Выглядела яма уныло: чернота, подсвеченная лучом Кабанова фонарика. В свет попали вывороченные доски пола, каркас табуретки, давно лишенный подушки, гора пластиковых бутылок с одинаковыми голубыми наклейками.

– Жарковато было оркестру. Паш, ты правда хочешь туда спуститься?

– Искать так искать.

– А по-моему, тебе просто любопытно.

– И это тоже. – Он перемахнул через барьер, повис на руках и шумно приземлился на дощатый пол раньше, чем я успела испугаться. Раздался вопль.

В свете луча фонаря на раздолбанном полу сидел Паша, всего метрах в двух ниже нас – было бы куда прыгать. Он держался за ногу и выл.

– Идиот, – буркнул Игорек. – Конец экскурсии, детки.

– Да не бухти ты, я, похоже, ногу сломал!

Гримаса у Паши была такая, как будто не врет. Мы рванули на помощь. Я тут же споткнулась о торчащую доску и полетела на пол лицом, об меня споткнулся Игорек. Маринка с Кабаном, видя все это, аккуратно обошли нашу кучу.

– Сбылась мечта! Вот ты и упал в оркестровую яму. И орешь как целый оркестр.

– Не смешно… – Паша задрал штанину. Ссадина была так себе.

– Плотоядная масса приманивается кровью, – заявил Кабан.

Изнутри оркестровая яма выглядела еще угрюмее. Если бы не Кабанов фонарь, я бы подумала, что мы упали в огромный колодец или пещеру. Темно и неожиданно просторно, некоторые уголки вообще не попадают в луч.

Я достала свой фонарик и осмотрела Пашину ногу. На первый взгляд – царапина и все. Но если пощупать… Паша отдернул ногу и попал мне по носу.

– Дурак! Похоже, вывихнул.

На серый пол упала пара капель крови, я на секунду испугалась, пока не сообразила, что это из моего носа. Ну вот, буду оставлять за собой кровавые следы.

Я полезла за платком. Кабан склонился над сумкой, вместе со мной возя лучом фонарика то по Пашиной ноге, то по содержимому сумки:

– Доктор, он сможет играть на скрипке этой ногой? – Он цапнул из сумки шоколадку, отломил полосочку себе, а остальное сунул Паше, чтобы тот не выл.

Я наконец раскопала платок и прижала к носу.

– Жить будет.

Маринка тоже достала платок, намочила водой из бутылки и приложила к Пашиной ноге:

– Так лучше?

Паша кивнул с набитым ртом, а мы с Кабаном пошли бродить по яме. Под ноги то и дело попадался всякий мусор, доски угрожающе скрипели, я все боялась, что сейчас провалюсь. Кабан деловито шарил фонариком по стенам, как будто ищет что-то маленькое, точно меньше семиклашки.

– Дохлый номер, – говорю. – Тут ему некуда деться.

Кабан кивнул, крикнул нашим: «Поднимайте раненого!» – и первый метнулся наверх.

Паша сидел в той же позе и комкал в руках фольгу от шоколадки.

– Ты как?

– Больно.

– Попробуй наступить.

Паша вцепился в нас с Маринкой – и рванул к центру земли, я чуть не клюнула доски носом, когда он вставал. Луч фонаря ушел под ноги, и я вообще перестала видеть, что происходит вокруг.

– Стою. – Он действительно стоял на одной ноге, опираясь на нас с Маринкой. Неужели правда сломал?!

– Пациент скорее мертв, чем жив. Поскакали к выходу. – Я выпрямилась насколько смогла, перекинула поудобнее на плечо Пашкину руку, и мы втроем поскакали. Под ногами мешался Игорек, сверху свешивалась голова Кабана:

– Ну, вы где?

– Ковыляем. Иди, не жди, а то до утра тут проторчим.

Голова Кабана скрылась.

Раздолбанные доски под ногами из досадных помех превратились в серьезные препятствия. Разок я споткнулась, разок подвернула ногу, Пашка это все громко комментировал, но скакал. Самое главное – выбраться наверх, там будет проще. Игорек все путался под ногами, Маринка цыкнула на него, чтобы шел с Кабаном, и он ушел.

Наши фонарики-свечки давали света ровно столько, чтобы видеть пол под ногами и еле живые ступеньки оркестровой ямы. Наверх я старалась не смотреть, все было в темноте. Только слушала, как далеко топает Кабан и бежит за ним Игорек, вопя свое «Ле-ха!».

