Наш костерок еле тлел в темноте. Окруженный тесным хороводом грязнющих сапог, он выглядел жалко, как одинокая свечка на пригоревшем торте, который к тому же еще и раздавили. Все сидели притихшие и какие-то маленькие. Даже Кабан казался маленьким, да и нес всякую сопливую чушь.

– А я все-таки думаю, что это не маньяк. Его вообще кто-нибудь видел?

– Я – нет, – быстро ответила Маринка. – Я про такое не читаю и «Новости» не смотрю.

– Я читаю, – буркнул Паша. – Отец заставляет: «Для твоей же безопасности». – Он смешно выпятил губу и челюсть, передразнивая отца. – Они умные, Кабан. Они умеют скрываться.

– А я читала, что все это чушь. Ну, про ум. Когда психиатр говорит, что маньяк умен, он имеет в виду, что он не умственно отсталый и прекрасно понимает, что делает. А журналисты подхватывают, додумывают и начинается: «Эйнштейн с кынжалом ходит по улицам. Умище-талантище, не пытайтесь спрятаться, вы обречены…»

– Нет, серьезно, – не унимался Кабан. – Его кто-нибудь видел, маньяка этого? В газетах фотки не было. Можно скрываться хоть до посинения, но не после того, как тебя уже поймали, правда?

– Я тоже не видел фотки, – согласился Паша.

– А отец?

– Наверное… Да! Еще говорил: «Такую рожу не в газеты, а на двери банков вешать надо, чтобы грабителей отпугивать».

– И для газеты его не сфоткали, – закончил Кабан. – Потому что не было никакого маньяка, Паша. Живой человек на такое не способен, тут явно что-то не то. Не станет же милиционер говорить: «Людей находят по частям, но в целой одежде, а я не знаю, от чего они погибли – должно быть, какая-то мистика…» Он придумает маньяка: самое простое – арестует какого-нибудь бродягу, заставит признаться…

– Заткнись! – Пашин отец работает в милиции, и за такие разговоры от Паши можно огрести. Даже Кабану.

– Так ты же его не видел!

– Я и бабушку твою не видел – я ж не говорю, что она призрак!

Мы заржали.

Когда Кабан рассказывает о привидениях, никакой страшилки не получается. Он ростом два метра, лысый и почти квадратный, если смотреть против света. Мальчик из сериала про бандитов. Когда он рассуждает о привидениях, поет что-нибудь лирическое да просто пытается серьезно говорить, – всех пробивает на ржач.

– Призрак мясорубки в старом театре! – веселилась Маринка. – А что, говорят, в войну там столовка была. Или после…

Паша улыбнулся – похоже, оттаял:

– Просто есть такое понятие, Кабанчик, как тайна следствия. То, что в газетах не печатали его фоток, еще не значит, что его не было.

– А я все-таки думаю, что это какая-то потусторонняя тварь из старого особняка. Все ведь были найдены в основном в театре. Старейшее здание в городе. Таких старых домов без призраков не бывает.

– Ты сам там «Трех мушкетеров» смотрел в третьем классе. И орал на весь зал! Все призраки давно бы разбежались!

– Это когда он не был заброшенным. А теперь…

– А теперь маньяк убивал в заброшке, чтобы никто не заметил, вот и все.

Про тела, найденные в театре, бабушки нам читали в местных газетах весь прошлый год вместо сказок на ночь. Они же тогда устроили комендантский час. Как стемнеет (а осенью это часов в шесть), всех загоняли домой – и попробуй не послушаться: «Участковому позвоню, он тебе мозги вправит!» Он и вправлял: не ленился приходить к нам домой и в школу рассказывать, кого конкретно и с какими повреждениями нашли. Я неделю есть не могла, а Пашку отец вообще из дома не выпускал. Да-да. «Для твоей же безопасности».

Игорек молча пнул Кабана по коленке – так, чтобы на непробиваемом Кабановом лице хотя бы появилось хоть какое-то выражение, пусть даже боли. Все знали, и Кабан тоже: один из погибших от рук того психопата был двоюродный брат Игорька.

