Мы бежали в глубь школьного двора, обратно в огород. Маринка с Игорьком впереди, Кабан рванул куда-то в сторону и пропал в темноте, я его не видела, последние мы с Пашей. Бежать в резиновых сапогах – за что мне это! В огороде я опять напоролась на куст шиповника (прощайте, джинсы!), лихо проскакала по капусте. Дальше росли яблони. Низкие ветки, закаленные поколениями прогульщиков, удирающих из школы на пустырь, раскинулись далеко за забор. Я вцепилась в толстую ветку, получила по физиономии гроздью зеленых яблок, скользнула по стволу резиновым сапогом. Пинок от Паши (Старые мы с тобой. Как раньше по полдня на деревьях торчали!) – и я все-таки сижу верхом на ветке. Дальше просто: руки, коленки, осыпающиеся под ноги листья – и сползаем по ветке за забор.

Я шмякнулась на четвереньки в сухую грязь, оцарапав ладони, чуть не клюнув носом, и тут же посторонилась, пуская Пашу. Он рухнул следом как огромное яблоко в кепочке и неоригинально выдал:

– Пора завязывать с детскими забавами. Чуть ногу не сломал из-за этой принцессы.

В темноте метрах в двадцати от нас виднелись два черных силуэта: длинный, как дерево с торчащим ежиком волос, даже в темноте заметным – Маринка и мелкий – Игорек. Мы пошли к ним. Паша шумно отряхивался и ворчал про детские забавы.

На пустыре обычно играет мелкота: тут ров глубиной почти в человеческий рост, там у нас раньше был штаб. Мы натащили туда недоломанных стульев, ошметков дивана, выложили кострище из кирпичиков и здорово коротали вечера: снаружи-то нас не видно. Пустырь на то и пустырь, что ты на нем торчишь заметный, как прыщ, а во рву – нет. Тут старый грузовик, точнее, одна кабина, в которой можно было прятаться от дождя класса до пятого, а потом крыша проржавела и кабина осталась просто кабиной. Тут куча другого железа непонятного происхождения, из-за которого мамы и бабушки боятся пускать детей на пустырь: «Споткнешься, упадешь – шею сломаешь…»

Длинный силуэт – Маринка помахала нам и провалилась сквозь землю. Ну да: пересидим в окопе, пока милиция нас ищет. И чего им неймется – мы ж ничего не сделали. Я оглянулась на Пашу (он еще отряхивался и ворчал) и прибавила шагу.

Ров возник неожиданно. Давненько не была я на пустыре. Взмахнула руками, вцепилась в Пашу – и мы вместе съехали вниз, в ров. Только головы торчали наружу. Несколько лет назад он казался огромным: чтобы выбраться, приходилось вытаптывать ногами ступеньки. А теперь…

– Что-то он обмелел…

– Это ты удлинилась.

– А по мне, все как было! – заявил Игорек и уселся в темноте на что-то пестрое, скорее всего остатки дивана. – Мокро только.

– Интересно, тут после нас вообще кто-нибудь был? – Маринка мерила ров шагами. – Маленький, чудовищно маленький. Это, я считаю, насилие над детскими воспоминаниями – подсовывать одиннадцатиклассникам такой маленький ров. Даже мусора нет. А вот кострище! – Она шумно хлюпнула по грязи. Ров, конечно, хорошо, но вода там скапливалась всегда.

Наши головы торчали над ямой как перископы, я осматривала пустырь. Темно, тихо. Из-за школы еще был виден свет фар, далекий, как луна. Две луны. Должно быть, патрульные обнаружили нашу принцессу и соображали, что это значит: ограбление, разбойное нападение – или бабуля просто спит на свежем воздухе. Может быть, они даже пытаются ее разбудить. Удачи.

– Что-то я набегалась, – сказала Маринка. – Домой хочу.

– Погоди, эти уедут.

– Да нужны мы им! Что вы как маленькие! – Она легко выбралась из ямы и пошла дальше по пустырю. Если все-таки дойдешь до его конца, не сломав ногу о крупный мусор, выйдешь на проспект. Там автобусы, таксисты, да и пешком до наших домов недалеко.

