

Большая вскарабкалась по моей штанине (я уже начинаю к этому привыкать) и высунула морду наружу.

– Ты куда, животное? Хочешь посмотреть, где живут тупые собаки?

Я почему-то была зла на пуделька. Он может меня спасти, но все равно бесит. Это от голода.

Большая выбралась наружу и тоже вылезла в окно.

– Скажи ему, чтобы без помощи не приходил! – крикнула я Большой. И кто здесь дурак?

Маленькая спряталась в темноте, едва я повернула голову. Опять тихо. Не знаю, что меня здесь вымораживает больше: голод, холод, неподвижность или эта тишина. Вру, конечно. Тишина так, фоновая музыка. Всех бесят композиции, под которые с ними случилось что-то плохое. Музыка рождает воспоминания, с которыми она у тебя связана. И у меня эта музыка – тишина.

Чтобы не затечь совсем, я стала делать зарядку, насколько это возможно в моем положении. Одновременно я представляла, как этот дурной пуделек вылезает из окна, бежит по старой части прямо домой… Не бежит. Во-первых, это в кино умненький Бетховен видит цель, знает место, нигде не останавливается. В жизни этот кусок меха остановится у каждого кустика, каждого столбика, погонится за кошкой и пойдет вообще в другую сторону, не домой, не ко мне, а так, гулять. Меня утешало только то, что он домашний, его будут искать. Возможно, уже сейчас хозяйка вешает объявление с красивой фоточкой (два часа, потраченных на выбор фоточки, я не буду считать: надеюсь, она этим занималась, пока я приманивала пуделька), вешает такая, хлопает валерьянки, пересекается с парочкой подруг, и они расходятся искать собаку.

Сначала она обойдет ближайшие дворы (не знаю, где этот живет, но точно не здесь) – значит, первые два-три часа полностью без шансов. Потом заплачет и пойдет домой, потому что устала. Всю ночь будет ворочаться и жалеть: себя, собаку и детей в Африке, утром пойдет на работу или в школу и только к вечеру соберется на поиски опять. Объявление к тому времени прочтут и ей доложат, что собаку видели… Где? Точно не здесь – здесь никого нет, кроме нас с крысами. Вот туда они и пойдут, где ее в последний раз видели. Где будет в этот момент сама собака, неизвестно даже ей самой, так что гадать бессмысленно, на каком этапе он найдется, и найдется ли вообще. Я могу только надеяться на сознательность пуделька и поисковой группы: может быть, в поисках они и забредут сюда, в старый город, и наткнутся на меня. В любом случае ждать спасения сегодня бессмысленно.

Август

Я проснулась от теплого солнечного луча на физиономии и оглушительного треска над ухом. Большая приперла закрытый пластиковый контейнер с чьим-то недоеденным салатом и пыталась вскрыть его рядом с моей спящей физиономией, как бы намекая, что за помощь мне тоже причитается. Я вскрыла, не разлепив толком глаза, Большая тут же сцапала огрызок хлеба, перемазанного салатом, и смоталась в ноги. Спасибо за завтрак.

Салат уже подкисал, но выбирать не приходилось. Пока я ела, подумала, что контейнер полезная в хозяйстве штука, я его сохраню, только надо отмыть, а вода почти кончилась. В косметичке плескалось на донышке, я честно поделила эту воду между собой и крысами. Здравствуй, новый день.

Солнышко грело, земляной пол попахивал мочой, задохнусь я здесь. С голоду помереть не дадут крысы, от жажды – дожди. Остается либо замерзнуть, либо задохнуться собственным сероводородом. Читала однажды про монаха, который питался одной фасолью, а келью проветривать не любил. Некрасивая смерть, хотя смешная.

За минувшие сутки успел наступить август. Я точно знаю – у меня тут достаточно времени, чтобы считать дни. О спасении я запрещала себе думать, потому что если думать, возникает только один вопрос: что случилось? Уже все должны стоять на ушах, весь город должен искать меня, а тут тишина и покой. Породистые собаки шастают без присмотра. Пуделек этот… У меня была только одна догадка, короткая, как пистолет, и называлась так же.

…Хотя конкретно про пуделька, я думаю, он просто не смог дойти домой. До меня только сейчас дошло: там же эти, одичавшая стая. Сама же их прогнала. А на пути обратно они его и сожрали. Теперь я еще и убийца. Совесть не мучила ни минуты. Меня бы кто пожалел.

Маленькая вылезла из-за кроссовки и деловито подергала зубами мою штанину. Я оторвала еще кусок ткани от дыры на коленке и бросила ей. Маленькая его сцапала и убежала. Точно строит гнездо.

Я закашлялась, и горло ободрало как теркой. Начинаю простужаться. Это ожидаемо. Я мерзла несколько ночей – и вот результат. Интересно, можно перенести пневмонию лежа на земляном полу почти без еды и воды? Вот и проверим. Хотелось плакать, но слез не осталось.

Я взяла кусок бетона, написала с обеих сторон блеском для губ, чтобы далеко было видно: «Помогите, я внутри», и выкинула в окно. Стекло даже не задела – вот что значит тренировки. Все зря. Если бы рядом хоть кто-то прошел, я бы заметила и стала бы орать, и никаких камешков не понадобилось бы. Но должна же я хоть что-то делать!

Новый приступ кашля, от которого внутри все выворачивает наизнанку. Лишь бы не до рвоты, тут и так грязно. Горло ободрало, а воды нет. Скорее бы пошел дождь. Небо было до обидного ясным.

* * *

Большая приперла бумажный пакет из-под фастфуда. Она отдала его мне, почти не сопротивляясь, хотя легко могла порвать или прогрызть. В пакете оказался только недопитый стаканчик с колой да два ломтика картошки фри. Картошку я аккуратно разложила по крысиным мискам, а колу трогать не стала. От сахара еще больше хочется пить, мне пока нельзя. Бумажный пакет отобрала Маленькая для своего гнезда – ну и ладно, я пока не придумала, как можно его использовать. Вывешивать наружу плакаты точно бесполезно. Можно позже поднакопить таких пакетов и завернуться: говорят, бумага хорошо держит тепло. Но один-то пускай забирает. Все-таки они обо мне заботятся.

Все еще август

В лицо бил свет электрической лампы. Какой чудесный вид! Я готова была вскочить и плясать, но не могла.

– Как она? – спросил знакомый голос: мать!

Ура! Все хорошо, я не могу поверить: меня все-таки нашли!

– Обезвоживание, переохлаждение, отравление, истощение, но в целом прогноз благоприятный, – ответил другой голос, и я хотела завопить «Ура!», но только открыла рот в беззвучном шипении.

– Значит, она поправится?

– Прогноз благоприятный.

Перед глазами по-прежнему все плыло. Я видела только электрический свет наверху и слышала странный шум: наверное, приборы у них такие.

Мать наклонилась надо мной:

– Ты как?

– Холодно.

Меня трясло. Мать сунула мне в руку стакан с трубочкой и велела пить. Тысяча секунд прошло, прежде чем я сумела приподняться и начать пить. Но первые же глотки воды искупили все. Мне стало легче.

– Доктор сказал, ты выздоровеешь.

– Я уже.

Да, я соврала, мне было еще паршиво – холодно, болело горло, – но я была среди людей, и все это было ерундой, я уже не сомневалась, что выживу.

– Почему ты так долго не приходила?

– Вызвали на вторые сутки. А потом авария на шоссе, вызвали на подмогу вторую бригаду, третьи сутки прошли, четвертые…

– Тяжелая авария?

– Да нелегкая. Ты-то как?

Я хотела ей рассказать про эти жуткие дни с крысами, но из горла опять вырывался только хриплый свист. Мать протянула мне трубочку, я попила еще, но говорить уже расхотелось. Горло болело, и меня трясло.

– Холодно.

– Знаю. Так надо. Терпи.

Терпеть я не хотела. В ногах валялась тонюсенькая простыня, я завернулась в нее, но стало, кажется, хуже. Мать покачала головой:

– Отдыхай. Это сейчас самое важное.

– Я много дней отдыхала.

И меня накрыла темнота. Я по-прежнему слышала шум какого-то прибора, журчание воды, вставала попить на ощупь, все не могла напиться. Крысы приходили меня навестить. Их даже пускали в больницу. Они были смешные в наброшенных на плечи маленьких халатиках. Я не могла согреться, меня все время трясло. Часто приподнималась попить, потому что горло еще раздирал кашель. Есть мне не давали, но почему-то и не хотелось, я больше мерзла, а на голод было плевать.

Соседки у меня не было, может, оно и хорошо, я сейчас паршивый собеседник. Я смотрела на лампочку в потолке днем, на темноту ночью, я жутко мерзла, но мне потихоньку становилось легче. Мать почти не заходила, но я знала, что она где-то рядом, она же здесь работает. Я переживала, что совсем не слышу стука каблуков по коридору и этой обычной больничной суеты. Похоже, меня поместили в какую-то очень отдаленную палату, чтобы не пугать народ. Я даже не слышала разговоров, кроме тех, что обращены именно ко мне. Частенько заходил врач и спрашивал:

– Все еще плохо?

– Ага.

– Плохо. Но в целом прогноз благоприятный.

Этот глупый разговор повторялся изо дня в день, я начала подозревать, что у него не все дома, у этого врача. Я все время просила его принести одеяло, но он как будто не слышал. Зато давал мне пить сколько угодно, и я утешала себя, что так точно приду в себя. Я пыталась считать дни, но быстро сбилась: иногда мне казалось, что прошла уже вечность, и когда гасили свет, я понимала: прошел только один день. Иногда мне казалось, что его гасят в середине дня, а иногда – что раз в несколько дней, я понимала, что так не должно быть, но мое дело было выздоравливать, а какое там число, потом посмотрю.

Однажды мать принесла мне ноутбук. Я зашла в соцсети и долго тупила на список сообщений. Последние из прошлой жизни, которая была до того, как все это случилось. Маринка звала на выставку, мальчишки обещали быть, господи, это было в начале лета! Я долго тыкала в клавиатуру, промазывая неуклюжими пальцами мимо нужных букв, чтобы написать три слова – «я в больнице», но ничего не получалось. «Я боль» – ладно, но там были «Я Хорь», «Я хворь» и даже «Я Богиня». Не помню, написала я в итоге хоть что-нибудь или нет. Ноутбук быстро отобрали, и я опять смотрела в потолок.

Потом пришел врач. Он долго осматривал меня, прислоняя холодный стетоскоп, велел покашлять, посмотреть туда-сюда, а потом спросил:

– Ты жить-то хочешь?

– Хочу.

– Значит, пора выписываться. – Он опрокинул мою кровать, и я полетела на пол.

* * *

Открыв глаза, я несколько длинных минут не могла понять, где я. Я вертелась, осматривала все, словно узнавая заново, опрокинула стакан из-под колы, даже ущипнула себя и покашляла. А потом разревелась. Воды во мне скопилась, наверное, тонна за время болезни, и я от души поливала свой земляной пол. Я здесь. Я все еще здесь, мне все приснилось или привиделось в бреду – кажется, я и правда успела поболеть.

Кашель был уже так себе, я выдернула из колы соломинку и приподнялась попить из косметички. Вода была. Значит, прошел дождь. Значит, в бреду я так и вставала пить, а мозг рисовал мне утешительные картины. Поэтому там были крысы.

Еще хлюпая носом, я наполнила крысиные миски водой и посвистела:

– Вы-то хоть здесь? Выжили без меня? – Глупый вопрос, они же могут выходить. Это я бы без них не выжила.

Большая сразу высунулась из-за кроссовки, а Маленькая медлила. Откуда-то из темноты послышалась возня, потом писк, а потом возникла Маленькая, стряхивая с себя на ходу прицепившегося розоватого детеныша. Долго же я болела!

Август или уже сентябрь?

Большая работает за двоих: таскает пакеты и пластиковые контейнеры с едой, днем и ночью. Я не спорю, открываю все, что она принесет, не забывая забирать свою долю. Я знаю, что это пройдет, как только мелкие подрастут, а мне нужно много есть, чтобы набраться сил и выбраться отсюда. Эта Большая (думаю, все-таки Большой) даже не боится будить меня среди ночи, если несет что-нибудь вкусненькое. Лезет носом в ухо и щекочет усами. Кажется, я всю жизнь буду просыпаться от этого. Вздрагиваю. Каждый раз.

Зато ночи стали теплее, это странно, но я рада, что больше не мерзну. Пластиковыми контейнерами, которых уже скопилось порядочно, я заставила все пространство под моим чудо-водопроводом, так что теперь у нас много запасов воды и ничего не протекает на пол. Может, поэтому я и не мерзну.

Маленькая не высовывается. Раз показалась, когда я проснулась после болезни, и теперь все. Я слышу только тоненький писк и возню где-то за кроссовками, так и догадываюсь, что она там. Сколько я проболела и где все, я себя не спрашиваю. Я набираюсь сил и думаю, как буду выбираться. Всегда есть выход: пока есть мой пролом с доску толщиной. Всегда есть выход.

* * *

Большой разбудил меня в тот самый ранний час, когда солнце еще только выглянуло и за окном орали птицы, как будто хотели наораться впрок на длинный день. Он припер очередной пластиковый контейнер (в этот раз с остатками торта), и ему требовалась помощь, чтобы открыть. Я не глядя цапнула коробку, открыла, быстрым отработанным движением отщипнула кусочек, пока этот не вцепился зубами и не испортил мне всю гигиену. Сунула в рот и позволила Большому утащить остатки.

Я еще жевала, когда за окном послышалась возня.

– Кто там? – получилось «Хто шам?», но мне было как-то плевать на эти детали.

За окном брякнул камешек, что-то упало и кряхтя прошагало ко мне, шумно шаркая, расшвыривая мелкий мусор.

– Эй, я здесь! Под полом!

За окном притихли, как будто прислушивались. Что ж, ради гостя можно и повторить:

– Я здесь, в старом театре, под полом. Меня тут завалило много дней назад, у вас, случайно, экскаватора с собой нет?

Шаги прошаркали к самому окну, я увидела старуху. На ней был старушечий платок, засаленный пуховик (август! или уже сентябрь?), в руках авоська. Я высунула руку из щели между досками и помахала:

– Я здесь!

Старуха заинтересованно вытянула шею, близоруко прищурилась, разглядывая, что там шевелится во мраке, и наконец подала голос:

– Кто?

Чувствую, разговор у нас будет долгий.

– Меня зовут Лена, я учусь в одиннадцатом классе и меня тут немножко завалило, пару недель назад. Не могли бы вы…

– Чем? Чем тебя завалило?

Если благодаря ей я окажусь на свободе – все прощу, обещаю.

– Стены обвалились, я провалилась под пол и не могу выбраться.

– Почему?