Волоча под руки Пашу, мы карабкались по ступенькам. Я их считала, чтобы хоть о чем-то думать, Паша подвывал, мальчишки наверху топали и вопили «Леха!». Когда их шаги замерли, мы были на пятой ступеньке. Паша вцепился мне в плечо ногтями (не знала, что у него могут быть такие длинные, через джинсовку больно) и шагнул на шестую ступеньку. Шаги наверху молчали, и мальчишки тоже. «Леха!» больше никто не вопил – неужели нашли?!

– Что они там без нас… – бурчал Паша, опять вцепляясь мне в плечо, но не договорил.

Где-то далеко, будто бы на улице, завопил Кабан.

* * *

Он вопил высоко, с хрипом, срываясь на визг. Он вопил не «Леха!». Через секунду к нему присоединился Игорек, и в этой какофонии не было ни одного членораздельного звука.

Акустика старого театра не щадила, я зажала уши, но все равно, конечно, слышала. Долго. Это длилось очень долго, я даже успела привыкнуть. Пашка вцепился ногтями, повис на руке, мне казалось, что он окончательно вырвал кусок моего плеча. Маринка замерла и молча смотрела в ту сторону.

Потом на секунду визг прервался, только чтобы вдохнуть (я и это слышала) и рявкнуть:

– …на!..

И опять завопил Игорек. На этот раз один.

Маринка очнулась первой, сбросила на меня вторую Пашину руку и рванула туда, на крик.

Паша покачнулся, но устоял:

– Что там…

– Попробуй наступить.

Он опустил больную ногу, скривился, но шагнул – раз, другой… Мы вырвались из оркестровой ямы и пошли, как могли, в ту сторону. Впереди оглушительно топала Маринка, я видела, как пляшет в ее руке, удаляясь, тонкий луч фонарика. Она оглушительно топала, Маринка. А больше ничего не было слышно.

* * *

Стены за нами будто сужались. Я думала, в этом виноват мой тусклый фонарик. Мы шли по коридору, наглухо темному. Паша еще опирался на мое плечо, так же цепляясь ногтями, оно давно занемело. Луч Маринкиного фонаря еще плясал впереди. Под ноги то и дело попадались грязные пятна, черные, блестящие, я вымазалась по щиколотку за эту сотню метров. Паша продолжал отщипывать кусок моего плеча.

– Что там? Как думаешь, что там?!

Я не знала, что сказать, и отмалчивалась. А впереди блеснул луч еще одного фонарика.

– Кабан!

– Игорь! – завопили мы, кажется, втроем.

Луч Маринкиного фонарика остановился шагах в десяти от нас и ждал, когда второй подойдет. Встречный фонарик ударил по глазам, я зажмурилась, но успела понять, что это Игорек (Кабаний фонарь мощнее).

– Где Кабан?

– Что случилось?!

Игорек с разгону влетел в Маринку, развернул ее к нам, и мне долбануло по глазам двумя лучами. Паше, конечно, тоже. Он отвернулся и рявкнул:

– Да что там у вас?!

– Уходим, быстро! – Игорек подтолкнул Маринку к нам, развернул меня и Пашу и потащил к выходу.

Маринка вывернулась и с воплем рванула обратно – туда, откуда минуту назад кричал Кабан.

– Уходите! – бросил нам Игорек и побежал за ней.

Мы встали где стояли, потому что не знали, куда бежать.

* * *

Меня как будто держали за обе ноги. К онемевшему плечу добавились онемевшие ноги. Я не могла заставить себя сделать хоть шаг ни в ту, ни в другую сторону. Паша орал «Кабан!» – как будто понимал больше меня. Мы никогда не верим в то, чего не видели. Чтобы послушаться Игорька и бежать к выходу… Да что я, совсем что ли?! Я подхватила Пашу и побежала вперед, туда, где Игорек и Маринка.

Паша легко за мной поспевал. Мы топали как хромой слон, чуть не влетели в стену, но вовремя повернули. В лицо ударил луч Кабаньего фонаря.

* * *

Он лежал на полу, этот фонарь, освещая стены, пол и даже высоченный потолок. И очередную грязную лужицу под ногами. Самого Кабана нигде не было, рядом стояла Маринка, вцепившись двумя руками в Игорька, и мелко трясла его за куртку.