– Дурак ты, Кабаныч, – буркнула Маринка и полезла прутиком в золу добывать еще сырую картошку. Никто ее не остановил.

Я рассматривала свои сапоги и сковыривала траурными ногтями налипшую грязь, делая вид, что она увлекает меня больше, чем этот разговор. Паша взял котелок и пошел за водой. Кабан неожиданно заупрямился:

– Я говорю как есть! Не бывает старых домов без призраков! И сейчас в том театре можно увидеть свет в окнах и услышать голоса…

– Хватит! – рыкнула Маринка. – Соври еще, что слышал!

– Я – нет. А пацаны из девятого…

Кабан бесстыже врал. Во-первых, с пацанами из девятого он в контрах еще с весны. Не знаю, кто кому что сказал или сделал, но в нашей компании Кабан появился где-то в апреле, а до этого водился только с мелкотой. Может, ему нравилось выделяться на их фоне? Я не знаю. Знаю, что с девятыми он больше не общается, даже в школе. Такие вещи всегда на виду, так что нам может не заливать.

– Ты когда с ними в последний раз разговаривал, – спрашиваю, – с пацанами из девятого?

– Давно, – согласился Кабан.

Подошел Паша с полным котелком и стал пристраивать его на палку над костром, то и дело расплескивая воду. Вода шипела, попадая в огонь, и у Паши было такое лицо, будто это он шипит.

– …Когда еще первого нашли… Ребята слышали вроде как стоны… И свет в окне, слабый, как от свечи или фонарика.

– Ну и чем тебе не маньяк?

– Тем, что в ту ночь там была охрана!

– Ты-то откуда знаешь? – глупо спросил Паша.

Все знают, что охранником в нашем театре работал отец Кабана. Пока не уволили. Это увольнение и стало тем поворотным моментом, с которого старый дом становится заброшенной рухлядью. Когда-то это был особняк, красивый, с лепниной, я на старых фотках видела. В войну его забрали под госпиталь, потом сделали столовку, потом клуб, потом театр и опять клуб… Театром он был уже на нашей памяти, вот мы его так и зовем. А сейчас он просто развалюха, куда даже бродяги боятся заглядывать, потому что рухнет вот-вот. Отца Кабана потому и уволили, что дом объявили аварийным. Хотя и охранять там к тому времени было уже нечего.

– Знаю.

– Точно! – спохватился Паша. – Твоего отца тогда допрашивали: ничего не видел, ничего не слышал, охранничек… Еле выпустили вообще…

– Ну! Вспомнил наконец!

– Допустим. Только при чем здесь призраки?

– При том, что человек себя обнаружит. А призрак может убить так, что никакая охрана и не проснется. И кстати: если маньяка давно поймали, то почему ночью в театре до сих пор происходит странное?

Маринка швырнула в костер недоеденную полусырую картофелину. Я наконец-то сковырнула упрямую грязь с сапога.

– Да что происходит-то? – спрашиваю.

– Шевеление, Ленчик, шевеление. Свет, звуки…

– Бомжи.

– А Леха тоже из-за них пропал? Если маньяк уже давно в тюрьме…

– Не смешно.

В маленьком городе не так часто пропадают люди, и Леху, семиклашку, пропавшего вчера вечером, до сих пор ищет вся улица. Мы впятером с утра носились по заброшкам в старой части города – понятно, почему Кабану на ум пришли призраки. Жутковато там, даже днем. Полно пересохших колодцев, куда может свалиться любопытный пацан, старых домов, которые в любой момент могут осыпаться ему на голову… В общем, если искать, то там. И мы искали. Только до того театра не дошли, потому что нас выловила баба Зоя и отправила пропалывать школьный огород, раздав подзатыльники для мотивации и полведра старой картошки авансом. Стыдно, но у меня гора с плеч свалилась, когда мы оттуда ушли.

– Думай, что говоришь, Кабан. Это же не игрушки!

– Да я что… – Кабан замолчал и тоже уставился на грязные сапоги. – Я к тому, что в особняк завтра сходить надо.