А-а-а! Дайте мне ружье!

– Потому что кругом бетон и камни, которые я не могу сдвинуть. Я застряла.

– Ах, ты застряла! Ну так вылезай потихоньку, я покараулю, чтобы никто не увидел. Охота вам по развалинам лазить! Я вот тоже девчонкой – по стройкам, по заброшенным гаражам: интересно же! С крыши барака прыгала с зонтиком. Два зонтика сломала и руку. А однажды на стройке заманила пьяницу в ванну с бетонным раствором…

Если бы потолок надо мной не грозил обвалиться каждую секунду, я бы побилась об него головой. Знаю, что не поможет, но это полезнее, чем пустые разговоры с моей новой собеседницей. Большой сидел у моего уха, лопал торт и только изредка заинтересованно потягивал носом вверх – туда, где стояла старуха. Спокойно, я образец терпения! Я просидела здесь достаточно долго, чтобы добиться помощи даже от такой… К тому же у меня бесценный опыт общения с бабой Зоей.

– Караулить как раз не надо. – Я сделала самый милый голос, на какой была способна. – Наоборот. Позовите мою маму. Она волнуется. Она живет…

– Конечно волнуется, мне тогда знаешь как всыпали! Сидеть не могла, наверное, месяц. Когда тот пьяница явился к моим родителям, волоча забетоненные штаны…

– Да-да, я поняла. Позовите мою маму, пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста. Тут холодно и крысы.

Большой глянул на меня через плечо: наверное, я совсем сбрендила, но в его взгляде виделась обида.

– Крысы! Ой! Спасу от них нет. У меня тоже завелись, всю ночь колобродят: грызут, шумят, спать не дают. Я пришла в аптеку, говорю: мне бы яду. А они смеются: не продаем, говорят, теперь нельзя. А этих морильщиков вызывать дорого…

– У меня есть двести рублей – но только если вы позовете мою маму. Или еще кого-нибудь… Идет?

Бабулька притихла, должно быть пытаясь осознать услышанное. Молчала, наверное, минуту, я забеспокоилась, не умерла ли она там, но грязная фигура за окном твердо стояла на ногах.

– Кого позвать-то? – переспросила она.

«Того, блин, кто соображает быстрее!» Но вслух я, конечно, сказала другое:

– Кого угодно. Выйдете в город, поймайте за рукав первого попавшегося, а лучше машину, и скажите, что в старом театре завалило девочку, она жива и нужна помощь.

Опять пауза. Эта бабка вгонит меня в гроб.

– Кого-кого позвать?

Я стукнула кулаком по земляному полу, и Большой смешно подпрыгнул рядом со мной. Ему объяснить было бы проще, но он не мог никого привести на помощь, вот в чем штука. Насчет бабки у меня тоже были большие сомнения, я бы на месте кого угодно просто не поверила бы ей…

– Придумала! Идите в школу. И скажите бабе Зое, что Ленка из одиннадцатого в старом театре под обвалом. Ей нужна помощь. В школу идите. Школу знаете?

– Знаю, конечно! Только что тебе там нужно, ты же небось и выбраться-то не сможешь из-под этих руин!

Я вцепилась обеими руками себе в волосы и сильно потянула. Начинаю понимать значение выражения «рвать на себе волосы». Ужасно хотелось что-нибудь порвать или кого-нибудь убить. За что мне это?! За то, что пошла в театр и залезла там куда не надо. Серьезно? Люди совершают куда более серьезные проступки – и ничего: живут долгую счастливую жизнь. Кажется, я тоже ее проживу. Здесь.

– Что нам делать, Большой? Укуси ее – может, поумнеет?

– Что говоришь?

– Говорю: по ребятам соскучилась. Позовите кого-нибудь из школы.

– Дура, тебе сейчас не об этом думать надо! А как вылезти!

И тогда я разревелась. Громко, со всхлипами, едва удерживаясь от того, чтобы не высказать бабульке вслух все, что я о ней думаю. Большой подпрыгнул от неожиданности и деликатно ускакал куда-то в ноги.

– Ты чего там, ревешь? Не реви, я тебя спасу. Сейчас передохну и схожу в милицию. – Она завозилась за окном, усаживаясь на землю.

От маразма происходящего я разревелась еще сильнее.

* * *

Отдыхала она, наверное, до обеда. Я лежала и слышала ее храп, и мне становилось легче оттого, что я не одна. Было как-то спокойнее, хотя все равно бесило. Она может уйти в любой момент, может встать и спасти меня двумя короткими словами, пройдя пару сотен метров (хотя для старухи это, наверное, нелегко – но мне-то тут тоже нелегко!) – она может! А она спит. Больше всего я боялась, что она проснется и все забудет и мне придется начинать заново весь этот содержательный разговор – если она вообще станет меня слушать, а не сбежит. Спасение иногда обретает очень странные формы. Вот откуда она, спрашивается? У нас небольшой город, и бродяг толком нет. Хотя кто ее знает…

Проснулась она ближе к обеду, когда я сама уже задремала. Шумно завозилась под окном, раскидывая мелкий мусор, встала и заглянула ко мне сквозь выбитое стекло:

– Жива?

– Ага.

– Тогда я пошла в милицию. Если они меня задержат – тебе не поздоровится.

Что ж, она права. Бродягу они заметут только так и слушать не будут. Но опять вступать с ней в перебранку, объяснять, что надо идти в школу, – пустая трата времени, это я уже поняла. Идея с милицией была ее – похоже, только поэтому она вообще куда-то пошла. Если бы сама не придумала, так и сидела бы до сих пор под окном, рассказывая, как в детстве лазила по стройкам. Вот же везет мне на спасителей: то глупый пуделек, то эта… Но в моем положении привередничать не приходится.

Я лежала и калякала в блокноте, пока был свет, и не заметила, как уснула. Мне надо восстанавливать силы, чтобы выбраться отсюда.

Теперь точно сентябрь

Над городом гремела музыка, слышная даже мне. Дебильный детский хор пел дебильные детские песенки пятидесятилетней давности. Эту пластинку (еще пластинку, с ума сойти, я их только в школе и видела) запускает нам баба Зоя каждое первое сентября, громко, чтобы никто не проспал. Теперь я знаю, какое число.

Я ревела, свернувшись на полу, представляя себе, как наши идут в школу. Одиннадцатый класс у нас всего один, и теперь в нем осталось человек пять. Первоклашек больше. В том году одиннадцатый, когда вел их в школу с линейки, брал по две штуки в руки и возвращался еще пару раз за новой партией. В этом году, пожалуй, забегаются. Неужели никто не видит, что нас нет?! Неужели, никто не ищет? В этом есть какая-то чудовищная глупость, какой-то маразм. Судьба представлялась мне в виде той старухи, которая заглядывала недели две назад: ни мозгов, ни сил – один характер, и тот дурной.

Я ревела, а по мне ползали малыши Маленькой. У них уже открылись глаза, они с любопытством таращили на меня черные бусинки, шевелили усами и топорщили большие уши. Миляги. Когда я все-таки выберусь, буду хвастаться всем, что успела обзавестись семьей. Маленькая вот уже неделю вылезает по утрам из своего гнезда и уходит через окно на раздобытки вместе с Большим, смело оставляя на меня выводок. Я понаделала еще мисочек из того барахла, что нашлось у меня в сумке, и слежу, чтобы у малышей все время была вода. Своих мисок они не знают, пьют откуда попало, но подходят на зов и дают себя гладить.

Ноги болят и спина. Каждый день по часу, а то и больше (а что еще делать!) я делаю зарядку. Нелепые упражнения, которые сама же и придумала, после них мне становится легче: меньше затекают руки-ноги, и я чувствую, что, наверное, когда-нибудь смогу встать. Чем дольше лежу, тем хуже, это я усвоила. Но я верчусь, делаю отжимания (неглубокие, насколько позволяет высота потолка), «велосипед» на боку и вот это вот все. После зарядки мне легче.

Музыка играла, я представляла, как народ собирается на линейку, и ревела. Паша, когда был жив, каждое первое сентября приходил с веником георгинов. Его бабка их выращивает на даче. Над ним все ржали, особенно Кабан, но Пашу так просто не задеть. Кабан скажет:

«Ты опять с этим веником?»

А Паша:

«Это тебе в баню!»

А Кабан:

«Спасибо, у меня ванная есть».

А Паша:

«Я сказал, иди в баню!» – и погонится за Кабаном, размахивая букетом. Пару раз ударит, сломает пару цветов.

Потом Маринка отберет, скажет:

«Дурак, зачем цветы ломаешь?»

А Кабан:

«Это было не тебе, тогда бы он все сломал».

И тогда Маринка погонится с этим букетом за Кабаном.

Пока они носятся, Паша быстро метнется на дачу и нарежет новых цветов. Его дача в двухстах метрах от школы. В этом прелесть маленьких городов вроде нашего: до дачи можно дойти пешком.

Когда он вернется, первый букет уже будет валяться на земле по частям, Кабан будет стряхивать с себя лепестки, а директриса вещать про День знаний.

Только какой Паша, какой Кабан, какая Маринка?! Их нет. И меня нет.

Я услышала треск микрофона – значит, уже. Помехи были такие, что я не смогла разобрать слов – да чего их разбирать, каждый одиннадцатиклассник знает это наизусть. Новый учебный год, бе-бе-бе, поздравляю, ля-ля-ля, приятно видеть новые лица первоклашек и старые лица стариков…

Под окном кто-то завозился. Я подняла голову и увидела Бабку.

– Опа! Не ждала вас сегодня! Недели две ждала, а сегодня вот нет.

– Могу и уйти, – обиделась она. – Я думала, ты давно в школе.

– С чего бы? Вы ж хотели в милицию идти…

– Я и пошла. Только что оттуда.

– Я так и подумала. Вы про меня им сказали?

– А что ты натворила?

Я взвыла так, что малыши сорвались с места и попрятались за кроссовками.

– Я ЗАСТРЯЛА! СКАЖИТЕ ОБ ЭТОМ ХОТЬ КОМУ-НИБУДЬ!

– Чего орешь? Я им сказала, они обещали помочь.

Врет. Вот в тот момент я точно знала, что она врет. Зачем? Неужели это было так трудно – просто сказать, и все. Ей, конечно, могли не поверить. А могли просто не слушать, как она меня не слушает. Но ведь меня ищут, должны искать…

Голос у микрофона сменился на мужской: завуч вещал, как он рад видеть свежие лица первоклашек и несвежие старшеклашек. Я думала, что еще сказать Бабке, как ее заставить сделать элементарную, но так необходимую мне вещь.

– Я хочу в школу. Сходите к ним, пока все во дворе, скажите, что я скучаю и что застряла здесь.

– Я уж находилась.

– Ну пожалуйста!

– Не ной. Отдохну – схожу.

Тогда я опять разревелась. Тихо, она не слышала, но, должно быть, поняла наступившую тишину и истолковала по-своему:

– А я тебе кое-что принесла. Держи! – Она кинула в разбитое окно что-то огромное, оно накрыло мою щелку в полу целиком. Сразу наступила темнота и духота.

На секунду я решила, что она в меня выстрелила, поэтому так темно и душно, а не больно – так это от шока, я читала, не помню где. Когда я все-таки решилась потрогать потолок – там, где он был закрыт неведомым подарочком, – то нащупала мягкое и колючее. Вцепилась пальцами, потянула…

По доскам шаркнуло одеяло и почти целиком оказалось у меня на коленях. Старое, шерстяное, вонючее, как будто заворачивали роту солдат, но теплое. Я сразу почувствовала, что опять мерзну.

– Ничего не хочешь сказать?

– Вы умнее, чем я думала. Спасибо.

– Я ведь и обидеться могу.

– Обратно не отберете.

– Пожалуй.

– Сходите в школу, а?

– Зачем?

Я взвыла и завернулась в одеяло. Крысята осторожно высунули из-за кроссовок любопытные мордочки, потянули носами и почти синхронно выскочили на тепленькое. Я не ответила Бабке. Я закрыла глаза и слушала речь завуча.

Бабка кряхтя уселась под окном (я видела только макушку грязного платка) и через несколько минут захрапела. Я почувствовала себя путешественником во времени: может, и не было этих двух недель?

Сентябрь

Я осторожно изогнулась под дырой в полу и высунула нос. Тяжелые куски бетона (или из чего там строят театры?) лежали кучно и хрупко: казалось, чихнешь – рассыплются. Не рассыплются, я-то знаю, сколько они весят. Где-то там, под ними и еще под кучей мелкой крошки и мусора, лежали металлические трубы, которые и удерживали весь завал на дощатом полу, не давая ему провалиться мне на голову. Если я сломаю еще одну дощечку рядом с той, что уже выломана, я, пожалуй, и вылезу. Ну, при условии, что трубы удержат, что меня не завалит глыбами или кусочками поменьше, которым размер позволяет между этими трубами пройти. Что я теряю? Могу покалечиться. Убиться, наверное, тоже могу, хотя высоты тут с полметра, даже если на голову… Нет, на голову, пожалуй, убьюсь. Или нет.

Бабка в шаге от меня, на свободе, так вызывающе храпела, что выбора не оставалось. Это чушь, когда говорят, что выбор есть всегда. Выбор между умирать медленно или быстро или выжить, но пораниться – это не выбор. Выбора тут нет, потому что и так ясно, что я предпочту. Я все еще надеялась на Бабку, но я устала ждать и надеяться тоже устала. Я взяла свою верную арматуру (не сразу нашла в этом бардаке, разжилась я здесь барахлом, как будто уже пара лет прошло), выставила и аккуратно поддела дощечку.

Дощечка скрипела, но не сдавалась. Надо садануть по ней, чтобы хоть трещина получилась. И опять ловить на голову кучу мелкого мусора и довольно крупных осколков? Нет, тут надо осторожнее. Больше всего мне не хватало топора, но выбирать не приходилось. Я уперлась коленкой в дощечку, надавила изо всех сил, чтобы доска прогнулась, и врезала кулаком.

И взвыла. В моей норе особо не размахнешься, хоть я и старалась. Рука ударила как по бетону. Я завывала, разглядывая на свет из щели, как сочится кровь из ссадин. Ладно ссадины – по-моему, я сломала руку. Запястье болело так, будто по нему ударили.

А Бабка не проснулась. Вот так-то. Ори, убивайся – никто не придет. Я подвывала, упираясь коленкой в доску. Доска прогибалась – и ничего. На шум выскочила Маленькая, уселась у меня в ногах на задние лапы. Я думала, передние она сложит на груди или упрет в бока, такая у нее была возмущенная морда.

– Прости, дорогая, это не только твой дом, но и моя тюрьма. Прячь детей. Самое позднее через час у вас будет либо много мяса, либо одним нахлебником меньше.

