Субботы, я всегда их жду. Ну да, не я одна, и что? Можно валяться в постели хоть до полудня, тупить в компьютер и красить ногти в зеленый – мать ничего не скажет, она занята примерно тем же, только игрушки в компьютере другие. Навалявшись – пойти купить какой-нибудь вредной еды, которую в рабочий день – «Не смей, мне твоя печень еще пригодится!».

Все можно, ведь это суббота. Мать ничего не скажет и даже разделит со мной все вредное. Все-таки меня окружают очень понимающие люди. Даром что мать сейчас придет, залезет с головой в шкаф, достанет заначенную еще в среду шоколадку и начнет ворчать про свинарник. Она не понимает: шоколадка дает одежде свой запах. Ну а потом можно и съесть.

Я перепрятала шоколад в сумку и пошла в коридор звонить Паше. Вчера он, конечно, здорово психовал, я могла только надеяться, что поостыл за ночь. Пашиного отца все побаиваются, а он с ним живет! Запсихуешь тут!

Паша взял трубку сам.

– Живой? – спрашиваю.

– Почти. – Голос охрипший, как будто всю ночь песни распевал. – В театр идешь?

– Да, конечно.

…Из ванной вышла мать, кивнула мне и стала причесываться перед зеркалом в прихожей:

– Паше привет!

Ну вот откуда она знает, с кем я разговариваю?!

– Здрасьте, теть Кать! – проорал Паша мне в ухо. – Мы на поиски!

– Кто на поиски – кто на сутки, – вздохнула мать. – Проследите, чтобы она до одиннадцати была дома!

– Обязательно! – рявкнул Паша и добавил мне уже нормально: – Выходи потихоньку. Все уже у меня.

Как все удачно складывается: у матери сегодня дежурство – значит, если поиски затянутся, мне хотя бы не влетит. Правда, после вчерашнего вряд ли кому-нибудь придет в голову пробыть на улице хоть лишний час. Это несправедливо, особенно сейчас, когда лето. Оно такое короткое! А потом школа, экзамены, институты, мать боится, как я поступлю и куда, всю плешь проела своим «Обещай учиться в этом году, а то жизнь себе поломаешь». Училась я всегда так себе, и вряд ли в новом году что-то изменится. Я боюсь грядущего учебного года. Видели девочку, которая боится идти в школу? Это я.

Мать быстро собралась и ушла на сутки, я побросала в рюкзак фонарь, горстку леденцов для настроения и вышла за ней.

* * *

Наш старенький театр – особняк какого-то лохматого века, очень красивый, двухэтажный, даром что штукатурка облезла. Он находится в старой части города, на которую давно плюнули и администрация, и застройщики, и даже собственники из частного сектора. К нам даже приезжали киношники снимать руины для фильма о войне – вот как выглядит эта старая часть. Автобусы перестали сюда ходить года три назад: чего им ходить, когда туда все равно никто не ездит?

Мы доехали до последней остановки уже ближе к обеду. Конечно, я опоздала, конечно, все ворчали, конечно, Кабан завел свою песню о потустороннем.

– Ты правда думаешь, что там могут водиться привидения?

– Не начинайте! – взвыл Паша, но Кабана было не остановить.

– Могут, Игорек, могут. Это старинный особняк, как в кино, и у нас под носом. Вдруг там правда что-то есть, а мы как лохи проведем всю жизнь, уткнувшись в компутеры. – Про «компутеры» он сказал, явно передразнивая кого-то из взрослых.

– Так мы привидения твои идем искать, я не понял?

– Нет, конечно, то есть не только…

– Да как бы Леха не за этим же туда полез и не застрял где-нибудь! Только он семиклашка, ему простительно.

– Вот и проверим…

Мы выгрузились на остановке вместе с какой-то бабулькой бомжеватого вида, которая тут же деловито пошла вперед, шурша авоськами.

– Марш-бросок по пересеченной местности! – прокомментировал Игорек. – Держитесь головного! – он указал на бабку, которая бодро шагала в нужном нам направлении. – Кабан, может, это и есть твой призрак? Или новый маньяк?

– А что? – вступилась Маринка. – Все маньяки выглядят как обычные люди. Чикатило вообще в школе преподавал, а Сливко в каком-то детском лагере вел кружок. А еще была отравительница в школьной столовке…

– Так отцу и скажу: чтобы в школу шел преступников искать!