– Ты… Что ты видел, можешь сказать? Можешь?!

Игорек влепил ей затрещину, развернул и подтолкнул к выходу:

– Я сказал, уходим!

– Да иди ты! – Маринка вывернулась, подхватила Кабанов фонарь и зашарила им по стенам и полу.

Луч метался как бешеный, я еле успевала за ним следить. Стены, пол, стены… Игорек отобрал фонарь, отбросил в сторону так, луч чуть не ослепил меня, опять отвесил Маринке оплеуху…

Мы с Пашей стояли как дураки, не решаясь вмешиваться.

Я первый раз видела Игорька таким бешеным. Он тряхнул Маринку за шкирку как щенка:

– Домой, я сказал! – Луч фонарика осветил его красную физиономию, красный нос, ссадину на щеке и блеснувшую слезинку.

– Ты чего? Плачешь, псих?

– Оно… Уходим! – Он рванул вперед, уволакивая Маринку, промчался мимо нас с Пашей. Маринка болталась за ним как неуклюжий огромный флаг.

Паша ошалело смотрел им вслед. На секунду они остановились, только чтобы Игорек рявкнул:

– Ну, че стоим?! – И опять рванул по коридору, оглушительно топая.

* * *

Я стояла где оставили. Больше всего хотелось послушаться Игорька. Но я не верила. Никто не верит тому, чего не видел. Я изо всех сил подумала, что это какой-то глупый розыгрыш, что сейчас из-за спины выскочит Кабан и скажет: «Бу!»

…А вместе с ним и Леха.

Чушь. Не время, не место, и не такой человек Кабан: при всем его шутовстве он бы не стал здесь и сейчас…

Паша все так же вис на моем плече, вопросительно глядя на меня. В паре шагов от нас брошенный Кабанов фонарь освещал пустую обшарпанную стенку.

– …Я не видел его таким! Даже когда Санчика убили.

Санчик – какой-то десятиюродный брат Игоря, младше его лет на семь. Они почти не общались. Игорь, когда узнал страшную новость, несколько дней не ходил ни в школу, ни гулять. Честно говоря, мы вообще его не видели. Не таким – никаким. А когда увидели – не знали, что сказать. Слова утешения всегда звучат глупо, как в кино. Никто не хочет говорить глупости, когда случается страшное.

– Так! Давай думать, как взрослые люди. Что конкретно с ним могло случиться?

Паша отпустил меня, и сразу плечу стало холодно. Кряхтя, он дохромал до брошенного Кабанова фонарика, поднял его, и луч заметался по сторонам. Стены. Облупившиеся, грязные, но просто стены. Пол. Царапины, сколы, трещины, огромные, от пола до потолка, – и ни намека на то, что же произошло.

– Ты в курсе, что дом аварийный?

– Если бы Кабана тупо завалило, мы бы услышали…

– Каба-ан! Ле-ха!

Вышло глупо. Нам прекрасно видно, что здесь никого нет.

* * *

Из коридора был путь назад к выходу и еще влево, куда вела огромная дверь, двойная, как в зрительный зал.

– Отойди за спину.

Я послушалась. Паша потянул ручку.

Дверь подалась легко, сразу стало светлее и почему-то спокойнее. Да, здесь были окна.

Комната была достаточно светлая: много больших грязных окон почти до пола. Я выключила фонарь и шагнула за Пашей.

Зал. Настоящий бальный зал, как в кино. Черт его знает, что тут находилось раньше, мы не бывали в этой части особняка, даже когда он был клубом. Но сейчас помещение больше всего напоминало танцевальный зал. Я даже подняла голову поискать на потолке шикарную люстру, которые в кино падают на голову, но почему-то не убивают, а надеваются на шею как платьице в пол. Хрустальное. На потолке ничего не было, только трубы. Много странных труб. А вот внизу, на полу, в луже блестящей грязи валялись какие-то тряпки.

– Что там?

Пока Паша хромал, я подскочила первой – и пожалела. В ноздри как по башке ударил Кабанов «Черный дракон»: даже здесь, сейчас, сквозь этот тяжелый запах болота. В глаза бросилась куртка, слишком знакомая, чтобы не узнать…

– Куртка!