Крысы – умнейшие существа. Я не думаю, что она меня поняла, я еще не совсем сбрендила. Скорее всего, рефлекторно среагировала на шум, колебания потолка и вот это вот все. В конце концов, она тоже пережила обвал, у нее есть опыт. На секунду Маленькая скрылась у меня в ногах, выскочила обратно с крысенком в зубах и поскакала по мне, царапаясь коготками, куда-то за голову.

– Умница. Я подожду.

И я ждала. Может, для кого-то крысы и одинаковые, но я прекрасно различала, кого конкретно в этот раз Маленькая несет в зубах. Да и на буро-грязно-серой шерсти бывают разные оттенки, и формы физиономий разные, и размеры…

Голубовато-серый с квадратной мордой – это Пупсик, он самый толстый в этом выводке, его Маленькая несла первым. Рыжеватая с острой мордой – это девочка, я ее еще никак не назвала, пусть родители думают. Черноватая с огромными глазами, тоже черными, конечно Эсмеральда. Песочный и гладенький, самый маленький в этой компании – Хома. Маленькая перетаскивала, я ждала. У нас тут договоренность. Что делать, если людям на нас наплевать. Вечно взъерошенный, но самый большой и наглый – Шрек, девочка с длинным хвостом, самая шустрая – Глиста (а что, а ничего, мы тут одни, могла бы и не так назвать), еще девочка, с большими ушами, – Дамба (ну, Дамбо все-таки мужского рода), крысенок со светлым носом, будто выбритым вокруг, – Лысый. Это все. Можно продолжать ломать доску.

Рука еще болела. Я уперлась в доску ступней, взяла арматуру и стала колотить со всей дури, прикрывая лицо свободной рукой, чтобы не получить в нос шальным камешком, как в прошлый раз. На голову посыпался мелкий мусор, шальной камешек не заставил себя ждать, но попал в подставленную руку, отлетел и обиженно укатился в темноту. Доска обнадеживающе затрещала, но все еще не сломалась. Я поднажала ногой, врезала еще… Тоненькая трещинка, с волосок, дала столько света, что мне заслепило глаза. Привыкла жить в полумраке. Доска переломилась и с силой выпрямила мою коленку, проваливаясь ко мне вместе с грудой камней. Они не должны быть слишком большими… к тому же нога защищена доской… Это как падать вместе со стулом: очень страшно и почти безопасно, потому что удар приходится на спинку. Больно и правда не было, но все-таки я по-быстрому откатилась ближе к окну, вжалась в стену и закрыла голову. Первая порция камней осыпалась быстро, а следующая соскальзывала по доске как по детской горке, медленно и со вкусом, у меня было время увидеть свою тюрьму в разрезе.

Трубы остались на месте, иначе фиг бы я выжила. Куча кусков бетона, размером с кулак, с кроссовку, с голову, лежала теперь рядом с моей ногой, а минуту назад – на ней. Большая плита опасно кренилась в мою сторону. Я только успела вжаться в стену, как она шумно съехала, рухнула на обломок доски, тот встал на ребро и впился мне в бок. Приехали. Теперь я еще и зажата.

Весь свет от выломанной доски (ну почти весь) перекрыл этот кусок бетона, стоящий на ребре. Если раньше у меня было хотя бы место для маневра, то теперь и его не осталось. Я лежала, размазавшись по фасадной стене, и едва не возила по бетону носом.

Первым порывом было все-таки попытаться вылезти, я еще не смирилась, что все было зря. Я уперлась ладонями в плиту, головой в доску, на которой стояло чудо моей инженерной мысли – вырванный подоконник, – выгнулась и… пожалела, что на макушке нет глаз. Мне показалось, что я могу вытащить голову – на какую-то секунду, пока по башке не царапнула доска и бетон. Но нет. Я растянулась в своей потесневшей тюрьме и стала думать. В таком положении я точно долго не протяну.

Для начала я выкинула все камни, какие смогла поднять. Маленькая вылезла мне на голову и ругалась на своем крысином. Я нарушила обещание: и не умерла, и не сбежала. А может, Маленькая выговаривала мне, как паршиво я прибираюсь в доме. По сути это оно и было: раскидывание камней ничего мне не даст, я просто не могу сдвинуть большую плиту и выдумываю всякое… Всякое, чтобы не думать, что дело безнадежное, что мне не спастись, что я опять проиграла. Все так. Даже просторнее не стало.

– Прости, что подвела, – сказала я Маленькой. – Твое гнездо вроде не пострадало. А мне теперь еще и тесно.

Каменная глыба холодила плечо. Я вытащила из-под себя притащенное Бабкой одеяло и завернулась. Все. Помру здесь.

А свет сквозь выломанную доску еще проникал, Бабка под окном еще храпела, я видела зеленые листья на дереве, и, наверное, из-за них я не могла поверить всерьез, что застряла.

Маленькая перебежала мне на живот и уставилась в лицо глазками-бусинками. Весь ее вид говорил: «Ты закончила танцевать и сходить с ума? Можно теперь перетащить детей в гнездо и жить дальше? Или ты еще что-то придумала?»

– Погоди, – говорю. – Дай смириться.

Маленькая развернулась и почесала ко мне в ноги, должно быть проверять, не пострадало ли гнездо. А я смотрела на дерево. И на эту плиту, заслонившую мне весь пролом. У правой руки по-прежнему лежала арматура. Решение было очевидным и очень глупым. У меня ни сил, ни места размахнуться, ни инструмента… Осколки поменьше лежали на большом – только руку протянуть. Если использовать мою арматуру как стамеску – прижать концом к этой глыбе и колотить по ней камнем поменьше, – то лет через пять мне, может быть, и удастся раздолбать большой камень на десяток маленьких… По морде я, конечно, получу, если у меня получится отколоть хоть кусочек, он прилетит мне в глаз, потому что больше некуда. Но у меня опять нет выбора.

Я взяла арматуру и сделала первое дурацкое открытие: она была слишком длинной. Если раньше я могла ею свободно размахнуться, то сейчас она годилась как прекрасная распорка между плитой и противоположной стеной. Места, куда можно ударить камнем, просто не оставалось. Я попробовала отползти головой вперед туда, куда Маленькая попрятала детей. Аккуратно, там тоже тесновато, одно неловкое движение… Я сделала сантиметров двадцать, этого должно хватить. Прислонила арматуру к ребру моего камня, стукнула другим. Мелкая крошка прилетела мне в глаз, и это была крошка того камня, которым я била. Что ж, это будут длинные пять лет. Но у меня все еще нет выбора.

* * *

Я пропустила момент, когда перестала слышать Бабкин храп и музыку с линейки, кстати, тоже. Глыбина крошилась очень медленно, но крошилась, и мне казалось, что я занимаюсь не ерундой. Внешне она почти не изменилась за то время, что я ее долбила: такая же обшарпанная глыба, с кучей мелких сколов, которые ни на что не способны повлиять. Только я знала, что вот эту крошечную бороздку внизу сделала я.

– Ты чего там творишь? – Бабка заглянула в окно.

– Чеканкой увлеклась.

Нет, чеканка это по металлу. По бетону что-то другое должно быть. Хотя какая разница? Бабке все равно.

– Я пойду прогуляюсь. Тебе принести что-нибудь?

Какая забота, я сейчас заплачу!

– Приведите. Кого. Нибудь.

– Да кого ж я тебе приведу-то?

Я устала с ней спорить. По-моему, она не в маразме, а просто вредничает. Ей нравится смотреть, как я мучаюсь.

– Тогда принесите мне телефон! – осенило меня. – Желательно заряженный.

– Милая, где ж я тебе такой возьму? Это ж не ружье!

– Тогда приведите кого-нибудь. Не обязательно с ружьем. Просто кого-нибудь.

– Да кого ж я тебе приведу-то?

Я долбанула по арматуре и не ответила. Бабка еще поворчала, что я ее игнорирую, пошуршала пакетами, собралась и ушла.

Я продолжала долбить плиту.

* * *

Вернулась она скоро, наверное после обеда. Солнце стояло высоко, и с меня уже сошло семь потов в буквальном смысле. Я лежала в луже и радовалась, что не холодно, и боялась, что ночью замерзну в этой луже. И еще я прикончила почти все запасы воды. Надо было хоть это у Бабки попросить. Как быстро мы забываем о насущном, когда думаем, что спасение близко.

Между тем мне удалось нарисовать на плите тоненькую бороздку, не с волосок, а с десять. Она огибала угол так, чтобы при ударе он сразу отломился. Я даже постучала по нему в глупой надежде, что этой бороздки хватит. Нет. Чтобы отколоть уголок, нужна борозда в три, в десять раз глубже… А потом еще уголок, и еще – пока не разобьется окончательно…

– Жива? – спросила Бабка.

– Нет.

– А я тебе воды принесла. Солнышко-то нынче какое! – Она просунула руку в выбитое окно и бросила на пол полуторалитровую бутылку воды. Тогда я отложила свою арматуру. Руки тряслись, и пальцы не очень-то слушались, пока я добывала сверху бутылку, пока пила, пока разливала крысам в мисочки, я залила всю себя и весь пол. Точно ночью замерзну.

Я плотнее закрутила бутылку и отпихнула подальше в ноги. Туда же пошло одеяло, пока почти сухое. Надо дать солнышку просушить землю вокруг себя, пока не ночь.

– Ты там очень занята?

– Да! – Я врала: после того как я опустила свою арматуру, поднять ее снова не было никаких сил. Надо передохнуть часик. А лучше до завтра. Я глянула на бетонную плиту: сколько в ней поместится этих «завтра», и доживу ли я? Нет.

– А я думала, мы с тобой почитаем…

– И песенку споем?

– А ты петь-то умеешь?

– Нет.

– А чего говоришь тогда?

Я замолчала и уставилась на дерево. Скоро уже наши из школы пойдут… Без меня. И всем плевать, и как будто так и надо, и…

– А что у вас почитать-то есть? Не газетка ли местная?

Теперь отмалчивалась Бабка. Она шуршала пакетами, шуршала бумагой, гремела мелким мусором – усаживалась и копалась в грязнющих пакетах. Я видела только макушку платка, он ходил из стороны в сторону, маяча как поплавок на воде. А потом в меня прилетела газета. Местная.

Я вцепилась в нее как терьер, забыв про онемевшие руки. В моей тесноте было особо не развернуться, даже газете, но кое-как я смогла. На первой полосе красовался огромный заголовок «С 1-м сентября!», потом фотка мелких с букетами, явно старая, текст…

«Сегодня школьники Н-ска празднуют День знаний. К новому учебному году школа отремонтирована, приглашены новые учителя, закуплены новые парты и кулер».

Что за бред! Я тут сижу – а у них кулер закуплен.

«Завуч Сергей Борисович надеется, что в этом году будет золотой выпуск: весь одиннадцатый класс уверенно идет на медали».

Ну да, там осталось-то пять человек. И я. Только они об этом не знают, потому что я теперь никуда не иду. Так, ладно, это про школу: может, они просто не хотят печатать плохих новостей в праздничной статье. Надо поискать дальше…

Я бегала глазами по заголовкам: «Строительство Дворца спорта приостановлено», «Новый магазин откроется в январе», «Скоро выборы», «Алоэ – домашний доктор».

Алоэ меня добило. Значит, что – в городе все в порядке?! Значит, театр не обвалился, меня никто не ищет, и даже эта тварь, эта ПМ, на которую я думала, не сожрала полгорода?! Не верю.

Бабка деликатно покашляла, а потом выдала:

– Ты что там, читать разучилась?

– К сожалению, нет. Где вы взяли эту чушь?

– В помойке, – с готовностью ответила Бабка. – Ты не сердись, почитай мне. Сама уже ничего не вижу.

– Вам повезло. – И конечно, я стала читать. И про первое сентября, и про новый магазин, и про строительство Дворца спорта… Мне хотелось все-таки найти в этом жизнерадостном маразме упоминание о себе или о матери, о ребятах – хоть намек на то, что такое происходит в городе, что меня никто не ищет. Но газета упрямо твердила: «У нас все хорошо. Это вас больше нет».

Про выборы Бабка читать не захотела, зато с удовольствием слушала про алоэ, а потом пустилась в длинный рассказ о том, как в детстве что-то там нахулиганила до ожогов и ссадин, и ее лечили этим самым алоэ. Я не слушала. Я снова и снова бегала глазами по строчкам, ища, за что зацепиться, хоть что-нибудь, не ответ, а намек, у меня тут слишком много накопилось вопросов, чтобы оставить все так… Нет. Магазин у них новый!

– И я ходила в школу с зеленой рукой, все смеялись… – закончила Бабка.

Я вдруг сообразила, что она выдала целый и вполне складный рассказ, где были завязка, кульминация, развязка – все как положено. Бабка, похоже, не в маразме, а прикидывается или что-то скрывает…

– Вы кто?!

Тишина за окном.

– Я спрашиваю: вы кто и почему не хотите позвать на помощь? Это же так просто тому, кто может ходить.

– Да ноги-то совсем не ходят…

– ВЫ КТО?

– Не ори, я не глухая. Живу я здесь.

– Где? Я вас раньше не видела.

– Так здесь вообще мало кто бывает. С тех пор как фабрику закрыли, все перебрались в новую часть города. А мне куда – некуда. Вот кукую одна. Ты вот появилась…

Мне стало все ясно и отчего-то стыдно. Значит, Бабка из тех, кто работал на фабрике. Ее закрыли уж не помню сколько лет назад. Если все эти годы она кукует здесь одна, то ясно, отчего кукушка у нее поехала. Нет, секунду! Должна же она ходить в поликлинику, в магазин, за пенсией! Она не может торчать здесь безвылазно, она бы не выжила. Значит, все-таки захаживет в новую часть города.

– А в магазин? – спрашиваю.

– А в магазин надо вечером приходить, когда просрочку выкидывают, – не задумываясь ответила Бабка.

Тогда я поняла, что все и правда плохо.

Поняла бы. Месяц назад. А тогда сказала:

– Знаю. Это даже Большой знает. И ему хватает силенок сделать эту сотню метров. Жаль, говорить он не научился.

– Дружок твой?

– Да.

– А чего ж он-то не рядом?

– За едой пошел.

– А чего ж он тебя не выручит?

– Он как вы: не очень-то любит общаться. Буквально слова не вытянешь.

Октябрь

Учу Глисту приносить щепочку. Ей все время надо что-нибудь таскать в зубах, ужасно деловая крыса. Они, конечно, еще маленькие, размером, наверное, со взрослую мышь, но уже все понимают. Эсмеральду учу танцевать, пока безнадежно: она может только встать на задние лапы и сделать полкруга, на больше выдержки не хватает. Пупсик артистично падает на бок, если подстрелить из пальца, а Шрек, Дамба и Рыжая гоняют закатившуюся откуда-то бусинку как мяч. Думаю поставить на ворота Хому и Лысого, они пока не показывают никаких талантов, так хоть футбольная команда у меня будет. Не скучаю. Стараюсь не скучать.