Смеемся.

– Да ну вас, может, она в кафешку идет! – Паша кивнул на придорожную забегаловку недалеко от остановки.

Но бабка уверенно миновала ее. Она шла туда же, куда и мы.

Идти совсем чуть-чуть, но по холмикам и ухабам. Зимой тут здорово кататься с горок: вся обочина утыкана припаркованными машинами, тут и там на горках и горочках мельтешат мелкота с ледянками и мы на снегокатах, когда не лень.

Бабка шла впереди метров на сто. Сгорбленная и какая-то неживая. Но резвая, мы ни разу не догнали ее.

– Во чешет!

– Старая закалка, – объяснил Кабан. – Моя прабабка до сих пор картошку из магазина таскает вот такими сумками. И говорит, что мне до нее далеко, что я хилый и ничего тяжелее телефона не подниму.

Опять смеемся, потому что Кабан не врет.

– Шутки шутками, а что ей здесь надо? Ну мы ладно, по делу. А она?

– Она, по-твоему, не может искать пацана? Сам говоришь: старая закалка. Такие своих не бросают.

– А по-моему, у нее хватает своих проблем.

– Живет она здесь, – говорю. – Где-нибудь в заброшенных домах. Ты видел, как она одета?

– Я слышал, как она пахнет на весь автобус… Да, похоже, что так.

Мимо заброшенного частного сектора – самый противный участок пути. Как мы тут вчера лазили… Бр-р!

Классе в шестом, когда здесь еще была жизнь, но уже потихоньку уходила, можно было наткнуться на брошенных собак. Они сбивались в стаи и конвоировали тебя с лаем – часть сзади, часть впереди, две по сторонам: куда ты идешь? Не на нашу ли территорию, которая уже даром никому не нужна? А может, пожрать дашь? А если найду? Я боялась ходить туда одна – только с ребятами. И все равно брала с собой лыжную палку, чтобы отбиваться от самых задиристых, и бутерброды, чтобы задобрить всех остальных. Мальчишки надо мной ржали, пока я не заметила, что Паша тоже втихаря прикармливает собак.

А еще там была забытая собака. На цепи.

Мы не сразу заметили. Когда тебе двенадцать лет, ты слишком занят собой, чтобы видеть весь адище, который творится рядом. Старый театр уже не работал как таковой, но там было что-то вроде клуба: библиотека, кружки всякие. Маринка ходила на граффити, мальчишки – на какое-то там моделирование, а я – уже не помню на что: мы подбирали кружки, чтобы совпасть по времени. Ну, кроме Маринки, конечно. Подозреваю, что полгорода выбирало себе кружок по тому же принципу: чтобы ходить не по одному, а вместе с друзьями. Здесь еще было людно тогда. Ну, сравнительно. Три раза в неделю мы ходили в театр мимо заброшенного частного сектора. И ничего не замечали!

Ну, дом, ну, собака на цепи. Ну, тощая, как все. Ну, лает – все как обычно! Потом не лает: так жарко же, лето, она лежит в теньке и тяжело дышит – как все. Потом мы видели просто цепь, уходящую внутрь конуры – тоже ничего особенного.

А потом – мумию на цепи, облепленную мухами. Поздно присматриваться. И вроде мы не виноваты, потому что в том доме все это время горела забытая лампочка, мы видели ее через окно и не сомневались, что в доме кто-то есть, да и вообще об этом не думали.

Эта гребаная лампочка мне потом снилась. Она горела удивительно долго, наверное, до осени. Надеюсь, эти из дома хотя бы получили огромный счет за электричество. Лампочка. Ложная надежда, глупая уверенность в том, чего нет. Интересно, собака тоже ее видела? До сих пор меня вымораживает, как вспомню. А ведь четыре года прошло.

Похоронить собаку я уговаривала Маринку и мальчишек, наверное, неделю. К тому моменту от собаки мало что осталось. Мы так и не отстегнули цепь: никто не хотел трогать. Просто подрыли ямку под невесомым скелетом, обтянутым кожей, облепленным мухами, и закопали. Цепь так и осталась торчать из земли, прибитая другим концом к будке. Зайти в дом выключить свет никто не решился. Маринка все боялась, что там кто-то есть, живой или мертвый. Еще через месяц я захватила из дома стамеску и молоток и сбила конец цепи со стенки конуры. Легко сбила с куском доски, он рассыпался на мелкие гнилые кусочки. Поздно, глупо. И проклятая лампочка еще горела тогда.