– А я еще и промок, – заявил Игорек и пошел за Маринкой.

Мы поплелись следом.

По дороге нас догнал неизвестно откуда взявшийся Кабан и затрещал:

– В школьном дворе движуха. Полицейские пытаются разбудить бабу Зою, другие шарят в огороде по кустам, кого-то ищут. Я в сараюхе сидел, еле дождался, когда можно будет выскочить…

– А чего ищут-то, не сказали?

– А черт его знает! Похоже, опять что-то случилось.

– Случилось. – Мне на плечо легла рука, блеснув форменной пуговицей на рукаве.

Паша рванул вперед, но был некрасиво пойман за шиворот. Двое ребят чуть старше нас (но уже в форме) возникли из ниоткуда.

– Куда бежим? От кого спасаемся?

У меня язык прилип к небу. Мальчишки тоже молчали. Одна Маринка пыталась сохранять лицо.

– Домой идем.

– Откуда?

– С пустыря. Вы видели.

– А что там на пустыре?

– А там у нас штаб.

– С кем воюете?

– Да ни с кем…

– Ладно, хватит, поехали.

– За что?

– Там разберемся!

– Эй, так нечестно!

– Заткнись. Фильмов насмотрелся? Здесь тебе не кино. Я сказал, пошел – значит, пойдешь. Уяснил?

Кабан промолчал, похоже и правда уяснил. Я пыталась сообразить за что, и самый простой ответ – это баба Зоя. Ну да, хулиганство. Ничего страшного. А если эти видели, как мы лезем в школу? Но мы же ничего не сделали, даже ничего не сломали. Да и не видели они – подъехали позже.

Мы вышли на проспект, и в глаза ударили радостные уличные фонари и фары проезжающих машин. Как прожекторы в театре направлены на нас: смотрите, эти сделали что-то незаконное – они спасли принцессу! Мы шли несчастные полкилометра непередаваемо долго, наверное целую жизнь, пока не свернули за угол. Там, у школьного забора, стояла полицейская машина.

– Залезай.

Я хотела глянуть, что творится в школьном дворе, но этот, в форме, не дал – затолкал меня в кузов, или как эта штука называется, спасибо хоть наручниками не пристегнул. Ребята молчали. Моя неунывающая компания дружно смотрела в пол, и от этого хотелось орать и щекотать всех, чтобы очнулись.

– Никогда ты, Маринка, не умела уходить вовремя, – выдал Кабан, и мы сдавленно хихикнули.

Тут же хлопнула дверь, один рявкнул: «Разговорчики!» – и мы замолчали как бараны. Он был молодой и совершенно бесцветный. В темном салоне сквозь окошко я отлично видела как будто выбеленные или седые волосы и такие же ресницы. Не удивлюсь, если у него глаза розовые, как у белой крысы. Второй был темноволосый и какой-то никакой. Увидишь на улице – не узнаешь. Средний рост, средняя внешность, цвет волос как у всех…

Машина дернулась вперед, и я полетела на Маринку, та – в дверь, но на ногах мы удержались.

– Началось давление на задержанного, – буркнула Маринка, отпихивая меня. – Паша, ты нас спасешь?

– Черт, отец сегодня дежурит! – охнул Паша. – Влетит мне!

– Прощай, друг! – театрально взвыл Кабан. – Твой домашний арест продлится вечно!

Паша дотянулся и влепил ему затрещину, еле удержавшись на ногах. Я вцепилась в решетку на окне, отделяющем нас от кабины водителя. Ехать нам всего ничего, но кажется, этот за рулем постарался сделать все, чтобы мы успели соскучиться по твердой земле. Ну или вообразил себя Шумахером. Он включил мигалки, на светофоре пролез на перекресток, на секунду снизил скорость и рванул так, что я опять полетела на Маринку.

– Держись уже, мешок!

– Сама держись!

Когда мы все-таки доехали, у меня прибавилось синяков, а Маринка хромала (я здорово наступила ей на ногу).