Бабка почти каждый день приносит газеты – «Чтобы ты не сошла с ума», – но боюсь, она добьется обратного эффекта. Мало того что она все так же не реагирует на мои просьбы позвать на помощь, так и в газетах пишут не про меня. Смешная претензия. Знаю. Но попробуй смирись, когда ты мерзнешь в завале с крысами, а люди живут как жили.

Правда, если верить газетам, город все-таки догадывается о ПМ. Только все думают, что это маньяк.

«Слухи о беглом маньяке подтвердились.

В полицию обратилась жена инженера НН с заявлением о пропаже мужа. В его исчезновении подозревают преступника, недавно сбежавшего из тюрьмы, осужденного за убийства. В его старой квартире были найдены человеческие останки…»

Не хочется в такое верить в двадцать первом веке. И это подтверждает мою догадку о ПМ. Та, правда, оставляет одну одежду, но… Значит, не одну одежду. Так что, может, и не было никакого маньяка, его придумали, чтобы было на кого свалить? Прав был Кабан.

Еще была странная статья с заголовком «Преступность ползет вверх», где подробно рассказывалось, как возросла у нас преступность за последние месяцы. Причем не кражи и вот это все, а убийства. И тогда я опять подумала о пятне.

* * *

Бабка в тот день пришла как обычно днем, притащила мне очередную газету и морковку для крысят. Где она это достала – загадка: на морковке был такой слой земли, будто ее откопали из позапрошлогоднего огорода. Пришлось долго отмывать. Я соорудила себе мини-канализацию из куска пластиковой трубы, которую откуда-то принесла Маленькая. Вот уж не знаю, какие у Маленькой были на трубу планы (игрушка для детей или новое гнездо), но я быстро отобрала. Труба достаточно длинная и тонкая, чтобы можно было протолкнуть в глубину завала, а второй, гнутый, конец оставить здесь. Все лишнее теперь сливается в нее, и у меня почти чисто. Беда только, что она тонкая и в любой момент может засориться – но кто об этом думает в моем-то положении? Во мне погиб великий инженер. А вот дрессировщик я паршивый, иначе давно бы уговорила Бабку позвать на помощь.

Бабка выслушала свою газету, подремала и ушла до завтра. Я не знаю, где она ночует, а пригласить к себе неудобно, да и некуда.

Между тем по ночам мне страшновато.

* * *

Когда темнеет, уже нельзя ни почитать (бабка оставляет мне все газеты: часть утаскивает Маленькая для гнезда, частью я укрываюсь сама вместе с одеялом, греют не хуже, а часть перечитываю – ту полосу, где анекдоты), ни позаниматься с мелкими, потому что мамаша загоняет их спать. И тогда на меня наваливается все, что накопилось за эти месяцы и даже, наверное, годы.

Я вспоминаю свою нормальную жизнь – и не верю, что это было со мной. Школьные походы, школьные будни, ссоры с матерью и свою кошку, которая вечно тырит пакетики с чаем, потрошит их, и содержимое валяется по всему дому. А когда я утром пью кофе, ей обязательно надо залезть на колени, но не просто сидеть паинькой, а повертеться, помахать хвостом, окунуть его в мою чашку…

Мозг очень странная штука, и в мои воспоминания неведомо как вклинивается Бабка. Классе в шестом мы с Пашей и Маринкой пошли кататься с горки у шоссе. Горка там крутейшая, больше одного раза не прокатишься, потому что устанешь подниматься. Съезжаешь прямо на дорогу, но это никого не волнует, потому что по нашей дороге ездят примерно две машины в сутки. Мы мелкие были, кое-как забрались, сидим пыхтим, надо ж отдышаться перед спуском… Я это помню отлично: синюю Пашину шапку, царапину у Маринки на щеке (ободралась, пока лезла в гору), свою ледянку с глупым Микки-Маусом (всегда мечтала его стереть, но он постепенно стирался сам, и к тому моменту у него уже не было полголовы). Помню две кривые березы над обрывом (за одну мы держались, чтобы не съехать раньше времени, у нее были длиннющие крепкие ветки) – все помню. А сегодня в это воспоминание вклинилась Бабка. Она ничего не делала, стояла у березы и все. Даже помалкивала. Она не выглядела картинкой, приклеенной на этот пейзаж, – она была настоящей, она там была! Но я точно помню, что не было. Может быть, так сходят с ума?

…А вот на реке я ее, кажется, и правда видела. Еще раньше, совсем мелкая была, еще не познакомилась ни с Пашей, ни с Маринкой, ни с кем из наших, потому что говорила паршиво. Мы с матерью пошли на речку, мы сидели на надувном матрасе и от берега отошли, наверное, метров на пятьдесят, хотя мать утверждает, что гораздо меньше. Я слишком близко подвинулась к краю и ухнула в воду вниз головой.

Там было темно. Вода заложила уши и глаза, я пыталась встать на ноги, но не доставала до дна. А через тысячу лет, когда мать меня вытащила, первое что я увидела – это Бабку. Она полоскала белье на мостках, но подняла голову, чтобы посмотреть на нас. Она была такая же, как теперь, в своем засаленном пуховике, грязноватом цветастом платке, а на дворе лето… Это я точно помню! Старое воспоминание, одно из тех, которые загоняешь подальше, а они всплывают, не вовремя и не к месту. Бабка там точно была. А самое главное – тогда, в тот злополучный вечер, Бабка вышла с нами из автобуса и шла впереди нас. А потом пропала.

* * *

Ночь наваливалась душной подушкой, и в голову лезло всякое. Там, в прошлой жизни, я любила ночь. Тихо, никто тебя не трогает. Можно было тайком от матери потихоньку тупить в Интернете, почитать что-нибудь, даже послушать музыку. Да что там музыку – за все мои бессонные ночи я просмотрела километры фильмов и сериалов. А тут все сериалы в голове, а это, наверное, самый заглюченный компьютер в мире, что запускает по ночам не то, что хочешь ты. Я думала о том случае на реке, когда услышала голоса.

– Ух ты, и камин есть! Разведем костерчик! – Мужской голос, староватый, как у нашего физрука, и, кажется, пьяный.

Почему я тогда не завопила: «Помогите!», я думаю до сих пор. Наверное, от неожиданности. У меня тут не часто бывают гости, а от тех, что бывают, я уже не жду помощи. Но сейчас я понимаю: хорошо, что не завопила.

– С ума сошел – знаешь, какие тут трубы! – Другой голос, помоложе и потрезвее. – И дерева полно. Угорим, не заметишь. И так тепло, не зима.

Я мысленно с ним согласилась, завернувшись плотнее в одеяло. Счастье, что до зимы я тут не проторчу. Я уже приготовилась завопить, но тут первый голос рявкнул:

– Куда башку дел? Ты понимаешь, что его будут искать?

– Да кому он нужен!

– А ты не знаешь, есть у него семья?

И дальше я уже плохо слышала. Двое ругались на весь театр из-за того, что плохо спрятали «башку». Низкий голос утверждал, что их поймают сегодня же и они состарятся в тюрьме, другой, помоложе, – что он сам сейчас убьет старика, лишь бы заткнулся.

– Да кто здесь услышит-то? – горячился молодой. – Кто? Эй, есть кто-нибудь?!

Мне отчего-то показалось, что сейчас он поймет, что они не одни. Где-то совсем рядом застучали шаги, скрипнула дверь. Молодой стоял метрах в двадцати от меня и меньше чем в метре надо мной, и я чувствовала его присутствие.

Из-за кроссовок вылез Большой, оглушительно шурша газетами. У меня внутри все сжалось, я прям увидела, как Молодой нервно оборачивается в мою сторону. Я приложила палец к губам, но Большой никогда меня не слушался. Он царапнул коготками по дощечке и вылез наружу посмотреть, кто там такой крикливый вторгся в его владения.

– Чего там застрял? – Старый из соседней комнаты. – Увидел кого?

– Крысу, – ответил Молодой и звучно хлопнул дверью.

Кажется, Большой в ту ночь меня спас.

* * *

Они еще долго орали, но в конце концов решили не перепрятывать эту самую «башку» и остаться со мной. В соседней комнате, бывшем буфете. Не знала, что он уцелел.

Они звенели посудой, громко болтали, даже пели, и я в тысячу первый раз пожалела, что у меня нет плеера с наушниками. А потом все-таки разожгли камин. Видимо, Молодой дошел до той кондиции, когда пожары уже не страшны.

Тепло до меня не доходило, только дым и вонь. И запах жареного мяса. Я тряслась под своим одеялом с газетами и боялась выдать себя шуршанием. Наверное, это была самая длинная ночь из всех. Жутко хотелось в туалет, но я опять-таки боялась выдать себя шуршанием. Лежала и молилась, чтобы эти скорее ушли. Но они не уходили. Они болтали, ели, пили как люди, вот в чем штука. Как люди. «Куда башку дели», «Его будут искать», «А ты не знаешь, есть у него семья?».

Под утро из гнезда вылезла Маленькая, повела носом, глянула на меня, как будто спрашивая: «Где моего-то носит?» – и прошмыгнула наружу. Эти к тому моменту уже притихли, и я даже немного задремала, вздрагивая от каждого звука. Теперь еще и взрослые крысы ушли. Совсем страшно.

Я успела привязаться к ним, это нормально, когда других разумных существ рядом нет (Бабка не в счет). А с крысами не пропаду. Они меня кормят и развлекают. Я не считаю себя чокнутой, я человек, который пытается выжить там, где люди обычно не живут. У меня нет выбора. Опять нет выбора.

* * *

Вскочила я от оглушительного шуршания прямо над головой. Не завопила чудом, а через секунду в проеме показалась морда Большого с куском одеяла в зубах. Мне показалось, он мне подмигнул, а потом спрыгнул на меня, и весь проем занял огромный спальник. Следом пролезла Маленькая с другим углом спальника, и втроем мы затащили их добычу в мою нору раньше, чем я успела испугаться, что хозяева проснутся и хватятся.

Он был большой и даже не очень вонючий, а главное – на молнии. Крыс хотелось расцеловать, но я только замерла как заяц, чтобы не выдать себя шуршанием газет.

– Они же проснутся! – шепнула я крысам, и те быстренько смотались в свое гнездо.

Спальник я осторожно затолкала под себя, чтобы если уж меня обнаружат, не сразу поймали на краже. Этим только повод дай. Хотя какой тут повод – им только покажись… Я накидала газет поверх своей щели от выломанной доски так, чтобы было не видно пробоины в полу. Стало еще темнее. Вот и хорошо, вот и ладно. Они уйдут, все отсюда уходят. Кроме меня. Обидно, наверное, было: второй раз ко мне заходят люди – и опять не те. Если Бабка чокнутая не хочет позвать на помощь, то этим вообще опасно показываться. Вот что значит не везет. Но об этом я тогда не думала. Я думала, как далеко они зайдут в поисках своего спальника и рискнут ли лезть в обвал. Думаю, скорее передерутся, обвиняя друг друга, а потом кто-нибудь кого-нибудь убьет и решит спрятать здесь же!

Мозг рисовал картинки одна другой противнее: вот уцелевший тащит тело второго, закидывает в мои руины, засыпает мелким мусором, и остаток жизни я провожу еще и по соседству с трупом. Для полного счастья, так сказать. Хорошо, что окно выбито, иначе точно задохнусь. За зиму он подмерзнет, зато весной… (Я уже допускала, что могу застрять здесь до весны.)

Не заметила, как уснула.

* * *

Проснулась от воплей и звуков перебранки. Эти орали, дрались, и я не сразу поняла почему. Ах да, ищут спальник. Молодой пытался воплями урезонить Старого, который подозревал его в краже спальника, Старый отвечал, где конкретно он видел все его доводы и куда их следует засунуть. Вся эта карусель продолжалась, наверное, час, а мой мочевой пузырь уже в голос вопил: «Прекратите!» Все стихло, когда под окном шумно проехала машина.

Она не остановилась или остановилась где-то в стороне. В другое время я бы давно орала, выставив в окно майку на арматуре как флаг, но теперь затаилась и ворчала, что не вовремя.

За эти пару месяцев это первая машина, которая почтила меня своим присутствием. А я тут лежу и пикнуть боюсь. Машина все-таки проехала мимо.

Первым очнулся Молодой:

– Давайте сваливать уже, пока нас не застукали.

– А спальник? Спальник мне ты новый купишь? – громким шепотом возразил Старый, а Молодой заржал, как будто было над чем.

– Не до спальников сейчас. Да и нет его здесь, мы все облазили. Ты понимаешь, что это значит?

– Скажи еще, что это крысы! – старый скептически хмыкнул, не зная, что крысы могут быть умнее его.

– Идем уже, – оборвал Молодой, и они шумно завозились.

Больше всего я боялась, что они не потушат камин, но никаких запахов, кроме кислого запаха бродяги, исходящего от спальника, я не слышала, значит, можно надеяться, что не сгорю. Они уходили шумно топая – если бы они боялись кого-то, шли бы не так. Когда хлопнула дверь, я еще несколько секунд лежала, боясь шевельнуться, но мочевой пузырь быстро заставил загреметь пластиковыми контейнерами и трубой – чудом моей инженерной мысли и силы Маленькой.

* * *

Еще раз без удовольствия повторяю: все-таки Бабка не в маразме, как бы ни прикидывалась. Стоило мне похвастаться спальником, как она в тот же день притащила мне пшикалку от чесотки и велела обработать всю мою нору, включая одежду, одеяло и спальник. Пшикалка была новая, из аптеки, с приличным ценником, но мне хватило деликатности не спрашивать, где Бабка ее взяла. Я тут вообще Алиса в Стране чудес. Все возможно, кроме одного – выбраться.

Крысы выскочили на воздух вместе с детенышами, я сама чуть не задохнулась, когда распыляла эту дрянь на спальник, одеяло и одежду. Стирать майку и трусы я за это время научилась: наливаешь воду в пластиковый контейнер, выставляешь на солнышко, чтобы нагрелась, и бросаешь бельишко туда. Потом воду – в трубу, белье с помощью арматуры – на окно сушиться: нормально. А вот джинсы в пластиковую упаковку от салатика никак не помещались, поэтому их я обработала двойной дозой. И спальник. И одеяло. На физиономию пришлось натянуть мокрую майку, но это не спасало – воняло так, что глаза на лоб лезли и слезились.

Запах не оставлял меня несколько долгих дней. Чтение газеты пришлось отложить до вечера: только в сумерках, подсвеченных игрушечным фонариком (тоже Бабка принесла), я сумела осилить парочку статей ни о чем. «В ботаническом саду заплодоносила молодая китайская яблоня», «Новый магазин открылся раньше срока». Я пролистнула всю газету и нашла новость о еще двух пропавших.