Осенью кто-то все-таки выбил стекло в том доме, вывернул сгнившую раму, и только тогда чертова лампочка наконец погасла. А может, ее тоже разбили, за компанию. Она мне снилась еще очень долго, класса до девятого, и еще эта торчащая из земли цепь.

Цепь давно ушла в землю. Может быть, если я подойду, мне удастся ее разглядеть, но я не решаюсь. Брошенные собаки тоже давно ушли – жрать-то здесь нечего. Осталась только одна та.

Ребята тоже смотрят в землю. Идут быстро, но не переходя на бег: собаки увидят – погонятся. Ну и что, что их больше нет – привычки сильнее нас. Еще метров сто по бывшему скверу – сейчас это одичавший яблоневый сад. Дорожки давно заросли, яблоням в компанию ветер нанес лопуха, люпинов и маленьких ясеней. Даже елочка проклюнулась – смешная, ниже колена, похожая на щетку для пыли. Яблоки вечно зеленые, что над головой, что под ногами. В зацветшем прудике с пластиковыми бутылками весной поют лягушки, а потом появляются жирные головастики, почему-то жутковатые, я боюсь на них смотреть. Они движутся стайкой, от этого по воде мелкая рябь, и все кажется, что сейчас вода закипит и вылезет какое-нибудь морское чудище. Прудовое, ага. Смешно, глупо, знаю. А что не смешно или не глупо, то занудно или опасно. Пусть уж лучше так. Тем более что головастиков сейчас нет, разгар лета.

– Пришли.

Старый особняк – угрюмое строение, сохранившее следы былой красоты.

– Мне уже жутковато, – Маринка поежилась, полезла в сумку и достала фонарь. – Что-то подсказывает мне, что электричества там давно нет.

– Зато окон хватает! – утешил Кабан.

– А где бабка? – вдруг спросил Игорек. – Она все время шла перед нами, я не видел, чтобы она куда-то свернула. А теперь вот пропала…

– Значит, она живет в театре, – успокоил Кабан. Сейчас зайдем, а она из-за угла такая: «Бу!»

Маринка, вертя в руке фонарь, шагнула на раздолбанное крыльцо. Здесь и ноги переломать недолго. Я поднимаюсь последней, следом за Пашей. Дверь тяжелая, дубовая, висит на одной петле, и я боюсь, что она упадет прямо на меня. Тогда никакие привидения не нужны – сразу труп.

Зашла. Темновато. В замызганные битые окошки проникает совсем немного света. Маринка включает фонарик, и он сиротливо освещает под ногами кусок когда-то красной ковровой дорожки. Идеально прямой, навечно прибитой к полу. По сторонам – сумерки, а на улице – белый день.

– Кабан! – Я испугалась звука собственного голоса. Акустика здесь знатная. – Кабан, а тебе не приходило в голову, что если твой призрак существует, то это может быть…

– …та бабка?

– Нет, это все может быть опасно. – Последние слова прозвучали жалко и утонули в нервных смешках. Я почувствовала габариты этого театра – огромные, изнутри будто больше, чем снаружи.

– Не бойся, Ленчик, дядя Кабан тебя спасет. Сейчас только фонарик отыщет, а то Маринкина финтифлюшка не светит ни фига.

Маринкина финтифлюшка так и светила под ноги, показывая нам кусок ковровой дорожки. Поперек луча деловито прошмыгнула крыса и скрылась в темноте. Маринка взвизгнула.

– Ты чего? – Паша проводил взглядом тонкий грязноватый хвост. – Это точно не призрак и даже не маньяк – они все больше на людей похожи.

– Бедное животное, – проворчал Игорек. – Что оно здесь жрет, интересно?

– Значит, есть что, – хихикнул Кабан, доставая огромный фонарик. – Может, он все-таки обитаем, этот дом, э?

– Намекаешь, что… – Маринка прервалась на полуслове и зажала себе рот рукой, будто боялась, что если она скажет, это окажется правдой.