– Выгружаемся! – Бесцветный открыл дверь, и в свете фонаря я заметила, что да, глаза действительно розоватые.

Мы прошли мимо Пашиного отца – дежурного, сидящего по ту сторону маленького окошка, и я подумала, что он здесь пожизненно – ну, до пенсии, а значит, еще ничего, нам почти повезло. И еще я не могла отделаться от мысли, что это чья-то дурацкая шутка, только первое апреля было давно. Паша вжал голову в плечи, и я за ним, Игорек помахал, типа «свои!», а Кабан без затей бросил:

– Здрасьте, дядь Саш!

Я плохо видела лицо Пашиного отца за этим зарешеченным окошком, к тому же он сразу поднялся и вышел к нам через боковую дверь.

– Здрасьте-здрасьте. – Он вопросительно взглянул на Бесцветного, но тот ничего толком не объяснил:

– На школьном дворе поймал.

– На пустыре! – заныл Кабан. – И мы ничего не сделали!

– Пусть подождут пока… С тобой я после поговорю, – бросил Пашин отец и ушел обратно на свой пост.

23:53

Бесцветный вел нас по коридору, мимо закрытых дверей кабинетов, раза два или три повернул, как будто водил кругами.

– Вот теперь ваш дом.

Он остановился у «обезьянника», где уже спала тетка, вроде нашей бабы Зои только погрязнее. А ее-то за что?

– Погодите, за ключами схожу.

Он толкнул дверь в ближайший кабинет, вошел, но не закрыл за собой. Я слышала его «привет», «поставь чайник» и даже «опять этот все бутерброды слопал» – и вообще ни слова про нас, как будто это все ничего не значит: то, что мы здесь, его интересовало меньше чайника.

Он вышел, звеня ключами, отпер дверь соседнего кабинета и подтолкнул нас внутрь. Кажется, мы хором выдохнули тогда: никому не хотелось торчать в «обезьяннике». А кабинет – что кабинет: да мы полжизни проводим в кабинетах, как все школьники!

– Соседку не разбудите, она нервная.

Мы вошли молча и выстроились по стеночке, оглядывая обстановку: два стола, четыре стула, шкаф с бумагами…

Бесцветный запер нас и вместе со вторым шумно ушел по коридору. В соседнем кабинете кто-то был, и мы слышали оглушительный дурацкий разговор. То ли о футболе, то ли о хоккее, тяжелый хриплый голос между ругательствами повторял «забили-забили», а другой, помоложе, уверял его, что все не так плохо.

– Кто-нибудь что-нибудь понял? – спросил Игорек у своих ботинок.

– Точно, что не баб Зоя их вызвала.

– Не важно, кто вызвал, важно, что теперь будет.

– Да ничего не будет. Формально мы несовершеннолетние, попугают и родителям сдадут. Было бы за что.

– Родителям? – хмыкнул Паша. – Все из-за твоей принцессы! Было бы кого спасать!

– Да ладно тебе! – говорю.

– Не «ладно»! Ты моего отца не знаешь!

– Его не узнаешь… Ну прости, правда глупо вышло.

– Глупо, ага! Тебе глупо, а мне… Я уж молчу, что плакал мой новый комп!

– Не ной, – вступился Кабан, – заработаешь. Я на лето в автосервис устроился, там еще один нужен.

– Умеешь ты утешить, Кабан.

– Не завидуй, Маринка, возьмем тебя автомаляром. Ты ведь на художника учиться хотела?

Мы захихикали, и стало немножко легче, хотя Паша дуться не перестал.

А Кабану хоть потоп:

– Да ничего нам не будет! Родителям позвонят, чтобы нас забрали, и все. Поздно уже, комендантский час никто не отменял.

Это было правдой, да не правдой. Когда ловили того маньяка, комендантский час действительно был, но вот так нас никто не задерживал. Просто гоняли с улиц, нередко бабушки сами отыскивали нас то в кино, то в беседке у школьного двора… А потом – все. Маньяка поймали и про комендантский час забыли. Может, его и не отменял никто, но всем стало плевать.

