Новостройки радостно сверкали в утреннем солнце. Васек вел машину, не сбавляя скорости во дворах: рано еще, никого нет, даже дворники дрыхнут. Веселые дворики с пластмассовыми детскими площадками, травка зеленеет, строительным мусором еще присыпанная – стройка-то идет. Проедешь каких-нибудь сто метров от нового квартала – и окажешься в кино про апокалипсис.
Семенов думал, что до этой части города застройщики уже никогда не доберутся. Заброшенный частный сектор, когда-то здесь жили работники фабрики, закрытой еще в восьмидесятых. Фабрики не стало – и никого не стало. А сейчас забор, ветер треплет картинку-растяжку с нарисованными башнями-новостройками (эти будут зеленые), нарисованным прудиком и парком: глянешь – и правда хочется здесь жить… Только не Семенову.
Васек зевнул широко, со звуком, как большая собака:
– Завидую тебе, Семенов, совершенно не сонный вид! Не ложился, что ли?
– Не-а.
– А я вот прилег. На часик. Теперь пасть разрывается. А нам еще кучу бумаг писать…
Семенов кивнул. Сна не было, но зевотой Васек его заразил и довольно отметил:
– И тебя пробрало.
У старого театра уже был котлован под новый домик. Экскаватор стоял рядом, смущенно поджав ковш. Кто-то добренький уже оцепил руины полосатой ленточкой. За ленточкой толпились работяги и еще двое в гражданском. Васек посигналил для порядка и остановился:
– Нас тут не завалит, Семенов, м?
– Откопают… – ответил Семенов, чувствуя, как упрямая гласная опять застревает в горле.
Все двадцать последних лет разом провалились в эти руины, их просто не стало, их… Так! Офицеры не заикаются и уж точно не падают в обморок! Вдох-выдох, берем себя в руки.
Семенов ступил на твердую землю и первый пошел к театру.
Его тут же окружили работяги и стали наперебой рассказывать, как нашли, что нашли, кого, когда… Иногда они слишком хорошо говорят по-русски. Надо хуже. Больше всего хотелось зажмуриться. А кого он стесняется? Работяг? Ах да, Васек. Васек поймет, только незачем ему понимать слишком много.
…А Семенову было семнадцать. И больше всего он боялся потерять отца. Вскакивал ночью, прислушивался к звукам на кухне. Стенка тонкая, всегда чувствуешь, если в соседнем помещении кто-то есть. Кожей не кожей, ушами не ушами – черт его знает, как это работает. А сомневаешься – так выйди, типа в туалет. Отец, конечно, зашипит, ну так и ладно. Главное, что дома, главное, что жив. Если бы Семенов ему тогда сказал – отец сразу побежал бы в этот проклятый театр и остался бы там навечно. Да и зачем? Ребят было уже не спасти, так он думал.
– Ну и где врачи? – радостно голосил Васек. Он стоял на руинах, на импровизированных мостках из широких досок, наспех сооруженных рабочими, и смотрел под ноги. – Целехонькая же!.. Где-то я ее видел… И чего хай подняли в такое время – я бы еще спал!
Семенов стоял за лентой и за досками, ему было еще не видно, кто там «целехонькая». Очень захотелось зажмуриться. Вместо этого он закрепил в планшете бумажку, и началась знакомая, отработанная давно игра: «что вижу – то пишу». Он диктовал себе под нос, это всегда помогает сохранить ясную голову.
«Женщина, около сорока, без признаков насильственной см…» – упрямая гласная опять застряла в горле. Семенов узнал эту женщину и почувствовал, что сейчас все-таки хлопнется в обморок.
Врачи приехали вовремя. Когда Семенов очнулся от резкого запаха нашатыря, водитель «скорой» уже закрывал двери. Хлоп – и все. Убрали. Увозят. Все хорошо. Больше не страшно. Впереди килограммы бумаги, которые ничего не решают, но надо, да это уже не его забота. Вспышка. Секунда. Была – и нет. Живем дальше, все прошло, ты ничего не изменишь больше, вот и не надо об этом думать. Думать об этом – с ума сойдешь. Около сорока.
Молодая медсестра с ваткой нашатыря улыбалась Семенову и, кажется, хотела отпустить какую-нибудь колкость по поводу слабых полицейских, но промолчала.
– Лучше?
– Нет.
– Вам надо выпить крепкого сладкого чаю. И выспаться.
– Самой не смешно? Про «выспаться»?
Вот и поговорили.
Медсестра отошла, и ее тут же перехватил Васек и, кривляясь, стал жаловаться на сердце, давление и несчастье в личной жизни. Идиот. Зато к Семенову не лезет. Работяги отошли и теперь толпились стайкой в нескольких метрах от котлована.
– Живой, смотри-ка! – Бабка в грязном пуховике и платочке сидела прямо на земле в шаге от Семенова.
– Опять вы?!
– Ну а где ж мне быть-то?.. – Она сказала это так, будто и правда извиняется.
Семенов встал и пошел к машине.
Рабочий день длился вечно. Заявления о пропаже прибывали как с конвейера, Семенов сбился со счета. Он сидел спокойный и пришибленный и смотрел не на бумаги, а на Бабку. Она присела на подоконник снаружи, вцепившись в решетку окна, уставившись на Семенова.
– Я сейчас вас закрою!
– Ничего, я переживу.
– Что вам надо?
– Шоколад не люблю.
– А мне надо работать. Я еще пораньше уйти хотел, да тут!..
– Работай, кто не дает.
Семенов прятался в бумаги, уходил в соседний кабинет, выходил во двор попинать колеса машины. Еле дождался семи, сел в машину и дал по газам. Домой!
…Она уже сидела у подъезда, когда Семенов отыскал парковку и подходил к своему дому. Сидела и смотрела. Вообще Семенов давно успел к ней привыкнуть, на его работе они сталкивались не часто, но точно несколько раз в год. Но вот сегодня…
– Что вам надо?! – взвизгнул Семенов. – Не я это! Не я!
Он пнул старенькую скамейку у подъезда, не рассчитав силы, она кувырнулась и опрокинулась на спинку, беспомощно задрав ножки.
– Не. Я! – орал Семенов, пиная эти ножки, чувствуя, как упрямые гласные опять застревают в горле.
– Н..!
– А кто спорит-то, Паш? – невинно спросила Бабка.
Вечно прикидывается дурочкой, только Семенов не поддастся:
– Что вам нужно?!
Бабка пожала плечами:
– Ну, ты же хотел уйти пораньше?
– Я… Эт… Не!
Бабка меланхолично закивала, мол, «Знаю я вас», и махнула рукой:
– Иди, Паша. Иди.
Семенов еще пытался что-то сказать, а сам уже тянул дверь, все еще глядя не в проем, а на Бабку. Шагнул, споткнулся обо что-то невидимое и завопил.
Он вопил высоко, страшно, как животное, которое рвут на части.