– Надо-надо! – поддержал Игорек. – Может, там тупо стена внутри обвалилась: сидит пацан, не может выбраться, а мы тут…

Я подкатила к себе картофелину из костра, Паша достал перочинный ножик и ткнул:

– Готова.

Все сразу стали выковыривать картошку, как будто страшно оголодали. Я торопилась набить рот, чтобы не участвовать в этом дурацком разговоре: кажется, Кабан был уже сам не рад, что его затеял. Перебрасывая горячую картофелину с ладони на ладонь, я ковыряла ее ногтями, осторожно очищая. Паша достал соль в желтой капсуле от киндер-сюрприза и передал по кругу.

– Просыпал… – заворчал Игорек. – Если бы я был солью, я бы никогда не просыпался.

– Спал бы и спал! – подхватила Маринка.

– Я бы засыпал тебя в песочные часы. – Паша.

– А я бы зарядил тобой ружье и выстрелил в зад кому-нибудь жирному! – хрюкнул Кабан.

– Сам себе, что ли?

– А я бы перепутала тебя с сахаром, и ты бы погиб зря!

– Ты пессимистка, Ленчик. А я как представлю рожи твоих гостей, отведавших соленого тортика… Стоит того!

* * *

На первом этаже нашей маленькой двухэтажной школы горел свет. В окне, в свете зеленой лампы, как в старых фильмах, торчал силуэт бабы Зои в платочке и с чашкой, только вместо самовара поблескивал отполированными боками видавший виды электрический чайник. Как будто почуяв мой взгляд, баба Зоя поставила чашку и глянула в окно, закрываясь от света ладонями. Я помахала, и Паша тоже. Несколько секунд баба Зоя возилась со шпингалетом, потом распахнула окно и завопила на весь город:

– Чего вам не спится? Наработались – давайте по домам!

– Ну мы же тихо! – заныл Паша, смешно перекосив лицо.

Бабе Зое так далеко было не рассмотреть, а мы заржали.

– По домам, я сказала! Устала за вами окурки собирать!

– Да мы не курим! – ныл Паша.

– Может, ей сигарет купить? – буркнула Маринка под нос. – Неудобно: пожилая женщина вынуждена собирать окурки…

– За державу обидно! – подхватил Кабан, и мы опять заржали.

– Дома посмеетесь! Кыш отсюда! А то как утро – так окурки, пустые бутылки…

Пустая бутылка у нас действительно была: пятилитровая пластиковая, ее захватил Игорек, чтобы натырить в школьном саду запоздалого крыжовника. Он сладкий, когда переспелый. Собирать его здесь все равно дураков мало: мы на прополке почти весь день, а бабе Зое всю школу мыть – даром, что лето.

Игорек поднял свою пустую бутылку и демонстративно стал затаптывать костер:

– Как же она меня достала за десять лет!

– Вот, правильно! – не унималась из окна баба Зоя. – И как следует, чтобы мне за вами не тушить!

– Это можно. Отвернитесь, девчонки.

Маринка хихикнула, цапнула меня за руку и потащила прочь, на ходу отбирая у Игорька пустую бутылку. В спину нам раздавались вопли бабы Зои:

– Постеснялись бы, таежники недобитые!..

– Если бы я был вами, баб Зой, я бы так не смог, – ответил Игорек.

– Зато выглядел бы лучше! – отрезала баба Зоя, хлопнув рамой.

Мне показалось, что я слышала, как с лязганьем по карнизу задернулась занавеска. Путь к ягодам был свободен.

На ту сторону, где огород, конечно, тоже выходят школьные окна. Окна библиотеки, баба Зоя туда пойдет после того, как допьет свой чай. По раздолбанному компьютеру, пожертвованному кем-то из родителей, баба Зоя читает по ночам бородатые анекдоты и рецепты пирогов, чтобы весь день потом пересказывать учителям и зазевавшимся ученикам. Так она чувствует себя полезной. Мальчишки выдумывают, что она сидит на сайтах знакомств, и это самый удачный анекдот из всех, как-то связанных с бабой Зоей.