Маленькая сидела на подоконнике и тянула носом в мою сторону, остальные, похоже, были недалеко, но я их не видела. Бабку ничуть не смущало соседство с Маленькой: она сидела под окном, слушая про китайскую яблоню, и от крысиной спины до ее платка оставалась пара сантиметров.

– Китайские яблочки вкусные, – перебила Бабка. – Маленькие, со сливу, а то и с горошину, кислющие, но вкусные. Мы ребятами знаешь как любили!

– Не знаю, – говорю. – Где сейчас ваши ребята?

Да, я злющая крысиная королева, лишенная деликатности и чувства такта. Вот издеваюсь над пожилым человеком.

– В могиле, где.

– И мои. А часть – в школе. То есть сейчас уже дома. Они не знают, что я здесь, они думают… – Я осеклась. Газеты не писали обо мне, и я могла только гадать, что они там обо мне думают и думают ли вообще. – Они скучают! Позовите хоть кого-нибудь! Скажите, что я здесь!

– Рано их еще звать…

– Что?!

– Я говорю: китайские яблочки вкусные! На вот… – Она обратилась к Маленькой: – Отдай своей хозяйке, пусть не орет.

Маленькая брезгливо обнюхивала странную плоскую ленту, возникшую над подоконником в Бабкиной руке. В сумерках это было похоже на размотанный скотч, только толстый.

– Отдай, – повторила Бабка, и Маленькая сцапала предмет зубами.

Маленькая поморщилась, но волоком подтащила мне эту штуку и тут же метнулась обратно на подоконник, смешно чихая.

– Что это вообще?

– Возьми.

Я взяла. Повертела в руках. И чуть не выскочила, как намыленная, чтобы расцеловать Бабку!

Я такую штуку видела только по телику, да и то у Маринки. Маринкина мать все время смотрит «телемагазин», у них весь дом забит очень нужным барахлом. В том году мы куда-то там с Маринкой собрались, она засела краситься на три часа, а я ее ждала с ее матерью у телика и, чтобы не обсуждать неудобные вопросы про школу, сделала вид, что меня интересуют все эти суперножи, пылесосы для носа и… Черт, я даже не помню как это называется!

В телевизоре был альпинист, который взбирается на гору, ледяную снежную гору, весь такой в комбинезоне и очках, с инеем на бороде. Забирается он на гору, привязывает свою мудреную горную кровать на миллион страховок, залезает в спальник и ложится спать. Потом вспоминает про архиважную штуку в сумке и достает вот это вот, что принесла мне Бабка. Достает эту штуку, кидает в спальник и только тогда засыпает как человек с чистой совестью. И ведущая такая: «С бла-бла-бла вы нигде не замерзнете!»

Все, что я поняла тогда: этой штуке не нужны ни батарейки, ни аккумуляторы, ни тем более розетка, которой ни у меня, ни в горах нет. Эта штука – химия. Открываешь подушечку, что-то там внутри вступает в реакцию с воздухом – и тебе тепло! Беда в том, что она одноразовая.

– Спасибище! Но я, пожалуй, приберегу до зимы.

– И то верно.

Как быстро я привыкла, что от нее мало толку!

– Остаться со мной сегодня не хотите? Я боюсь, эти опять придут…

– Не придут. У меня дела. – Она завозилась под окном, поднимаясь на ноги.

– Вы… это… Проедет машина поблизости – хоть рукой махните для приличия! А если еще и скажете, что я тут застряла…

Она уходила молча, шелестя бесконечными пакетами.

Женщина-загадка!

Декабрь

Вот и пригодилась химическая грелка. Я долго не решалась ее открыть, потому что грелки одноразовые, а их мало, но этой ночью был такой мороз, что либо я – либо они. Грело так себе. Я завернулась в одеяло, в газеты, в спальник, и куда-то в ноги, внутрь спальника, кинула грелку, и почти не чувствовала, что где-то там потеплело. Так, еле-еле. Все-таки альпинисты более крепкий народ, чем я.

Первым делом я оторвала еще одну грелку из упаковки, бросила и велела Глисте принести. Не знаю, где Бабка их набрала, но зима длинная, и мне понадобится еще много. Нельзя полагаться на Бабку. Глиста надежнее. Она метнулась и притащила грелку мне на грудь, только хвостом не виляла. Она выросла уже почти со взрослую крысу, но такая же худющая. Как бы объяснить ей искать такие грелки по городу? Дам на денек Бабке с тем же заданием – посмотрим, что получится. Я теперь мастер дрессировки: Эсмеральда затанцевала, и футболисты заработали наконец-то всей командой. Только с Бабкой прогресса нет.

Вчера замерзла моя канализация, и меня затопило. Если вспоминать об этом из теплого спальника, получается ржачно, если вспоминать как есть – не очень. Выливаю я такая свой утренний салатный лоток в трубу… И он возвращается мне сполна, прямо на руку. Щупаю трубу, сколько достаю – лед. Хорошая вещь – пластик, другая бы лопнула. Пришлось просить Бабку разжечь костерчик с фасадной стороны, чтобы хоть чуть прогреть землю и фундамент. Она забегала, как будто всю жизнь этим занималась, а потом до ночи и еще полночи поджаривала хлеб на костре себе и нам с крысами. Пупсик оценил, он вообще любит все жареное. Думаю, в прошлой жизни он был толстым поваром, но слишком много травил крыс для чистоты на кухне, вот и стал крысой. Остальные так: хлеб, значит, хлеб, ну и ладно.

Труба оттаяла, но зима будет длинной, так что, чувствую, сегодня Бабке опять жечь костер. И завтра. И после. А как иначе?

* * *

Бабка явилась уже с дровами и молча принялась их укладывать.

– А «здрасьте»? – Я еще не оставила попыток ее дрессировать, хотя из всех моих крыс она самая неспособная. – А «как спалось, Ленчик»? А «не позвать ли мне сегодня кого-нибудь на помощь для разнообразия, а то зима, холодно, ты тут, пожалуй, замерзнешь насмерть»?

– Не замерзнешь, – буркнула Бабка и разожгла костер. Вот так всегда. Из всех на свете животных человек – самое безнадежное. Ну, во всяком случае, моя Бабка.

Дрова затрещали, и хоть я еще не чувствовала тепла, знала, что стена скоро прогреется и я буду как на печке. Кстати, о камнях: тот кусок бетона, что я смахнула осенью, стал легче на два кусочка: один величиной с ладонь, другой и того меньше. Когда мне особенно лень его долбить, я спрашиваю себя: смирилась ли я? Готова ли я провести остаток дней здесь, под землей с Бабкой и крысами? С крысами – пожалуй, но не с Бабкой. Тогда я беру арматуру и начинаю стучать. Дело идет очень медленно, и хочется бросить. На руках мозоли как у раба. Но, похоже, я действительно еще не готова сдаться. Успею еще.

Арматура вызывающе впивалась в ногу, кусок бетона торчал надо мной могильным камнем. Раз Бабка не в настроении, я, пожалуй, постучу.

Я взяла арматуру и стала стучать. Крысы разбежались, они терпеть не могут этот звук. Бабка ворошила в костре, запахло чем-то мясным.

– Убили кого? – спрашиваю.

– Свинью. И не я. Тебе нужно как следует есть, а то замерзнешь. Крысы много ли принесут!

– Не обижайте крыс!

– А меня, значит, можно? Ни «как здоровье, бабушка?», ни «спасибо, бабушка».

– Спасибо, бабушка, что держите меня здесь пару месяцев и не дали подохнуть. Гораздо проще было бы пойти и позвать на помощь.

– Рано еще.

– Что?!

– Газету на! Потом постучишь.

И я взяла газету. А о чем тут спорить? В конце концов, она приносит мне воду и грелки, не дает замерзнуть и вот это вот все. Хотя, конечно, сволочь. Могла бы и на помощь позвать. Я придумала одну штуку и быстро, пока Бабка просовывала газету (Глиста принесла без напоминаний, умница моя), выдернула из блокнота листочек, написала несколько слов, сложила и отдала Глисте. Та выскочила обратно к Бабке и сунула бумажку ей в карман. Лучше всего было бы прилепить к спине на жвачку или пришить вот такой плакат «Помогите, я в развалинах театра!», но такие сложные трюки мы с Глистой пока не осилим.

Я стала читать. Про то, как город готовится к Новому году, как прошли выборы, как выбрать елочку и кучу рекламы подарочных магазинов, дедов морозов и елочного базара – хотя зачем? И про новых пропавших людей, из-за которых могут отменить празднование Нового года.

Бабка молча слушала, а я загадала новогоднее желание – но вслух не сказала, а то не сбудется. На последней полосе как бы между прочим была статья «Преступники сбежали из-под ареста» с двумя фотками потрепанных личностей.

* * *

– Мне пора. – Бабка зашуршала пакетами.

– Эй, куда? Земля еще не прогрелась!

– Костерчик я тебе оставлю.

– Сжечь меня хотите?

– Да нечему тут гореть, успокойся ты… – Она уже повернулась спиной, когда я вспомнила, о чем хотела попросить.

– Ой, а можно мне еще этих замечательных грелок?

– Понравились?

– Ага, – соврала я. Но если честно – они лучше, чем ничего.

– Принесу-принесу!

– И Глисту с собой возьмите!

– Своих хватает.

– Ну пожалуйста! Ей нужно гулять!

Бабка молча сунула руку в разбитое окно, и я подсадила Глисту ей на плечо:

– Будь умницей. – Я подмигнула крысе и даже расстроилась, что она не подмигнула в ответ.

Все-таки жизнь с крысами накладывает свои отпечатки.

Бабка с Глистой ушли, а я взялась за свою арматуру. Работа не шла, да и когда она у меня шла толком! Куча времени, чтобы отколоть еще крошечный кусочек, на полшага приблизиться к свободе. Как я устала! Больше всего хотелось прибить Бабку, и я, пожалуй, так и сделаю, когда освобожусь. «Если», – поправил внутренний голос.

* * *

Меня спасло то, что я устала стучать за несколько минут до того, как явились эти. Они приперлись прямо под окна, к уже прогоревшему Бабкиному костерчику, и стали орать как ненормальные:

– Смотри, кто-то здесь был! Дымится еще!

– Да ну, дети, наверное.

– Дети не дети, а надо место получше поискать. Может, хоть в домах?

– В домах! – передразнил Старый. – В домах нас первым делом будут искать. А здесь театр! Не протопишь – не поспишь толком… Только полному идиоту придет в голову здесь прятаться!

– Оно и видно!.. – буркнул Молодой, получил от Старого затрещину и ненадолго замолчал.

Я видела их близко, ближе, чем Бабку, потому что их было двое. Конечно, я их сразу узнала: те, из газеты. И да: судя по голосам, те, что уже ночевали здесь месяц назад. Я вспомнила и с головой нырнула в спальник. Меня они видеть не могли, а все равно казалось, что Молодой пялится сквозь стекло. Когда-то он был симпатичным. Ну до того, как лицо поросло мхом и червивой бородищей. Я испугалась собственных мыслей, одернула себя, хотя ничего такого в этом нет. Защитная реакция задерганной психики: стоит бандюку показать хоть что-то хорошее – ты тут же начинаешь считать его человеком. А как иначе?

– Может, все-таки внутрь зайдем? Торчим тут как… – Он сказал, как именно, и я чуть не заржала в голос. Жизнь в изоляции накладывает свои отпечатки, я уже готова смеяться над их шутками, других-то мне редко перепадает, дурацкие газетные анекдоты не в счет.

Молчать. Лежать и молчать.

– Да нет тут никого. Давай картошку печься положим, пока зола теплая.

Старый без слов стащил с себя заплечный мешок, как у крестьян в кино, и стал ковыряться в костре, должно быть, прикапывая картошку. Молодой отошел от окна, и я ждала, пока хлопнет дверь, чтобы вдохнуть. Старый возился несколько длинных секунд, даже напевал, но в конце концов выпрямился и отошел. Хлопнула дверь. Я выдохнула.

* * *

До вечера я их почти не слышала – так, кто-то сделал несколько шагов, кто-то хлопнул дверью и через минуту зашел обратно… Зато к ночи они проснулись, и тут уж мне стало не до сна.

Они торчали в соседней комнате, я их слышала так, будто сижу с ними, и от их разговоров у меня все внутри холодело. Из всего, что они там говорили, цензурными были только предлоги и некоторые прилагательные. Даже врать не буду, что поняла все. Они звенели бутылками, а я куталась в свой спальник и думала, что Бабка сюда не сунется, пока они здесь. А значит, ни воды, ни грелок у меня в ближайшее время не будет. Снега нет. Воды осталось полбутылки. Я разлила крысам в миски (не убыло, они очень мало пьют, очень удобные животные) и опять затаилась. «Второй раз уже не так страшно», – уговаривала я себя, а эти орали.

Только ближе к утру все попритихло. Разговоры превратились в короткие перепалки, послышалась возня, шуршание спальников, и тут Молодой запел.

Это было странно, даже очень. Как будто жаба заговорила. Он напевал тихо, не под нос, но достаточно тихо, чтобы не разобрать слов, без гитары, конечно. Он пел что-то печальное, похожее на колыбельную, не помню, где я слышала эту мелодию, но теперь она мне точно будет сниться. Он пел. И выходило здорово. Я лежала, уставившись в доски, и не могла понять, на каком я свете.

День

Двое бандитов способны шуметь как целый школьный класс. Я проснулась раньше и успела потихоньку поесть-попить, даже позаниматься с крысятами, но к обеду проснулись они, и театр встал на уши. Сначала Старый носился в поисках работающей розетки, что само по себе смешно. Не найдя, объявил миру все, что думает о старых театрах и электриках, и все-таки сделал кофе в камине. Кофе выхлестал Молодой, оставив Старому недостаточно, за что был долго и громко бит. Звуки разносились по театру с невероятной громкостью, я не знала, куда от них деваться. Когда настала очередь картошки (вчерашней, надо полагать, которая пеклась в золе у меня под окном), эти полчаса выясняли, кому за ней идти.

Уже подморозило, я лежала, укутавшись во все, что было, с двумя грелками в ногах, и ругала себя за расточительность.

Маленькая вылезла из-за кроссовки, пошевелила усами в мою сторону, типа «привет», и шмыгнула за окно. Большой ушел еще ночью, и я гадала, что такого тяжелого он тащит, что его так долго нет.