– …А можно и не ждать, пока он там выкроит минутку, чтобы позвонить… Что бы вы без меня делали! – Кабан достал «трубу» и стал тыкать в кнопки.

Из всей компании у него у одного есть сотовый, и он старается не брать его на улицу – только если в коридоре поймают и сунут в карман. Не жизнь, а каторга! Собачка на веревочке! Кажется, это первый раз, когда телефон Кабана оказался кстати.

– Мы в полиции, мам! – радостно сообщил Кабан.

Я не слышала, что ему отвечают, но по лицу его было видно, что ничего хорошего. Собственно, он только это и произнес: «Мы в полиции, мам», а потом молчал минуты три, давая матери высказать все, что она думает о случившемся.

– Скажи честно, ты не в первый раз здесь? – спросил Игорек, когда Кабан сложил трубку.

Тот смущенно пожал плечами:

– Что я, маленький, что ли? Обещала подъехать и вашим позвонить.

– Черт!

00:15

Паша дулся. Я плюхнулась на один из кондовых стульев и стала рисовать на пыльном стекле, которым был покрыт стол. Под стеклом лежали жуткие древние черно-белые фотки: на одной – безликий мужик, повешенный на дереве зимой, и надпись ручкой «Так будет с каждым». Качество не давало обмануться: снимали в прошлом веке на утюг, причем чугунный. На другой фотке – я вообще не поняла что: мешанина грязных тряпок и, кажется, волос на грязнющем бетонном полу. Грязь на фотографии глянцево блестела и от этого выглядела чистой, даже вымытой на фоне всего остального. Подписи не было, можно было только гадать, что это и где. На третьей – ряд гаражей, не помню такого у нас в городе, на переднем плане очень грязный снег. Можно догадаться, что там не варенье разлили, но на фоне остальных фотка выглядела почти невинно: пейзаж, и все.

– Ну и картиночки! – заценил подошедший Кабан.

– Специально, чтобы давить тебе на психику.

– Да ладно, фотки черно-белые, не видно толком ничего.

– Ну вот тебе цветные! – Игорек, стоящий у другого стола, смахнул со стекла пыль.

Мальчишки подошли, я за ними.

– Да ну вас! – Маринка забралась с ногами на мой стол и демонстративно отвернулась. – Так охота нервы пощекотать?

Что ж, нервы цветные фотки действительно щекотали. Кровь была красной, тела – бледно-синеватыми, одежда – ржавой от крови. Возраст по лицам было не разобрать, но пропорции фигуры не оставляли вариантов: большинство дети. Бр-р-р.

– Ну на фиг! – Паша отвернулся первым, взял стул и сел в угол. – Надо быть совсем больным, чтобы такое под стекло класть.

– Надо быть совсем больным, чтобы вообще иметь такой стол. Даже моя бабушка недавно такой же выкинула.

– А ведь это тот, которого в том году поймали. – Игорек пялился на снимки вытаращенными глазами. – Вон граффити на стене. Маринкина прошлогодняя. Помнишь, как мы удирали от сторожа тогда?

Маринка вздохнула и все-таки подошла посмотреть:

– Уй-е… – Она закрыла глаза рукой и быстро вернулась на свой стол. – Спасибо, Игорек, это была одна из лучших моих работ. Теперь я ее ненавижу. Приснится еще…

– Да ладно, работа-то все равно классная…

Тут я была согласна с Игорьком. Маринка талантище, только дарит свой талант стенам старых развалин. Вот и сейчас: на стене заброшенной бывшей библиотеки красовалась лошадь в натуральную величину. Грива у нее была «летняя» – с цветочками, ягодами, вылетающими бабочками, а хвост «зимний» – голубой с рассыпающимися снежинками. Последнее, что видел парень с фотографии… Наверное, он ее тоже возненавидел.

– Хорош кукситься…

Откуда-то сверху раздался крик и грохот падающей мебели. Кто-то шумно протопал по потолку, роняя столы и стулья. Маринка замерла, глядя вверх, мальчишки слепо переглядывались, а я живо представляла, что там наверху творится, и от этого странно мерзла.