– Намекаю на то, что здесь есть еда, – безжалостно выдал Кабан и включил свой фонарь.

Огромный фонарище, с полено величиной, бил действительно далеко. Мы увидели бывший гардероб, бывшую дверь в буфет, бывшие двери в зал. Кабан обводил театр лучом фонаря, внимательно оглядывая каждую стену. На стенах оставили автографы бродяги и разгильдяи вроде нас, тут и там пестрели надписи, вроде «Васька дурак», «У стен есть уши» и даже «Не падай духом где попало». От былого величия только и остались ковровая дорожка и несколько уцелевших вешалок в гардеробе. Кабан задержал луч на вешалках, и мне почудилось там какое-то шевеление. В нос ударил запах болота и тухлого мяса.

Маринка вскрикнула:

– Эй!

– Не ори, пугаешь. – Кабан.

– Ты видел?!

Кабан кивнул, приложил палец к губам и прошел к гардеробу, светя впереди себя. Три уцелевшие вешалки и много металлолома. От погнутых железяк на стене плясали причудливые тени, как от деревьев на потолке ночью, когда проедет машина и осветит их фарами. Только про деревья знаешь, что это деревья, а это вообще ни на что не похоже. Спрут? Инопланетянин? Просто груда металлолома. И откуда запах?

– Жуть, – оценила Маринка. – Хорошо, что я захватила краски. Столько места зря пропадает!

– Сперва театр обыщем. – Кабан задрал голову и заголосил: – Ле-ха! – Акустика была хороша! Голосина разнесся по стенам и как будто задрожал в воздухе. Если нам повезло и Леха здесь, он не сможет не услышать. А мы – его. Все затихли. Кабан водил лучом по этажу, и мне казалось, что он шумит – вот какая была тишина. Еще я исподтишка рассматривала гардероб.

Гардероб как гардероб: никакого больше шевеления я не увидела. Осмелев, потихоньку подошла и заглянула за прилавок.

– Видишь, Ленчик, ничего страшного. Просто игра теней… Ле-ха!

Опять тишина. Тишина и запах гнили.

– Судя по запаху, кто-то здесь точно умер.

– Крысы. Если бы я был этой вешалкой, я бы сам на себе повесился, – буркнул Игорек.

Я обернулась. Мы с Кабаном стояли у прилавка гардероба, за нами Игорек, Паша и Маринка. Она погасила фонарик, и за ее спиной была только темнота. Чернильная, нереальная, как будто фон замазали черной краской. Запах ударил в нос с новой силой, мне показалось, я сейчас задохнусь. Уф! Должно быть, это от света Кабанова фонаря, глаза быстро привыкают к хорошему. И все-таки в этой чернильной темноте мне показалось какое-то движение. Не человеческое, не звериное, а такое, будто воздух струится над костром. Я рванула туда так, что Кабана напугала.

– Ты чего, Лен? – Кабан перевел фонарик в ту сторону – и все тут же завопили:

– Свет!

– А-а, мои глаза!

– Кабан, не смешно!

Это длилось всего пару секунд, ровно столько, чтобы Кабан успел развернуть фонарик, понять, что светит в глаза, и опустить его. И мне показалось, что та струящаяся темнота отступила не сразу, а чуть замедлила и попала в луч. Знаю, что так не бывает. Это все зрение: глаза, привыкшие к свету, всматриваются в темноту, а потом им опять дают свет… Какой-то там феномен, биологичка рассказывала.

– Нет там ничего. Пошли лучше в зал.

– А если он без сознания, он нам и не ответит. Надо сперва здесь проверить все закоулочки.

Мы пошли. Изнутри особняк переделывался тысячу раз: то дом, то госпиталь, то столовка, то театр, то клуб… Под ногами был кондовый дощатый пол: длиннющие доски, серенькие, наверняка гнилые, того и гляди провалишься. По стенам – трубы, уходящие в потолок, то ли канализация, то ли отопление, ни того ни другого, конечно, у первого хозяина не было, их приладили уже в конце двадцатого века. А видок был у них такой, будто в начале. Я осторожно шла за Кабановым лучом и гадала, что случится раньше: кто-нибудь провалится или эти ржавые трубы свалятся на голову.