Хлопнула дверь. Догадываясь, что сейчас кто-то из этих пойдет копаться в кострище, я поглубже отодвинулась в темноту (ворованный спальник предательски торчал, хоть я полночи прикрывала его газетами) и затаилась. Вышел Молодой. Когда-то его волосы были светлыми, сейчас об этом можно было догадаться только благодаря солнцу. Мороз морозом, а солнце было такое, что я опять чуть не разревелась от жалости к себе. Молодой наклонился над костром. О том, что случилось дальше, я буду жалеть всю жизнь.

Зашуршала зола, отправилась в карман первая добытая картофелина, Молодой даже замурлыкал песенку под нос, на две или три секунды он был человеком, и мне хватило этих секунд, чтобы перестать дышать и разглядеть, что у него голубые глаза. Глупо, знаю. Все в этой жизни либо глупо, либо жестоко, либо вообще полный идиотизм, как у меня.

– Уй-е! – Вопль Молодого был как будто и не его. Очень странно было слышать это от парня, который только что пел и глаза у него были голубые. Я уже не смотрела на его глаза. На подоконник вспрыгнула Маленькая, Молодой метнул в нее камень – и попал.

Он отшатнулся в обратную сторону, когда Маленькая рухнула мне на живот. Она удивленно таращила на меня глаза, будто спрашивая: «Что произошло?» Должно быть, она, как этот, копалась в золе, отыскивая вкусную картошку. Должно быть, не заметила этого, пока он не шуганул ее случайно рукой, копаясь в золе. Она испугалась и вспрыгнула на подоконник. Он испугался и метнул в нее камень. Метко швырнул, в затылок.

Этот камень, махонький, с фалангу пальца, еще катился по доскам где-то наверху. Крови почти не было, или она сливалась с шерстью по цвету, я не поняла. Маленькая немного дернула усами, глянула на меня все так же недоуменно – и замерла.

– Ну, ты урод! – Я сказала это вслух.

А когда опомнилась, было поздно.

* * *

Молодой по-хозяйски просунул в разбитое окно руку с фонариком и посветил мне в глаза.

– Свет убери!

Несколько длинных секунд он делал вид, что меня не слышит, возюкая по мне лучом своим туда-сюда. Чего рассматривал? Наконец обрел дар речи:

– Ты… Ты как здесь?!

– Теперь еще хуже. Свет убери! – Как будто не ему говорят!

– Вылезай, не бойся!

И тут меня разобрал ржач. От моей беспомощности, от его тупости и вот этого вот всего. Когда сил плакать больше нет, остается только ржать как конь. И этот, похоже, понял. Что-то свое. Он молчал несколько длинных секунд, не убирая чертов свет, а потом выдал:

– Че за истерики? Вылезай, говорю.

Он больно потянул меня за руку, я не сопротивлялась и тюкнулась головой о доску. Не больно, но ощутимо, чтобы попытаться вырвать руку.

– Обязательно! Не раньше, чем ты уберешь этот камешек. – Он посмотрел на преграду.

Я не видела выражения его лица из-за яркого света, но могу поспорить, что и тогда до него не дошло.

– Как я тебе его уберу?

– Ну да.

Пауза. Мне в глаза по-прежнему долбил свет фонарика.

– Свет. Убери. Хочешь поближе рассмотреть, что ты сделал?! – Я протянула ему Маленькую в своей руке достаточно близко, чтобы рассмотреть.

– Крысу убил… Погоди, ты правда не можешь выбраться?

Я уже говорила, что крысы умнейшие из животных?

– Правда не могу.

– Ну так и говори!

Он наконец убрал свет. Я долго пыталась проморгаться, видела только тень его головы, торчащей в окне. Быстро припрятала тело Маленькой: мало ли что у него там на уме. Этот молчал. Наверное, жизнь его к такому не готовила. Малыши тут же сбежались к моей ноге, рядом на спальнике я положила Маленькую. Пришлось накрыть ее рукой, но они теребили меня носами и пытались раздвинуть мои пальцы своими крошечными лапками.

– Спальник Михалыча у тебя…

– Ну извини. Тут холодно.

– Погоди, ты не вешай мне лапшу! Вылезти она не может!

Больше всего хотелось разреветься, но я все-таки объяснила:

– Крыса. Которую ты убил. Она принесла мне спальник. Они очень умные.

Завис еще на несколько секунд.

– А я что, знал, что ли?

И тогда я действительно разревелась. От тупости этого и от всей этой ситуации, оттого, что Маленькая убита, оттого, что я вообще здесь, а спасение стоит рядом и жестко тупит.

– Погоди… Ты чего, правда по крысе убиваешься?!

Идиот. Я кивнула на камень, уже зная, какая будет реакция.

Молодой пролез сквозь закрытое окно, встал на руины так, что доски угрожающе хрустнули, обхватил мой камень и попробовал поднять. На секунду я даже поверила, что у него получится. Тупость заразна. Он даже сдвинул его на миллиметр – или мне только показалось.

– Не могу. Извини, я не могу.

– Позови кого-нибудь, – не выдержала я.

Кажется, теперь он решил, что я туплю:

– Михалыча? Да ты чего, он тебя грохнет. Ты уж лучше тихо лежи.

– А тех, кто не грохнет? Спасателей с экскаваторами.

– Ты чего?! – На секунду его физиономию исказила гримаса, странная, злобная, как будто я предложила застрелиться или что-то вроде. – Кого я тебе позову – меня ищут!

– Васька! – завопили из соседней комнаты, и Молодой заторопился:

– Иду! Лежи тихо! – бросил он мне, вылез в окно, сунул руку в кострище, бросил в меня картофелиной.

Остальную картошку быстро выгреб и ушел.

* * *

Потом они завтракали, потом во что-то играли, судя по репликам – в карты. Я лежала тихо и думала, что этот меня все-таки выдаст. Такие не умеют держать язык за зубами. И что тогда? Правда убьют или врет он все? Одно утешает: чтобы убить, меня придется отсюда извлечь. Вдвоем они, может, и сдвинут мой осколок. А потом у них уже сил не будет ни на что. Бежать я, правда, не сумею: я лежала три месяца. Хотя много ли надо, чтобы меня убить? Ту же плиту, если они ее сдвинут, можно кинуть, например, сверху на меня. Быстро, и возни меньше.

Маленькая под рукой уже окоченевала. Крысята бегали вокруг, не понимая, что вообще происходит, Большой сидел у меня на штанах, осуждающе поджав передние лапы.

– Это не я. – Я разделила картофелину между крысами и стала копать ямку своей арматурой. Самое практичное было, конечно, просто выкинуть тельце в окно, но я не решилась. Пусть так. Может, эта нора станет нашей общей могилой.

Я возилась долго, чтобы вырыть поглубже: запахов у меня тут хватает, даром что окно вечно открыто. Я даже вспотела, хотя в окно летел снег и ветер. Могилка получилась, наверное, сантиметров двадцать в глубину, я решила, что этого достаточно. Большой так и сидел на мне, сверля глазками-бусинками, а мелкие нет, они уже потеряли к происходящему всякий интерес. Команда даже играла в футбол, остальные занимались своими кусочками картошки.

Когда все было готово, я долго отряхивала руки (воду надо экономить) и вглядывалась в темноту снаружи: не нанесло ли мне снега, чтобы хоть руки помыть, а лучше бы набрать в пластиковый лоток, чтобы растаял. Темно. Эти в своей комнате орали (кто-то жульничал в карты), ветер свистел. Я завернулась в газеты, одеяло, спальник, сверху – еще газет, чтобы спальник не заметили, швырнула в ноги очередную бомбочку-грелку, но сон не шел. Было неуютно засыпать, когда эти рядом. Бабка еще очень не вовремя пропала. Я чувствовала себя ненужной без дневного чтения глупой газеты. Как все-таки мало нам надо иногда.

Большой еще посидел, опустив лапы, глянул на меня, как будто хотел много чего сказать, да не умеет. Потом подхватил в зубы свою картофелину и ушел в окно. Я бы на его месте не вернулась.

* * *

Не помню, как уснула, не помню, как проснулась: так и лежала, укрывшись с головой – чего я не видала в этом пейзаже! Отчаянно хотелось проснуться где-нибудь в другом месте, но если бы это было возможно!

– Жива? – голос Молодого звучал совсем близко.

Почему все ко мне так обращаются? «Жива?» – это теперь мое имя? Я вылезла из-под своего покрывала из спальника, одеяла, газет.

– И тебе доброе утро.

– На, попей.

Я не стала говорить, что у меня еще четверть бутылки. Хлебнула из протянутого стакана – надеюсь, не спиртное? Вода. То есть растопленный снег. На дне одноразового стаканчика плавали характерные вкрапления чего-то черного и коричневые песчинки. Парень стоял надо мной, на моих руинах, ногами на точно таком же сугробе, откуда брал снег, чтобы растопить, и, судя по виду, ждал благодарности.

– Спасибо. – Я отпила из стакана, остаток поделила между крысятами. В миску Большого тоже налила.

– Ты что там поливаешь? – С его точки было не видно, как дружная стайка крыс бежит из-за моих кроссовок на водопой. И хорошо, что не видно.

– Руки мою.

– А!.. – Он помолчал, выжидающе глядя на меня. Да, глаза голубые. – А я один, – неожиданно заявил Молодой. – Этот по делам ушел. Хочешь, в карты сыграем?

Предложение было неожиданным. В другой ситуации я бы заржала, а тут опять захотелось реветь.

– Я неважно себя чувствую.

– Ну ладно. – Он повернулся и ушел в выбитое окно, бросив через плечо:

– Могла бы «спасибо» сказать.

И тут я действительно заржала. Тихо, на грани истерики, как можно ржать только в подобной ситуации.

* * *

Пока он ходил, обиженно постукивая какой-то посудой, я успела умыться, доесть то, что вчера принес Большой, выкинуть за окно оболочку от грелки, покормить крысят и в сто первый раз перечитать одну из газет.

Молодой пришел через пару часов с походным котелком и ножиком:

– Почисти картошки, а?

Ну конечно! Зачем я еще здесь сижу?! Специально, чтобы чистить ему картошку, это ж ежу понятно! Самому-то западло выполнять девчачью работу, а тут одна застряла, так пусть поработает, даром, что ли, держим!

А если серьезно, я не знала, как реагировать. Сидишь ты такая, заваленная стенами старого театра, вот уже три месяца сидишь, истощенная, грязная, спасибо зарядке, хоть пролежней пока не нажила, хотя это удивительно. Тебе нужны МЧС и «скорая помощь», ну или хоть пара рукастых дураков, один из которых стоит сейчас над тобой с котелком и тоном, не терпящим возражений, говорит: «Почисти картошки». К такому жизнь меня не готовила. Молодой заметил мое молчаливое недоумение (уже хорошо, значит, не совсем безнадежен), но истолковал по-своему:

– Ты что, картошку чистить не умеешь?

– А ты?

Кажется, он оскорбился. Посмотрел исподлобья, выпятив нижнюю губу, и заныл:

– Ну чего тебе, трудно, что ли? А я тебя освобожу потом.

У меня уже не было сил ни плакать, ни смеяться. Почему все идиоты считают идиотами окружающих? Я еще вчера поняла: он никогда меня не освободит. Вот так вот возьмет и не освободит. Да ни почему – потому что может! Испытание властью кого хочешь превратит в скотину, а если ты и был так себе, то власти тебе нужно совсем чуть-чуть. Маленькой власти над тем, кто застрял рядом с тобой, более чем достаточно, чтобы парень начал мнить себя царем: воды принес – и уже герой, давай, расплачивайся за мой героизм, почисти-ка картошки. Если бы он смог сдвинуть тот самый камень хоть на миллиметр, он бы, пожалуй, потребовал органы на трансплантацию, не меньше. Потому что он считает себя крутым, у него власть.

– Ты чего, на волю не хочешь?

– Хочу, конечно.

– Ну? – Он требовательно качнул котелком прямо у меня перед носом.

Вот нет у меня опыта общения с такими экземплярами. Не получила, теперь жалею. Что-то подсказывает мне, что если сейчас почистить картошки – завтра он принесет носки на штопку или чего похлеще.

– Я тебе не верю.

Наверное, этого не стоило говорить, потому что экземпляр оскорбился не на шутку. У него буквально раздулись ноздри, как у быка в мультиках, за те несколько секунд паузы я успела прикинуть, сумеет ли он меня ударить или, пожалуй, обдерет кулаки о доску и камень?

– Я тебе воды принес, а ты… – Он развернулся и ушел, брякая котелком. Ну сделал вид, что уходит. Он сделал шаг к окну, задрал ногу, чтобы перелезть, замер в такой позе, глянул на меня и выдал: – Ты сама напросилась! Я все расскажу Михалычу. Я хотел как лучше…

– Давай, потому что один ты этот камень все равно не поднимешь.

Еще один пример того, как свежая мысль может оглоушить человека, к ней неподготовленного. Молодой замер над остатками подоконника с занесенной ногой. Я почти не видела его лица, но от молчания буквально густел воздух, я прямо чувствовала, как его разрывают эмоции. Его не боятся – раз. Его берут на слабо – два. На всякий случай я еще раз прикинула: рукой он меня точно не ударит – кулак обдерет, а вот на ногах у него достаточно крепкие ботинки, чтобы двинуть сверху вниз – и ботинки не пострадают. Откатиться мне здесь почти некуда, но можно сползти в ноги или чуть приподняться.

Так я и сделала. Приподнялась, отползла чуть вверх, улеглась на бок. Теперь все удары придутся на выпирающую тазовую кость, это больно, но не так как могло бы быть. А Молодой тем временем ожил:

– Да он тебя убьет!

– Для этого вам придется извлечь меня отсюда. – Уже поняла, что не обязательно, но он-то этого не понял.

Он опять завис, предусмотрительно опустив ногу:

– Да он тебя размажет!

– Для этого вам придется поднять камень…

– Без камня размажет! Я сказал, чисти картошку – че, трудно, что ли?!

– А что, нет? Я торчу здесь уже три месяца, почти без еды, с водой, которая падает с неба, и со спальником, который стырила у бомжа. Мне нужна «скорая» и на месяц в больницу. А тут приходит такой и говорит: «Почисти картошку»!

– Но я же хотел тебя освободить.

– Если бы хотел – освободил бы, не ври.

Молодой вспыхнул, шагнул к камню и притормозил.

– Я не подниму его один. – Я молчала, давая ему возможность самому сделать вывод. Вывод оказался неожиданный: – А ты можешь почистить картошку!

– Нет.

– Тогда я… – Он замахнулся котелком, но вовремя передумал, нашарил камешек и метнул в меня. Вовремя я сменила позу. Камешек угодил по мягкому месту и глухо укатился в мою нору. Даже больно не было. Я ждала, что этот уйдет, но он тихо стоял наверху, видимо ждал реакции.

– Последний раз спрашиваю: будешь чистить картошку?

– И не подумаю!