С разбегу мы с Маринкой влетели в кусты крыжовника, я тут же получила царапину и раздавила сочную ягоду, мякоть выстрелила Маринке на майку. Пятном больше, пятном меньше, мы полдня лазили по заброшкам, а еще полдня пололи огород.

– Эй!

– Да ладно тебе…

Я поставила бутылку на землю, и мы молча принялись обдирать крыжовник, поглядывая на окна библиотеки. Они были совсем рядом: руку протяни – ухватишься за подоконник. Болтать не стоит – с нашими тонкими стеклами баба Зоя может услышать даже из своей каморки. Через минуту подошли мальчишки, включились в работу. Единственный фонарь с этой стороны двора опять выбили девятиклашки, и мы торчали в темноте безликими тенями. Тенями, которые любят переспелый крыжовник.

– Так и знала, что вы здесь! – хлопнув рамой, рявкнула в самое ухо баба Зоя, и это произошло почти одновременно.

Я аж подпрыгнула, устроив салют из ягод. Маринка завопила, и с ней, кажется, Игорек. Баба Зоя не зажгла света и торчала в окне тенью бабы-яги.

– Чего орете, крыс пугаете! У вас дома ягод нет?

Вообще-то и правда нет. Из всего нашего класса в частном секторе живет только Кабан, остальные в квартирах, где огородов нет. Кабан и заныл:

– Ну мы немного, они все равно уже переспелые, пропадут.

– А огородов у нас и правда нет, – добавила Маринка.

– Ох ты сиротиночка! – рявкнула на нее баба Зоя. – Давай сюда, полы мыть во всей школе. Все родителям расскажу!

– Ну блин!..

– Да рассказывайте!

– Поговори у меня! – Она захлопнула окно и, шумно шаркая, пошла в другую сторону отпирать дверь.

Ну а мы драпанули прочь прямо через кусты.

* * *

Спасаясь от мытья полов, я окончательно дорвала рабочие джинсы. На коленке, держась на одной ниточке, болтался кусок ткани и беззвучно хлопал при ходьбе как маленький флажок. Маринка упала по дороге и теперь на ходу пыталась оттереть с лица глину последней влажной салфеткой. Вырвавшись из школьного двора, оставив на заборе с уже запертой калиткой пучки ниток от порванных штанов, мы спокойно дошли до сквера и плюхнулись на лавочку.

– Ненавижу ее! – ворчал Игорек.

– Да ладно, она ж не злая.

– Просто полы мыть не любит! – подхватил Кабан.

– Ты тоже не любишь! А она еще и старая, у нее все болит.

Я отмалчивалась. Леха не шел из головы. Нет, я не боялась, тут другое. Или не другое. В том году, когда город стоял на ушах из-за призрачного маньяка, а по вечерам его патрулировали бабушки и участковый ходил в школу как на работу, чтобы провести с нами беседу о безопасности, я как будто не понимала, что все по-настоящему. Я никого не знала из тех, пропавших, и, наверное, поэтому казалось, что все происходит далеко не с нами. А что мать домой загоняет – так это она всегда так. Потом его поймали, все успокоились, а я будто и не заметила. И вот только сейчас, когда прошел почти год и опять кто-то пропал, до меня начало доходить. Это несправедливо. Ну все же кончилось – чего опять-то?! Да, я тормоз, и страшно мне стало только сейчас.

– Предлагаешь вернуться помыть полы?

– Я не для этого штаны по кустам рвал.

– Предлагаю вернуться и спасти принцессу! – ляпнула я и сама испугалась.

Нет, у меня нормальные друзья. Но меня-то они тоже считают нормальной! А я тут… В кино говорят: «Хотелось почувствовать себя живой», – наверное, чего-то похожего мне и хотелось после этого дурацкого дня.

В наступившей паузе я слышала, как зудят комары и шелестят листья над головой. Все уставились на меня. Черт, неловко вышло.

– Ленчик, сколько тебе годиков? – спросил Паша.

– Я на месяц моложе тебя. А ты все в носу ковыряешь.