У самых окон было почти светло: мы заглянули в бывший буфет, бывший туалет, расшугав еще пяток крыс. В туалете были обрушены перегородки из ДСП, и мальчишки радостно бросились их поднимать. Совсем с ума сошли – неужели бы из-под них пацан не выбрался? Но вместо того чтобы высказаться, я молча отобрала у Кабана фонарь и зашарила по полу. Остатки плитки, раздолбанные унитазы, вывороченные раковины. Негде спрятаться, некуда упасть.

– Голяк, – прокомментировал Игорек. – В зал надо идти. И за кулисы, и вот туда дальше… Ле-ха! – Он крикнул совсем негромко, а у меня зазвенело в ушах. Или не в ушах…

– Тихо! – Маринка – паникерша, никто из нас ни слова не произнес, но я прислушалась получше. Из-за наших спин, оттуда, где вход, можно было расслышать тоненький звук, действительно похожий на звон в ушах.

– Это у меня в ухе, – сказал Кабан, и мы все обернулись.

В луч его бронебойного фонаря попала плитка и крыса, которая спокойно умывалась. Ослепленная фонарем, она подпрыгнула и драпанула прочь. Дверь висела на одной петле и еле слышно поскрипывала.

– Уф! Я почти испугался, – Кабан отобрал у меня фонарь, отпустил перегородку из ДСП, и она радостно рухнула на пол, подняв столб пыли.

– Фу, Кабаныч!

– Спокойно, девочки, это поисковые работы, здесь всегда так… Может, пойдем куда шли?

* * *

Дверь в зал была не заперта. Обе створки. Кабан дернул одну – и я тут же получила в лоб второй. Ну вот! Шагнула в зал до того, как Кабан успел направить туда луч фонаря, – и полетела вниз со ступеньки. Звук был такой, как будто ударили по пустому ведру. Под локоть попалось мягкое, я отдернула руку и пропахала на боку еще одну большую ступеньку.

– Ленчик? – Наверху возник луч фонаря и квадратный силуэт Кабана. – Тебя уже похитили призраки, и мы можем начинать волноваться?

– Не дождетесь, – говорю. – Посвети-ка туда, что там такое валяется?

– Труп! – охнул Паша, а Кабан направил фонарь на ступеньку, где мне попалось мягкое. И вскрикнул.

Его голос разнесся эхом по залу, я вскочила. С моей стороны казалось, что там лежит человек. Видавшая виды куртка, штаны, одинокая кроссовка… Вторая рядом, под сиденьем.

– Фу, блин! Просто куча одежды.

– С вами, паникерами, заикой станешь…

Маринка поддела куртку ногой:

– Говорила вам – здесь бродяги пасутся! Сейчас придут и намылят нам шею за то, что залезли в их гардеробную. А запах!

Грязь на пуховике была свежей и поблескивала в полумраке как мазут. Запах стоял жуткий и какой-то странный. Кисловатый запах бродяги, обычный для такой одежды, почти не присутствовал. Только тухлый запах болота – и еще крови. Как будто одежда пролежала немножко в канализации, а потом еще немножко в стоячем зазеленевшем пруду и где-то в промежутке в ней кого-то убили. Я потрогала одежду носком ботинка. С пятнами грязи проглядывались и оранжевые пятна, при большом желании их можно было принять за кровь.

– Может, когда-то здесь было тело, а крысы его съели?

– Ленчик, и ты еще называешь нас паникерами?! – хрюкнула Маринка.

Кабан внимательно осматривал находку. Над пуховиком торчала шапка, под штанинами валялись кроссовки. Как будто человек лег – и испарился из одежды. Пока не рассмотришь, кажется, что он еще там, даже рукава и штанины были завернуты так, что напоминали вполне естественную человеческую позу. Ох, не так уж глупа моя идея с крысами. Хотя они бы одежду погрызли…

– Испарился, – сказал Игорек. И неоригинально завопил: – Ле-ха!

Здесь бы он нас точно услышал…

Несколько секунд мы стояли, слушая тишину и этот жуткий запах крови в стоячем водоеме. Первым подал голос Кабан:

– Кто-нибудь помнит, во что он был одет? Так, для успокоения моих нервов.