Он опять швырнул камешек, с тем же успехом, и опять замер. Я успела подумать, что он уснул, когда над самым ухом прозвучал голос:

– Ну мне же надо!

– А мне надо выбраться отсюда. Дальше что?

– Ну, я и говорю… Но я же хотел… – Он опять затих, наверное все-таки понял, что эта содержательная беседа заходит уже не на второй, а даже на третий круг. Потом выдал: – Что, правда Михалычу сказать?

– Я ничего не потеряю.

– Ладно. А картошка?

Я заржала. Наверное, это уже ненормально – все время истерично ржать, но мне было все равно. Он слышал. Выпятил нижнюю губу и заныл:

– Ну серьезно…

– Тебя Вася зовут?

– Ну да.

– Ты бы сделал классную карьеру в телефонных продажах, Вася. За месяц дорос бы до менеджера, за два – до директора, а там и до соучредителя недалеко. А вместо этого ты стоишь на руинах старого театра с котелком картошки, которую тебе даже и не лень почистить – просто вопрос принципа…

– Издеваешься?!

– Нет. Это ты издеваешься. Иди и расскажи Михалычу про принцессу, которая пьет талый снег и не желает чистить картошку!

– Сама иди! – буркнул он, уселся на корточки напротив меня и демонстративно стал чистить картошку.

Наверное, это глупо, но я чувствовала себя победителем. И мне было не стыдно, что победила я идиота в самом идиотском споре.

* * *

Он чистил долго, то напевая, то ругаясь, пару раз порезался, не буду утверждать, что случайно. Иногда он бросал на меня красноречивые взгляды: должно быть, мнил себя манипулятором и удивлялся, что не получается. Я в сотый раз перечитывала газету и скучала по Бабке. Крысята попрятались, видно, чувствуя присутствие чужих. Хорошо, это мне нравится. Я не смогла бы научить их этому – прятаться от чужих: они маленькие, доверчивые. Значит, родители успели научить. При мысли о родителях я осторожно про себя вздыхала и закрывалась газетой, не забывая поглядывать на Молодого. Он злился. Тогда я стала читать ему анекдоты с последней полосы, благо газет у меня хватало. Молодой ржал над всеми без разбора, даже над самыми тупыми и старыми. Я начала думать, что он не виноват, что тупой. Спокойно! Я крепкая крысиная королева, я уже выжила, благодаря крысам и безумной Бабке – неужели сильный парень не может мне помочь? Надо только придумать как…

Тупые анекдоты идей не прибавляли, зато улучшали Молодому настроение. Когда картошка была почищена, он подмигнул мне:

– Скоро придет! Тебя здесь нет! – сказал почему-то шепотом и смотался через окно.

Ясно. Он не будет торопиться рассказывать обо мне Старому. И вот теперь думай: он правда так опасен – или парень просто захотел иметь свою маленькую тайну и маленькую власть?

От таких мыслей меня аж передернуло: конечно опасен! Ты про них не читала, что ли? Бабка говорит… Но стоит ли верить Бабке? А что я теряю? Чтобы меня сожрать с кашей, меня придется отсюда достать… Тяжелый выбор, но он хотя бы есть. А пока есть выбор, волноваться не о чем.

Крысята выбрались на свет и ползали по мне, ожидая кормежки. Большой не приходил, я бы тоже не пришла на его месте. Раньше мелкие периодически выходили с ним и матерью на раздобытки, но по одному еще ни разу. Я сказала:

– Вы уже большие. Пора добывать еду самим.

Но эти лопухи только танцевали и гоняли по полу бусинку. Ничего, проголодаются – сами пойдут на дело. Не то что я.

* * *

Ближе к вечеру хлопнула входная дверь, послышался топот, и я замерла. Конечно, после того, как проверила, хорошо ли завалена газетами моя нора. Старый громко протопал в комнату с камином, громко захохотал, уж и не знаю, что ему показалось смешным. Потом эти двое стали громко стучать ложками и болтать, в основном нецензурно.

Пупсик выбрался мне на грудь, встал на задние лапы, оперся передними на доску и потянул носом.

– Не вздумай! – шикнула я. – Все понимаю, сама голодная, но не вздумай! Видал, что с матерью сделали?

Пупсик глянул на меня так, будто хочет покрутить пальцем у виска, но не обучен.

– Не ходи, прошу тебя!

…А картошку этот Молодой сварил с тушенкой, еще и луковку где-то добыл, гад. Запах стоял такой, что я уже лежала в луже слюны: странно, что крысы только что учуяли.

Может, если бы Пупсик помедлил еще немного, я бы сама проломила руины башкой, ворвалась бы к изумленным бандитам и отобрала бы их изумительный ужин. Шучу. Что мне еще остается? Конечно, Пупсик плевал на мои уговоры. Конечно, выскочил, утащив за собой Эсмеральду. Я только беспомощно свистнула, цыкнула на остальных и прислушалась.

Все было как минуту назад: стук ложек, смех, болтовня. Я представляла, как крысята пересекают комнату, осторожно тянут носами из-под покореженной двери, разведуют обстановку… Надеюсь, родители и правда научили их бояться чужих людей, потому что я…

– Смотри, смотри, че делает! – раздался довольный голос Старого.

– Чего это она? Бешеная, что ли?

Я навострила уши: крыс заметили.

– Не, Михалыч, она просто танцует! Хочешь с ней? Дай-ка мне…

– Да погоди ты!..

Хохот.

У меня мороз по коже пошел от этого хохота. Глупая красотка Эсмеральда зарабатывала себе еду единственным известным ей способом: танцем. А кто научил? Я. Испортила крысу. Пропадет теперь без родителей. Я-то уже давно не в счет…

А эти ржали и, кажется, собирались чем-то в нее кинуть. А я гадай: съедобным или тяжелым.

– Иди ты! Правда танцует! Эй, крыса! – Они заржали.

Ничего тяжелого не шмякнулось об пол, я подумала, что все обошлось. А через несколько секунд Эсмеральда уже сидела у меня на животе и лопала жареную картофелину. Братья и сестры тут же окружили ее. У меня на животе стало тесно. Увидев это, Эсмеральда бросила картофелину и опять умчалась наверх покорять публику. Это было уже слишком! Меньше всего мне хотелось проверять на ней, насколько хватит бандитского великодушия и хватит ли. В глазах еще стояла стремительная смерть Маленькой.

…И что, интересно, поделывает Пупсик?

– Вернись, дура! – шикнула я ей вслед, но эту команду мы не разучивали.

Крысы шумно делили картофелину прямо у меня на животе. Эти в комнате еще смеялись, должно быть, Эсмеральда вернулась на бис. А по потолку, по моим руинам что-то звонко брякало.

Я приподнялась и выглянула, насколько смогла, но было уже темно. Я заметила только какое-то шевеление в той стороне, откуда доносился смех. Нет, не человек. Что-то маленькое катилось и блестело, не монетка, а… Черт, похоже на ручную гранату, нам на уроках охраны жизнедеятельности показывали муляж… Это катилось в мою сторону, радостно брякая по руинам. Я в деталях разглядела рифленые борта, цилиндрическую форму – к моменту, когда радостный Пупсик уронил эту штуку на меня.

Не завопила. Все-таки жизнь с моими соседями приучает к сдержанности. Да и вопить-то разве что от радости: на животе у меня лежала угнанная Пупсиком банка тушенки! Должно быть, пока Эсмеральда отвлекала публику, он воспользовался заминкой и потихонечку стащил банку. Сто лет нормального мяса не ела!

– Умница, Пупсик! С тобой не пропадешь!

* * *

Если вы никогда не открывали тушенку маникюрными ножницами, то нам не о чем с вами разговаривать. Кроме шуток: я изрезала пальцы, сломала голову и успела разреветься пару раз от отчаяния. Я возилась, наверное, полчаса, уже Эсмеральда успела вернуться несколько раз с картошкой и хлебом, которые тут же отбирали ее братья-сестры, уже эти перестали ржать и стали укладываться на ночевку (банки не хватились – наверное, потому, что темно), а я все воевала. Если вам когда-нибудь придется открывать тушенку маникюрными ножницами, слушайте мои советы.

Сначала делаем дырку. Втыкаем ножницы, не размыкая, и сверху постукиваем кулаком. А потом, когда продырявили банку, ножницы надо разомкнуть и действовать одним лезвием как ножом или открывашкой. Оно не очень-то для этого приспособлено, приходится прилагать усилия, но у тех, кому надо, все получается. Не могу обещать, что вы ни разу не порежетесь. И вообще: носите с собой швейцарский нож! Это лучше, чем маникюрные ножницы, никто не знает, какие сюрпризы готовит нам жизнь. А то принесет вам крыса банку тушенки, а вы и открыть не сможете. Нехорошо! Животное ведь на вас надеялось – думало, люди умные.

Я раскидала мясо в миски и когда моя нора наполнилась безмолвным чавканьем, наконец-то поела сама. Миску Глисты я прикрыла пластиковым контейнером, подальше от братьев-сестер, хотя могла поспорить, что Бабка сюда не сунется, пока эти со мной.

Уже проваливаясь в сытый сон, я поняла, что была права: Глиста явилась одна, волоча в зубах ленту химических грелок. Она еще поплясала вокруг меня, показывая, какая она молодец, и намекая на ужин. Пришлось вставать, кормить и прятать грелки.

Заморозки

Меня разбудило странное чувство: будто кто-то смотрит на меня в окно. Я уставилась на темную улицу, стараясь не шуршать газетами. Ночь, ни единого фонаря, но в оконном проеме четко различалась фигура. Высокая, мужская. Фигура стояла неподвижно, я не видела лица, но была уверена, что этот некто таращится на меня. Так продолжалось несколько длинных секунд, пока я не услышала шум воды.

Тьфу! Кто-то из этих вышел посмотреть на звезды и не нашел лучшего места для туалета, чем мое окно. Хоть бы предупреждали!

Я выругалась про себя и поглубже натянула на уши спальник, но краем глаза разглядела кого-то еще.

За спиной моего гостя как будто кто-то стоял. Этот был выше, шире и какой-то расплывчатый. Не толстяк, нет, он имел более мягкие очертания, как неживой. Если бы там был хоть намек на свет, я бы решила, что это тень. ТЕНЬ! ПЯТНО!

Привет, ПМ. Давненько не виделись. Световая дыра в ночной темноте, пятно чернее ночи, поблескивающее как мазут. Оно медленно подплывало к моему ночному гостю…

– Сзади! – Я завопила так, что, наверное, слышали в другом конце города.

Этот инстинктивно отшатнулся – назад, а не вперед! Назад, где ПМ расположилась и так на волоске от его хрупкой человеческой спины.

Гость недоуменно крякнул, когда потерял равновесие, утягиваемый пятном, рухнул пятками кверху, сонно взвизгнул. Я увидела мелькнувшие в темноте каблуки тяжелых сапог, и мне заложило уши от собственного крика.

Этот тоже вопил. Длинно, хрипло, так нереалистично, что я еще надеялась, что мне снится. Торчащие кверху ноги причудливо танцевали за окном. Он выл и не замолкал, орал так, что крысы повыскакивали из гнезда и вылезли ко мне. Я больше не видела ПМ, она лежала где-то на земле под окном, затягивая в себя неудачливого бродягу. Эти ноги за окном дрыгались в причудливом танце под аккомпанемент воплей. Уши закладывало, я тоже орала – только чтобы ничего этого не слышать, запоздало думая, что я следующая.

В комнате что-то упало, затопало, хлопнула дверь… Этот за окном уже перешел на визг. Крысы забились мне под майку и больно вцепилась коготками.

Опять хлопнула дверь. Топот ног по мусору…

– Сюда! Огонь есть?

За окном уже слабо хрипело. Разрывающие воздух вопли еще звенели в ушах, а этот только громко дышал, и от этого звука меня бил озноб. Топот стих.

– Сюда, быстро! С огнем!

– А что случилось-то? – Голос раздавался чуть левее меня, совсем рядом, если бы я могла высунуть голову, я бы разглядела Молодого в этой темноте, шагах в трех от меня он и стоял…

– Не видишь? Жги это! Жги, иначе мы будем следующими. Тряпки, бумага, огонь…

На улице смолкло. Я изо всех сил таращилась в окно, боясь увидеть то, что видела две минуты назад. Молодой прошелся по моему потолку, его грязнющие штаны закрыли свет, подошел и выглянул в окно.

– Да что там?..

– Идиот!

Он включил фонарик, слепо заводил лучом, я вжала голову в плечи…

– Михалыч!

Я не успела ничего сказать, а сделать бы и подавно не успела. Этот идиот выскочил в окно, хлюпнул ногами, шлепнувшись на мокрое, взвыл…

– Беги! – Мне на голову рухнул тяжелый мешок, в нос шибануло кислятиной.

Молодой откатился в глубину завала, от этого доски над моей головой угрожающе заскрипели. Я все равно слышала, как он дышит.

– Оно… Михалыч… Оно… – Он тяжело дышал и срывался на визг.

Он раздразнил ПМ, теперь она за ним погонится. А на пути я. Я не сбегу. Я легкая добыча. Это было странно, но в тот момент мне ужасно захотелось жить. Какая разница где: если это сейчас меня достанет, шансов у меня нет. Я хотела жить. Я смотрела в окно, слушала, как тяжело дышит этот… Вместо того, чтобы бежать, он опять завизжал:

– Что это?!

– Огонь принес?

На доски над моей головой шумно шмякнулся мелкий предмет. Я высунула руку и стала шарить, загребая мусор. Есть! Зажигалка! Хоть какой-то прок от Молодого. Я обернула кусок бетона газетой, подожгла ее. Пламя взметнулось в опасной близости от моего лица, затрещали опаленные волосы, я швырнула камень в окно, молясь, чтобы не промазать. У меня пол дощатый, сгорю ведь!

Стекло звякнуло, добавив мне пару новых осколков, камень благополучно вылетел в окно. Этот сидел почти у меня на голове и так же тяжело дышал. Смешно, с присвистом, в другое время я бы стала передразнивать…

– Ты видела?! Михалыч!..

– Нет. Я слышала.

– Это что?

– ПМ.

– Совсем, что ли, какой ПМ?!

– Какая. Плотоядная масса – ПМ.

– Масса?! Ты видела, что она сделала с Михалычем?!

– Слышала.

Я завернула следующий камешек, подожгла и отправила в окно. Этот содержательный разговор даже немного успокаивал: хоть Молодой сохранил типичное поведение – значит, не поехал крышей…

– Помогай. Посмотри, что там!

– Что я – совсем?!

Я выкинула следующую газету и только тогда услышала этот визг. Высокий-высокий, похожий на звон в ушах. Попала. Теперь она разозлится и приползет за мной… Не сейчас. Еще одна газета, камешек, зажигалка, газета, камешек, зажигалка…

За окном засветились отблески огня. Газеты горели или эта тварь, а может, я попала в кострище, где еще оставались непрогоревшие поленья… Ультразвуковой вопль не прекращался.