По-моему, я завизжала. Эта жуткая куртка бросилась в глаза, да так и застряла пропечатанной на сетчатке картинкой. Куртка. С торчащей из кармана бутылкой воды и дурацкой нашивкой с логотипом какой-то компании. Джинсы и кроссовки лежали там же, одежда свернулась калачиком, как будто внутри кто-то есть.

За запахами «Дракона» и болота запоздало раскрылся запах крови. Я вдохнула и чуть им не подавилась, еле успела отвернуться. И меня тут же вывернуло под ноги подошедшему Паше.

– Ты чего?! Ты… Черт!.. – Он постепенно переходил на визг, и в голове я уже визжала сама, но оба мы глупо стояли на месте, глядя на то, что осталось от Кабана. Мерзкий голосок внутри шептал: «Теперь веришь?»

– Да что случилось-то?! – завопил Паша и поскакал обратно на выход. Я за ним. – Игорь! Маринка! – Он бежал и орал, забыв о ноге.

Я за ним.

Не помню, как мы выскочили в зал, легко проскакали вверх по ступенькам, Паша распахнул двери в холл.

* * *

Луч фонаря тонул в темноте. Я догнала, с размаху влетела Паше в спину, он устоял. Под ногами была все та же грязная ковровая дорожка, фонарик освещал ее еще пару метров, а дальше – все. Все поле зрения занимала чернота. Глянцевая, объемная, как будто холл наполнили мазутом сверху донизу.

– Теперь видишь? Это оно! То, что было в гардеробе…

– Заткнись.

Паша протянул руку, взвыл, отпрянул, сбил меня с ног, рухнул сам и уже ногой захлопнул дверь.

* * *

Потом вскочил и потащил меня вниз по ступенькам. Не показалось. Не показалось что? Мазутная чернота, которая попадала в свет фонаря там, в гардеробе… Пашка видел ее! Я не сошла с ума.

…У самой оркестровой ямы Паша свернул к запасному выходу. В былые времена эти двери светились лампочками с надписью «Выход», как в кино, а теперь и лампочек не осталось. Пашка рванул на себя дверь, она подалась, выскочил в коридор, еле освещенный парой окон, и потащил меня вниз по лестнице.

* * *

Дубовые двери расходились на щелочку, ровно настолько, чтобы разглядеть снаружи свет и дужки навесного замка. Паша зашарил фонарем под ногами, хотя дневного света вполне хватало, чтобы разглядеть тут все. У самого выхода валялся скелет табуретки, давно лишенный сиденья. Ножки из металла, можно попробовать. Я молча подняла табуретку и протянула Паше. Он налег на дверь, вытолкнул в щель ножку и попытался поддеть ею дужки замка. Я слышала только скрежет металла по дереву, даже дневной свет не успокаивал. Дневной свет. Какие же мы тупые!

Я подошла к окну, легко отщелкнула старые шпингалеты и распахнула раму. В лицо ударил свежий воздух вперемешку с тяжелым запахом старого пруда и канализации, Паша выругался, бросил табурет и первый выскочил в окно. Я за ним. Мы обогнули здание и побежали к главному входу.

– Думаешь, они успели выскочить?

– Надеюсь, успели…

Мы влетели с парадного входа и встали в дверях. Я шарила лучом фонарем по полу и стенам и не видела ничего такого. Ковровая дорожка с грязными пятнами. Бывшие вешалки бывшего гардероба, бывшие двери в бывший буфет и бывший зал…

– Опа! – Паша ошалело водил фонариком – ничего. Наши лучи метались в полумраке веселой дискотекой. – Если это розыгрыш… Я их расцелую!

Я мысленно с ним согласилась. Странная штука мозги. Две минуты назад я видела – и не могла не верить. А сейчас опять верить не хочу. Ну что стоило Кабану напихать в свою курточку требухи из магазина и хорошенько полить своим парфюмом и той же свинячьей кровью из требухи, сильно разбавленной водой? Да он и не такое выкидывал в младших классах!

В младших…

– Кабан!

– Марин!

– Игорь!

Тихо.

– Ну, что я говорил?! Спрятались где-нибудь и ржут себе. А может, вообще уже по дороге к дому, а мы тут…

Мне тогда так хотелось ему поверить, что я поверила.

* * *

Тогда мы пошли в зал – искать, где ржут над нами эти трое. Было так тихо и спокойно, даже тяжелый запах почти пропал. Или это я привыкла.