– Черный «бомбер», джинсы, зеленые кеды, – отчеканил Паша, как будто отвечает урок. – Нет, Кабан, это не его. Да и размерчик… – Он кивнул на кучу одежды, явно не семиклашки. – Я вот что думаю: кто-нибудь из вас его знал? Может, мы не там ищем? Может, на вокзал надо бежать, может, он собрался в Турцию электричками или хоть к тете в Урюпинск, а мы тут…

– Я – нет… Погоди, а полиция это не отрабатывала?

Паша пожал плечами:

– Может, и отрабатывала. Мне отец тоже не все говорит. – Мне тогда показалось, что он боится.

– Нет… Уверен, вокзалы твоему отцу пробить проще, чем нам. Кто нам расскажет, на чем он там уехал и куда? Давайте уж здесь…

– А толку? – проворчал Паша.

Кабан дернул фонарем, тени на стене взметнулись под потолок, и я опять увидела это. Черное пятно. Тень, которой не должно было быть, да и не тень, а как будто дыра в стене, ведущая в черноту.

– Смотрите!

Все обернулись, и Кабан тоже. Он махнул фонарем, и тень исчезла.

– Ленчик, знаешь сказку про пастушка, который кричал «Волки!»?

– Ты же тоже видел! Лишняя тень на стене, и не тень, а скорее пятно!

– Где?

– Пропало.

– Значит, живое, – невозмутимо ответил Кабан. – Я еще слышал про Красное пятно, оно появляется на обоях около кровати, а ночью из этих пятен высовываются руки и душат тебя.

– Приятно слышать, – хрюкнула Маринка. У нее над кроватью легион этих красных пятен. После нескольких лет неравной борьбы с отцом ей удалось расписать граффити свою комнату. Вышло здорово! – А из синих пятен что-нибудь высовывается, Кабан? И зеленых у меня тоже полно…

– А из зеленых выскакивают лягушки!

– Не, нелогично. Если из красных – руки, то из синих…

– …носы! А из зеленых – волосы Наташки!

Мы заржали. Есть у нас в школе такая зеленоволосая Наташка.

– Да ну вас, я серьезно…

– Ленчик, это просто тень. Это ты после вчерашнего такая нервная. – Может, Маринка и права.

Кабан светил под ноги, и мы потихоньку спускались по залу к сцене. Огромные ступеньки поскрипывали, я смотрела на ряды кресел перед сценой, и мне казалось, что сейчас там кто-то появится – уж очень непривычно выглядел пустой зал.

– Удручающее зрелище.

– Не говори!

– …А может, Ленчик, ты и права. Черное пятно, плотоядная масса…

– Что за масса?

– Плотоядная, – лаконично ответил Кабан. – Литературу надо читать, неучи. Некая субстанция, больше похожая на грязь, которая всех пожирает.

– Прекрати! Опять со своей мистикой.

– Прекрати не прекрати, а запашок вы все слышали.

– И что?

– Может, и ничего, – пожал плечами Кабан. – Бродяги, канализация. Но только Ленчик видела черноту…

– А ты?

– Я – нет. Но я не сомневаюсь, что здесь есть что-то потустороннее. И читал литературу – в отличие от вас.

– Это где ж ты такое читал-то?

– Много где. Вообще популярная страшилка, начиная от Красного пятна из фольклора, заканчивая «Плотом» Кинга.

– Люди боятся грязи, – хрюкнул Игорек. – Хорошо быть грязью. Если бы я ею был – меня бы все боялись!

– Не грязью, а плотоядной массой. А ты и так страшный.

– Я думаю, просто какой-нибудь ребенок увидел бабочку, погибшую в мазуте, и придумал это. Ну, эту твою массу. Рассказал другому, тот – третьему, и понеслась душа в рай.

– Может быть, – легко согласился Кабан. – Но для этого бабочка должна была там погибнуть, понимаешь? Нет дыма без огня, и все такое.

– А одежду она сплевывает, эта твоя масса? – спрашиваю.

– По-разному. Но в большинстве случаев нет – жрет со всем барахлом.

– Ну, значит, все в порядке!

Мы захихикали.

Паша смотрел исподлобья, похоже, еще дулся за вчерашнее. А потом выдал:

– Знаете, а я ни разу в жизни не падал в оркестровую яму! – Он бегом спустился к этой яме, перегнулся через барьер и заглянул. Мы – за ним.