– Ты слышишь?

– Да…

На оконной раме, освещенной огнем, блеснуло черное глянцевое пятно. Я чиркнула зажигалкой, газета у меня в руке занялась. Молодой, должно быть, увидев гостя, завопил, и я выронила на себя горящий снаряд. Под майкой взвизгнули крысята, кто-то больно меня укусил, пламя обожгло руку – но я все-таки запульнула в пятно. Оно сжалось как слизняк, убралось за окно, но ненадолго.

Я еще нашаривала новую газету, а окно уже заволакивало глянцевой грязью. Быстрее, быстрее… Над головой послышался удаляющийся топот: это Молодой воспользовался возможностью сбежать. Правильно. А у меня такой нету. Я пульнула в пятно, но снаряд опять отлетел в меня. Подхватила, пульнула опять, пятно отпрянуло – только затем, чтобы шмякнуться на пол и просочиться сквозь щель в полу.

Я завопила так, что крысы выскочили и разбежались в разные стороны. Хома так и подпрыгнул на месте, вылетел на пол, и я потеряла его из виду. Секунда, бросок, сдавленный писк… Ах ты тварь! Я нашарила арматуру и врезала по грязи – глупо, если не поджигать. Чиркнула зажигалкой, ткнула прямо в пятно – и оно радостно вспыхнуло мне в лицо. Закрыв лицо рукой, я лупила арматурой по горящему слизняку, чтобы убрался, и думала, что сейчас займутся доски и тогда меня уже ничто не спасет.

…Рыжая прыгнула наверх – и поплатилась. И спасла меня. Короткий глоток пылающего слизняка, я даже писка не услышала в этот раз, меня только обдало жаром, и огонь ушел наверх вместе с пятном. Я прихлопнула рукой тлеющую доску, закашлялась, замахала руками, разгоняя дым. Огонь был уже далеко – там, на улице. Ультразвуковой вопль еще сверлил уши. Я намотала газету на арматуру, готовая встретить новую атаку. На улице весело полыхало, но я была в безопасности. Она умеет затухать сама, а там еще и снег. Сейчас потухнет и явится… Моя зажигалка только чуть-чуть припугнула ее. Я теребила зажигалку в руках, изо всех сил таращась в окно. Ультразвуковой вопль не стихал долго.

* * *

Подул ветер, принес запах гари и крови, тяжелый, густой, как на бойне. Оставшиеся крысы мелко тряслись у меня под майкой. Пупсик на секунду высунул нос и тут же спрятался снова. За окном возник знакомый силуэт Бабки.

– Вы!

– Я тоже рада тебя видеть. Крыса передала подарочек? Мороз-то какой, а? Все болтали по радио, что зима будет теплой, а вот и вдарили морозы. Ты кутайся получше, а то и правда околеешь.

Она стояла прямо под окном, там, где убили Михалыча.

– Осторожнее там! Это вы?

– Я. А чего осторожнее?

– Под ногами же! Там… Пятно! Уйдите оттуда!

– Нам ли с тобой бояться пятен? – философски заметила Бабка. – Угадай, где я была?

– Не стойте там! Там человека убили!

– А где их не убивали, деточка? Покажи мне такое место на земле. – Она шагнула в сторону, как будто это могло что-то изменить, и замолчала.

Я не знала, о чем с ней говорить. Тут такое! А она…

– Там было Пятно… ПМ, – глупо повторила я, чувствуя, что слезы опять душат меня. – Оно его…

Я разревелась, наплевав на обезвоживание.

* * *

Я так и не уснула. Крысы прятались у меня под майкой, царапаясь коготками, из окна тянуло кровью, гарью и помойкой. Бабка сидела на подоконнике и рассказывала что-то невнятное о своем походе в город. По ее словам выходило, что она видела кучу народу – и ничего им не сказала.

– Что вы за человек такой?!

– Не хуже других.

В этот момент я была готова с ней согласиться.

Когда рассвело, Бабка развела костерчик прямо там, прямо под окнами, где и раньше, где случилось это, вчерашнее.

– А то твоя труба опять замерзнет. Заморозки…

Мне было нечего возразить. Я взяла принесенную ею газету и стала внушать себе, что ничего этого не было, никаких бродяг, никаких убийств, просто я задремала, читая Бабке, и все приснилось… И Хомы с Рыжей тоже, выходит, не было? Не получится. И главное, я знаю: оно вернется. Я слишком разозлила его ночью.

Костерчик предательски попахивал жженым мясом. Бабка слушала, уставившись в одну точку. Я подумала, что не доживу до Нового года.

Новый год

Газетные статьи становились все тревожнее: город искал то моих бандитов, то маньяка, то банду маньяков: похоже, в полиции еще сами не поняли, что происходит. Но перестали попадаться объявления о пропаже людей. Я даже позволила себе потихоньку надеяться, что уничтожила ПМ той ночью. Мерзкий внутренний голос шептал, что это глупо, что не так уж она боится огня, я же видела, что она скорее замерзла (в это мне верилось охотно, морозы стояли такие, что ой) и обязательно проснется весной.

Никакие радостные статьи о новых магазинах и детских площадках не могли замаскировать общее настроение газетных заметок. Еще я заметила, что почти полностью сменился состав журналистов. Обычно не обращаешь внимания на такие вещи, но когда у тебя только и развлечений, что газеты почитать да позаниматься с крысами, начинаешь видеть то, чего не видит никто. Раньше в газете работали иванов, петров, сидоров, а теперь иванов, плюшкин и ватрушкин. Может потому и тон газеты сменился: взяли тех, кто еще не приучен врать, будто все в порядке?

Бабка заглянула днем, принесла по случаю праздника огромную бутылку колы. Чокнутая и есть: от сладких напитков еще больше хочется пить, да и крыс чем я поить буду? Счастье еще, что снега намело: растопим – не помрем. Еще она приперла ветку елочки, но поставить ее в моей норе было некуда, Бабка так и бросила поверх моих руин.

– Как на могилу, – прокомментировала я, и Бабка, конечно, обиделась:

– Только я могу шутить про могилы. Тебе еще рано об этом думать.

Ноги болят. В зимней экипировке не очень-то разрезвишься с зарядкой, я делаю кое-как несколько упражнений с утра и на ночь, но мало: одеяла мешают. Зато под таким слоем одеял и с моей кучей грелок (не спрашиваю, где Глиста их берет, но приносит теперь сама, без Бабки) я сумела постирать джинсы. Это был квест! Сначала я их выпихнула наружу, чтобы как следует снегом замело, потом уговорила Бабку притащить мне кусок мыла, и мы вместе стирали штаны в снегу. В конце концов Бабка плюнула и прокипятила их на костре в котелочке. Воня-али! Самый треш был, когда они сохли: за ночь на морозе они замерзли и встали колом, тогда Бабка их поставила у стены дома и потихоньку оттаивала у костра. Естественно, измазала золой, так что они снова были грязными. Но хотя бы пахли чистотой.

Камень уменьшился еще на один маленький кусочек, с кулак величиной. Ненавижу его! Мартышкин труд – это про меня и этот камень.

* * *

Ночью Бабка всегда уходит. Я уговаривала ее провести со мной хоть Новый год – но куда там! Она даже принесла мне карликовую бутылочку шампанского – из тех, что покупают в поездках в качестве сувениров. И ушла.

Я лежала с этой бутылочкой и думала, что даже не узнаю, когда пробьют часы, чтобы загадать желание. Салюты уже громыхали где-то далеко, но это ничего не значит: наши как начнут с восьми, так и зарядят на всю ночь, поди узнай, который час.

Эсмеральда и Дамба вдвоем вытаскивали газету из-под моего седалища. Они здорово растолстели за последнее время, и я догадываюсь, что газета им нужна для гнезд. После смерти Маленькой, Большой так и не появлялся. Буду воспитывать третью смену. Салютов крысы вообще не боялись – должно быть, бабахали слишком далеко. Я откупорила шампанское, карликовая пробочка отлетела с тихим «шлеп».

«Хочу домой».

«Где встретишь Новый год, там и проведешь», – шепнул внутренний голос.

Теплое шампанское мерзко пенилось во рту, я зажмурилась, а когда открыла глаза – за окном кто-то стоял.

* * *

Я даже вздрогнула – но нет, это не ПМ. Потом вспомнила, что надо завопить, а то этот случайный прохожий уйдет и я опять буду куковать здесь, когда могла бы спастись. Я открыла было рот, а он выдал:

– Ты здесь? – Молодой.

Я думала, что забыла его голос, ан нет.

– Нет, – говорю. – Ушла на базу.

– Не хами.

– А то что? Не позовешь на помощь, как обычно?

Он помолчал, закурил и шумно пыхнул дымом в выбитое окно.

– Эй, у меня тут беременные!

– Кто?

– Крысы.

– Дура. Кого я позову, когда меня самого ищут.

– Все еще?

– Ага. Ты-то знаешь, что это не мы убиваем, видела небось. А этим не объяснишь… В городе уже куча народу пропала, а валят то на нас, то на маньяка, которого никто не видел, то нас считают маньяками.

– А башка? Помнишь, вы приходили и говорили: «Куда башку спрятал?»

– Баранью. Барана мы в деревне увели.

– У которого есть семья?

– Ну это же шутка… А те школьники из новостей…

– Какие?

– Ах да, ты ж новости не смотришь. В общем, еще в конце лета пропала компания школьников. И после куча народу…

– Знаю.

– Откуда?

Я промолчала, чтобы не отвечать на глупый вопрос, и подумала, что Бабка дает мне явно не те газеты.

– Ты… это… Может, притащишь милицию сюда, пока у тебя еще есть живой свидетель? Может, тебе еще и грамоту дадут за спасение одной из пропавших школьниц.

– Дура.

Вот и поговорили.

Он пыхнул дымом в окно. Бросил окурок под ноги и присел на оконный проем.

– Тебе не скучно здесь?

– Не жалуюсь.

– С крысами лучше?

– У меня нет выбора.

– А я?

Я хрюкнула. Думала, он добавит: «Я же лучше крысы».

– Не смейся. Думаешь, мне не совестно?

– Думаю, нет.

– Да я…

Где-то бахнул салют, и небо за спиной Молодого на секунду осветилось, а вместе с ним и окно. В разбитом оконном проеме глянцево блестела ПМ.

* * *

Я еще не верила своим глазам – мне так хотелось думать, что я ее убила.

– Замри!

Молодой оглянулся, схватившись за раму, тут же отдернул руку и взвыл:

– Стекло же!

Может, это и правда было битое стекло, мне было не видно. Этот идиот рассматривал свою руку, не видя, как тварь бесшумно лезет в мое окно. Я схватилась за газету и стала нашаривать зажигалку в бардаке вокруг. Шумно хлюпнуло. Это пятно провалилось в комнату. Оно было неожиданно маленьким. Малюсеньким, с тарелку. Выходит, тварь не только не умерла, а еще и размножается?! И этот ошметок погреться зашел и крысами закусить?

Молодой налюбовался на свою руку и наконец увидел:

– Эй!

Я чиркала пустой зажигалкой: нет-нет, давай ты сейчас все-таки загоришься, без глупостей… Пятно занырнуло под мои доски и шумно шмякнулось на одеяло.

Крысы драпанули в разные стороны. Я отбросила зажигалку, попыталась схватить эту тварь рукой… Ну да, глупо. С перепугу мы все делаем глупости. Боль резанула всю ладонь сразу, как будто теркой прошлись, я отдернула руку.

– Эй, ты жива?!

Иди ты!.. Спрятав руку под одеяло как в прихватку, я пыталась схватить пятно. Оно выскальзывало.

– Жива?! Ответь!

– Огня дай!

Тоже глупо. Если я подожгу пятно – загорится мое засаленное одеяло, и тогда… Мазутный слизняк, ПМ, уже просочился под спальник и вцепился мне в живот. Я взвыла. Боль была не очень сильная, но странная, будто парализующая, мне казалось, что меня со всех сторон держат за руки и ноги.

…Арматура. Схватила арматуру, долбанула саму себя, потом аккуратно попыталась поддеть… Я действовала до обидного медленно, как будто в замедленной съемке. На одно мое движение приходилось десять мелких движений чертова слизняка…

Крысы оглушительно пищали по углам. Этот наверху орал. Я все поддевала тварь арматурой, но она соскальзывала в последний момент. Голова кружилась, и пальцы перестали слушаться. Я почувствовала, что теряю сознание, сделала резкое движение рукой, поддела, швырнула… Послышался «шмяк», завопил Молодой, зазвенели стекла. И я отключилась.

* * *

Очнулась я от нашатыря. Забытый и в то же время знакомый запах, резкий, кто хочешь вскочит на ноги. В проеме досок надо мной торчала рука с ваткой.

– Проснись, красавица.

Бабка! Вернулась!

– Спасибо… Вы чего здесь? И где это?

– Могу уйти. Твой дружок удрал, только пятки засверкали.

Не так уж часто она отвечает внятно на мои вопросы.

– Не… Он не мой дружок. Я про это… Про пятно – где оно?

– Нам ли с тобой волноваться о пятнах, – неоригинально ответила Бабка. – Да замерзнет, как мамка, не переживай.

– Что?!

Вместо ответа Бабка кряхтя уселась на доски, почти мне на голову. Цветастые юбки, стиранные при царе Горохе, забили мне всю вентиляцию, но Бабке было плевать. Кажется, она смотрела в окно. И точно, что вздыхала.

– Вы правда ничего о нем не знаете или придуриваетесь как обычно?

– Ну почему? Знаю. – Она заерзала у меня на голове, осыпая макушку мелким мусором. – Родился, учился, не выучился, служил, работал, потерял работу, оказался в тюрьме, сбежал…

– Вы о ком сейчас? Я про Пятно спрашиваю, про ПМ…

– Нам ли с тобой…

– Ну вот!

Бабка обиженно замолчала.

На улице выстреливали салюты, кричали «Ура!». Я все это слушала и слышала, люди были так близко – и так далеко. Наверное, только в Новый год можно почувствовать себя такой одинокой.

Крысы потихоньку вылезали из темноты, дергая любопытными носами. Бабка пошарила в кармане и высыпала мне на живот горсть орешков. Крысы радостно вылезли на волю и стали лопать. Нет более умиротворяющего зрелища, чем крысы, сидящие на задних лапах и поедающие орешки. Вот уже несколько месяцев как нет. У меня слипались глаза от этого зрелища, в голову стучалось что-то важное. Я спросила Бабку:

– Вы совсем ничего не боитесь?

– Да нечего мне уже бояться! Спи. Я буду рядом.