Маринка хихикнула:

– А что? Должно же быть что-то прекрасное в этом дурацком дне! – Кажется, она меня поняла.

Если бы я была этим днем, на мне бы вот такими буквами написали «БЕЗНАДЕГА», оторвали бы от календаря и…

– А и правда! – поддержал Игорек. – Достало все. И еще эта…

– Хотела заставить нас мыть полы! Страшное наказание! – ворчал Паша. – Не дурите, девчонки, все устали! Вы и в форточку-то уже не пролезете…

А вот это он зря! Наверное, сам захотел спасти принцессу, иначе не нарывался бы.

– Это кто еще не пролезет, Паша?!

– Да вы с ума сошли, что ли?!

– А чего еще делать? – вступилась Маринка. – Вспомним детство золотое. Через год небось не спасем.

– За мной, храбрые рыцари! – веселился Кабан. – Девочкам скучно…

– Дурак, – говорю, – может, это будет нашим лучшим воспоминанием! Мало ли что там дальше…

– Ленчика на философию потянуло. А-а-а, страшное будущее! Не поступишь в институт – мамка денег на шпильки не даст. Вот ужас-то! – Пашка ерничал специально, дразня меня. Ясно, он тоже хочет спасти принцессу, но не хочет терять лицо.

– Ну что с вами делать, детки, – вздохнул Кабан. – Время пошло.

И мы дружно уставились на часы.

Сколько себя помню, в школе не было охранника страшнее и сильнее бабы Зои. Она встречала нас утром и бдительно следила, чтобы родители не смели заходить в школу, а собаки – на школьный двор. Она бродила по коридорам во время уроков, гремя своим ведром, и гоняла из туалетов прогульщиков. Один раз какой-то шутничок позвонил и сказал, что в школе бомба, – так баба Зоя не только узнала его по голосу, но и успела эвакуировать школу за пару минут, проорав в телефон так, что на верхнем этаже слышали: «Я ТЕБЕ ПОКАЖУ, БОМБА, СЕМЕНОВ! ВЕЧЕРОМ К РОДИТЕЛЯМ ЗАЙДУ И ПОКАЖУ!» По ней можно сверять часы. Она дает звонки, вообще не глядя на свой древний будильник (он вечно опаздывает), говорит, что у нее внутренний будильник, и это не мочевой пузырь, а дисциплина.

После уроков она стоит на выходе и смотрит, кто ушел. Точно помнит, у кого сколько уроков. Ничего не записывает, все в голове. Тут таблицу умножения-то не всегда помнишь! А если зазеваешься, задержишься – вызовет по громкой связи. Громкая связь у нее не радио, а древний матюгальник, подаренный физруком. Она берет его и орет на всю школу: «Не видела, как ушел Иванов! Уроки кончились! Раз-два-три-четыре-пять, я иду искать!» До последнего обычно не доходит – Иванов выскакивает сам. Когда учителя ругаются, что баба Зоя шумит, она отвечает, что борется за порядок и безопасность и что им, учителям, тоже пора домой. Никто с ней не спорит.

Когда все уходят, баба Зоя опять перемывает школу, пьет чай, читает старые анекдоты в Интернете и без десяти одиннадцать возвращается в свою каморку. Она живет прямо в школе, в маленькой пристройке-аппендиксе (у нас дома кухня больше). Она выпивает еще чашку чая с какими-то своими каплями и ложится спать. Начиная с этого момента, в школе можно устраивать дискотеку с петардами: баба Зоя не проснется до половины шестого. Если бы наша древняя библиотека, битые жизнью парты и единственный компьютер прошлого века были кому-то нужны… Но нет, никому они не нужны.

Так вот, самое страшное преступление ночью в школе совершили мы, еще шестиклашками, когда придумали игру «Спаси принцессу». Младшая сестра Паши тогда еще не наигралась в «Супермарио», и спасение принцессы сантехником мы наблюдали чуть ли не каждый раз, когда заходили к нему. Я как увидела эту красотку – сразу ляпнула: «Баб Зоя в свадебном платье». Посмеялись, забыли, а потом… Не помню, у кого родилась идея, но игра в «Спаси принцессу» стала одной из наших любимых игр. Почти до седьмого класса.