00:42

Где-то рядом хлопнула тяжелая железная дверь, и по коридору сразу затопало много ног. Голоса. Мужские, женские. Говорят все сразу, не разберешь.

– О! – оживился Кабан. – Не наши ли?

– Тихо! – Но расслышать хоть слово я не смогла.

Все топали, галдели, кажется, ругались…

– Наши! – подмигнул Игорек и уселся на нехороший стол, закрыв добрую треть страшных фоток.

– Слава богу, а то мне в туалет надо! – призналась Маринка.

– Тебя так впечатлила эта комната?

– Да. Соври, что тебя не впечатлила.

– Не буду, не буду! – Кабан поднял руки, как будто сдается. – Держись, Маринка, осталось недолго.

Мы замолчали, прислушиваясь, но я так и не могла различить, кто там и что говорит. Моя мать точно была в этом гомоне, и мать Маринки, третий голос мужской – должно быть, отец Кабана… Опять затопали по коридору, сперва один, потом двое, хлопнула дверь кабинета, и стало тихо.

– Что-то они за нами не торопятся…

– Потому что нечего было затевать детские игры среди ночи! – психовал Паша.

– Уймись! – ворчал Игорек. – Сделали и сделали, что теперь-то… – Он прислонился ухом к двери, но, кажется, ничего не добился. – Если бы я был дверью, я бы пропускал все звуки.

– И запахи! – развеселилась Маринка.

– Ну, это смотря куда дверь. Я бы вел отсюда в дальние страны через кондитерскую – сладкого ужасно хочется…

– Детский сад! – Паша забрался с ногами на страшный стол и сидел, вцепившись в коленки.

– Нарываешься?

– Оставь его, Игорек, он в печали.

– Да мне плевать, в чем он там, если так истерит…

– А я бы вела домой из любой точки мира! – быстро сказала Маринка. – Ну и обратно, конечно!

– А я – из банковского сейфа прямо в автосалон! – подхватил Кабан – А оттуда уже на чем захочешь уедешь!

– А я – из бани в конференц-зал! – говорю. – Я была бы подлая дверь.

Все заржали, кроме Паши. Он вцепился в коленки так, что костяшки побелели, и ворчал:

– Дураки! Вы не понимаете, что происходит!

– Паша истерит, – с готовностью объяснил Игорек. – Сейчас доистерится.

– Ты такой смелый, потому что у тебя отец тут не работает.

– Да что он тебе сделает-то?

– Отстань! – Паша сдавленно пискнул и уставился на фотки под стеклом.

01:20

По коридору опять протопали двое, потом в обратную сторону, хлопнула дверь – и опять тихо.

– Что они там – пикничок устроили? – ворчал Кабан.

Тут же в лоб ему прилетел карандаш от Паши:

– Заткнись!

– Ты чего? – не понял Кабан.

– Заткнись, я сказал!

– Ну вы еще драку устройте в отделении, – говорю. – Тогда будет так смешно, что вообще не смешно!

Следующий карандаш прилетел в меня:

– И ты заткнись!

– Не трогай его, Ленчик, – вмешался Игорь. – А то и правда кому-нибудь врежет – отвечай потом. Его-то папочка отмажет, а нам…

Паша вскочил и бросился на Игоря. Я сообразить ничего не успела, как повисла на Пашиной руке. На другой висела Маринка. Кабан молча стоял между нами и Игорьком.

– По-моему, ты сегодня переутомился, Паш.

– Не твое дело! – он пытался стряхнуть то меня, то Маринку, но мы крепко повисли у него на руках. Я стояла, вцепившись в него повыше локтя, и пялилась на крошечную дырочку на футболке по шву рукава.

– Да отстаньте, вы!

– Не шатай меня, Паша, – предупредила Маринка. – Напоминаю: мне надо в туалет, и уже давно.

Улыбнулся. Так-то лучше. Мы синхронно отвалились, освобождая ему руки, и Маринка тут же об этом пожалела, потому что Паша бросился ее щекотать.

– Уйди, садист! – завопила она на все отделение.