– Заметил, что запаха больше нет?

– Ну точно! Это Кабан специально делал, чтобы нас разыграть! Каба-ан! Выходи, тебя разоблачили!

Паша прохромал к оркестровой яме. Умно: отличное место для пряток, если не считать, конечно, огромного зала, где можно пригнуться за любым креслом: и не найдешь.

Я пошла осматривать зал. Слабенький луч фонарика бил кресла на три вперед, я методично бродила по рядам, распихивая ногами мелкий мусор: надо же так насвинячить в театре! Бумажки, бутылки, опять чья-то одежда: не страшная – так, скомканная тряпка, неизвестно чем бывшая при жизни.

– Как успехи? – крикнул Паша из оркестровой ямы.

– Пока тихо, – говорю. – Только тут можно часами перебегать от кресла к креслу и ржать. Кабан! Игорь! Маринка! Вылезайте уже, не смешно!

Где-то высоко в амфитеатре скрипнуло кресло. Я рванула туда, конечно споткнулась и растянулась в проходе. Боль резанула лодыжку, и я невольно взвыла.

– Что?!

– Кажется, мы теперь с тобой два сапога пара. – Я села, растирая ушибленную ногу. Больно, но не смертельно. Но, блин, больно же!

Паша наконец выбрался из оркестровой ямы, подошел и посветил.

– Ну да, у меня левая, у тебя правая. Валенки мы с тобой. Театр-то огромный! Чем прятаться в зале, я бы в буфетике засел и любовался видом из окна или в гримерках поискал битые молью парики…

– Или все-таки пошел домой. Тебе не надоело?

– Вообще-то надоело. Но как-то оно неправильно.

Мы пошли делать правильно. Нырнули за кулисы, миновали уже знакомый коридорчик, выкрикивая этих разгильдяев, сунули нос во все бывшие гримерки. Зрелище было удручающим. Не осталось ни мебели, ни даже битых молью париков, ни цветочного горшка на окне. Тут и там зияли выбитые окна, на полу валялся всякий мусор, в том числе и одежда, и еще эти мазутные пятна поблескивали в свете фонаря. Маленькие, с тарелку, как будто кто-то катал по театру большую цистерну и расплескал содержимое. Запах в маленьких гримерках стоял тот же, тяжелый: болото, канализация и что-то кисловатое, неумолимо знакомое.

– Сдается мне, здесь просто трубу прорвало. Вот и запах.

– Да ну, в зале бы не было тогда. Там-то труб нет…

Паша пнул пустую пластиковую бутылку и вышел в коридор. Я за ним. Мы были в той части театра, куда зрителям вход заказан, и лично меня любопытство отвлекало от тяжелых мыслей. Если это не розыгрыш… У Игоря было такое лицо, что о розыгрышах думается меньше всего. Как все-таки просто поверить в то, во что хочется. Паша сказал «розыгрыш» – и я тут же подхватила, потому что так легче…

– Только не сердись… Ты правда думаешь, что нас разыграли?

– Ничего я не думаю! Идем.

Поняла, не дура. Значит, Пашу терзают те же сомнения, что и меня. Трудно поверить в потустороннее – проще в розыгрыш. Но вот Игорек…

– А эта тень в холле… что это, по-твоему?

– Ничего. Правда ничего: темнота, и все.

– А почему ты отпрянул?

– Идиот потому что… Ты только не смейся: мне показалось, она затягивает. Темнота. Я только руку протянул – а там как будто тысяча присосок. – Он посмотрел на свою руку, и глаза у него округлились. В свете из окон и мне было прекрасно видно: рука была вся в мельчайших, тончайших царапинах, как будто наждачкой прошлись…

– Так что это было?

Паша покачал головой.

* * *

Мы свернули за угол, и опять стало темно. В этой части коридора не было окон и маленьких гримерок. Я размазала кроссовкой очередную лужицу, чуть не полетела носом вперед – и услышала всхлипы. Пашка замер. Мы одновременно включили фонари и зашарили по полу и стенам.

Коридор казался огромным. Театр снаружи выглядит меньше, чем этот коридор. От стены до стены метров пять, а в длину вообще конца не видно, луч тонул в темноте и терялся. Хныкали совсем рядом. Я сделала пару шагов, освещая мусор под ногами, и наткнулась на Маринку.