Сейчас, наверное, глупо это вспоминать, но за эту игру нашу компанию баба Зоя особенно невзлюбила. Но директрисе не сказала ничего. Директриса узнала случайно: однажды ей надо было явиться в школу в какую-то несусветную рань, то ли перед проверкой, то ли еще что… Когда она увидела всю нашу креативность и корону из фольги Маринкиной работы – вызвала нас в тот же день. Долго распекала, обещала даже исключить… Не помню уже, как разрулился тот конфликт: то ли мы выросли и оставили игру, то ли баба Зоя узнала, как она называется, и ей это польстило настолько, что она упросила директора нас не трогать, а скорее всего – то и другое сразу.

Я вытряхнула из бутылки пару ягод и пошла рвать ромашки для венка. До одиннадцати еще куча времени, пусть наша принцесса хорошенечко уснет. А когда проснется, будет уже спасена.

Маринка фыркнула при виде моих ромашек и побежала в дальний конец сквера, где шикарные синие люпины растут как сорняки. Такой это цветок: раз посадишь – уже не избавишься.

– Как девчонки-то оживились, – хихикнул Кабан. – Может, вам просто венки поплести охота? Сказали бы сразу…

– И это тоже! – Маринка кинула на лавочку рядом с ним охапку люпинов. Я обдирала листья, она плела венок. В одиннадцать ноль две он был готов. Пышный, синий, действительно похожий на корону. Кабан напялил его на себя, покрутился перед воображаемым зеркалом, и мы пошли.

* * *

В школьном дворе горела одинокая лампочка над крыльцом. Под лампочкой сидел Котяра с крысой в зубах и смотрел на нас недобро. Нам надо было правее, в аппендикс бабы Зои. Сколько раз школьная администрация грозилась вставить пластиковые окна! Но так и не сделала – подозреваю, что баба Зоя сыграла тут не последнюю роль: «Они воняют! Они не дышат, эти ваши пластики-свастики!» В общем, у бабы Зои обычное кондовое окно, Паша только чуть поддел щепочкой – и стекло выставлено. Дальше мы действовали быстро и слаженно, как старая команда. Маринка села на плечи Кабану, открыла верхний шпингалет, потом слезла, открыла нижний и первой нырнула в темную комнату. Мы с мальчишками впрыгнули следом, а дальше все просто. Маринка укрыла спящую принцессу телогрейкой, чтобы она не замерзла, мальчишки подхватили кровать. Моей задачей было открывать двери на их пути, быстро и бесшумно, а потом, когда принцесса окажется на свободе, так же быстро и бесшумно запереть изнутри и вылезти обратно в окно, где уже дежурил Паша, чтобы вставить за мной стеклышко. Сложнее всего было протиснуться в эту дыру от выставленного стекла – все-таки в шестом классе я была чуть помельче.

– Я же говорил! Старовата ты стала, чтобы принцессу спасать, – хрюкнул Паша. – Застрянешь – будет смешно.

– Иди ты! Помоги лучше.

Пашка поставил стекло и потащил меня за руки. Гнилая деревянная рама хрустнула под ребрами. Я оттолкнулась и вернулась обратно в комнату, сняла куртку, бросила и теперь уже пролезла. Неудачно приземлилась ладонями в грязь, да еще сделала красивый кувырок в куст шиповника.

– Черт! В последний раз это делаю!

– Звучит обреченно. – Паша вставил стекло, хотел помочь мне подняться, испачкался о мои грязные ладони и отдернул руку. – За день так не вывозишься, как за час с вами!

Спасенная принцесса возлежала в своей кровати ровно в центре школьного двора, на каменном фундаменте (он торчит там сколько себя помню, никто не знает зачем), как на постаменте. Венок из люпинов красовался на ней как корона.

…И тут школьный двор осветили фары.

– Бежим! – Паша вцепился мне в запястье и потащил за собой. Я успела оглянуться и разглядеть за забором белую милицейскую машину.