Тут же по коридору затопали ботинки, щелкнул замок, и открылась дверь. На пороге стоял Пашин отец. Паша тут же отпустил руки, Маринка взвизгнула и, пробормотав: «Простите, дядь Саш, но мне очень надо», ускакала по коридору. Пашин отец молча запер дверь и пошел, судя по всему, следом за ней.

02:00

Вернулись они вдвоем. Маринка повеселевшая, дядя Саша такой же, как всегда.

– Я рассказал вашим родителям про безопасность, потому что вы об этом забыли. Память, как у золотой рыбки, да?

– Мы ничего не делали! – пискнул Кабан, но дядя Саша так глянул на него, что Кабан уставился себе под ноги.

– Комендантский час никто не отменял! – Он задержал взгляд на Паше, и стало ясно, что у кого-то будет длинная ночь. – На выход все! – Игорек вскочил. – Я повторять должен?!

Я вышла в коридор следом за Игорьком, за мной Кабан, от души потягиваясь.

– Не серди меня!

Кабан перестал. Пашин отец подтолкивал нас по коридору на выход. Всех, кроме Паши. Тот остался в кабинете, и отец ему ничего не сказал, как будто так и надо.

Я только успела одними губами сказать «Пока» и выскочила в коридор, где уже ждали родители.

02:02

Лицо у матери было такое, будто ей полночи пересказывали криминальные новости. Может, так и было, не знаю. Она сгребла меня в охапку и подтолкнула впереди себя на выход. Остальные тоже молчали. В дверях мы немного потолкались – всем хотелось поскорее выйти отсюда. Несколько коротких шагов до будки КПП, эта дурацкая вертушка, на которую ушла целая вечность, – и вот мы на свободе. Первым тишину нарушил отец Кабана:

– Кого подвезти? – У него микроавтобус.

Подвезти надо было всех.

* * *

Я плюхнулась на холодное сиденье рядом с матерью и только тогда выдохнула. Отец Кабана завел мотор, и тут выдохнули, кажется, и все остальные.

– Мне кто-нибудь объяснит, почему вы там оказались? – спросила мать Игорька.

Тишина.

– Мы думали, вам сказали…

– Нет! Лично мне битый час втирали про уровень преступности и комендантский час. Особенно про последний. Так что с вечерними прогулками можешь попрощаться. Что вы натворили-то?

– Принцессу спасли…

Мать Игорька обернулась, и я еле удержалась, чтобы не расхохотаться – такое искреннее удивление было на ее лице: «Я думала, ты вырос».

– Ладно, дома поговорим.

– Мне тоже ничего не сказали – только про комендантский час, – подтвердила Маринкина мать. – Может, случилось что?

– Думаю, так и есть. – Отец Кабана вел машину по тихой ночной улице, у него было беспечное лицо, только что не насвистывал. – Они ж не скажут!

– Кто?

Он кивнул в сторону, явно на отделение полиции.

– А почему тогда так долго держали?

– Ха, долго! – включилась Маринка. – Если бы не я, мы бы, может, до сих пор там торчали.

– Объявляется благодарность Маринкиному мочевому пузырю! – взревел Кабан на весь салон.

Мы заржали под ошалевшими взглядами родителей.

– Нет, я хочу знать, – моя мать все время хочет что-то знать, беда прямо, – из-за чего вас продержали почти три часа?

– Да я думаю, из-за того пропавшего, – буркнул отец Кабана. – Они все на ушах, кабы чего не вышло, вот и перестраховались: поймали полуночников, сдали родителям… Как ваши поиски-то?

Кабан доложил:

– Старый город облазили весь, только в театр не зашли – не успели. Завтра пойдем.

– Никаких… – начала мать Игорька, но быстро одернулась: – Хорошо, только засветло.

Мы синхронно закивали.

Первая остановка – дом Игорька. Они с матерью вышли, бросив: «Спасибо, до свидания», как будто было куда торопиться. Почти сразу вышли Маринка с матерью, мы за ними.

Мать смотрела под ноги и ворчала:

– Как стемнеет – из дома ни ногой.