Рейнеке страх обуял не на шутку:
Выкроить только одну бы минутку!
Ведь, по правде, покудова казнь не содеется,
Есть еще повод на что-то надеяться.
Думает: "Дайте открыть мне рот —
Дело примет иной оборот!
С меня будет смыто пятно преступления,
Трем палачам моим в посрамление!
Король на меня, безусловно, зол
За вероломство и произвол.
Нет оснований для снисхождения —
Достаточно вспомнить мои похождения!
И все же надо придумать что-то,
Поскольку больно мне жить охота,
И я убежден, что случится чудо
И я невредимым уйду отсюда!"
И Рейнеке-лис сказал тогда:
"Высокочтимые дамы и господа!
Мне уже не избегнуть смерти,
Так что — верьте мне иль не верьте —
Все равно ничего изменить невозможно.
Мое положение безнадежно!
Суд меня осудил сурово,
Но услышьте мое прощальное слово.
Я повиниться хочу перед вами,
А в чем я виновен, вы знаете сами.
Так дозвольте в последний раз покаяться,
Чтобы душе перед смертью не маяться.
И поскольку пред всевышним предстану я,
Послушайте речь мою покаянную".
Ну, как в такой малости отказать?
Пусть скажет, если есть что сказать.
Тем более, дело-то решенное, —
Решили король и его приближенные.
Лис попал, прямо скажем, в точку.
Выпросил для себя отсрочку.
И, не спеша с окончаньем срока,
Речь свою повел издалека
(Утопающий рад, говорят, и соломине):
"О, помоги мне, spritus domini[7],
Поскольку каждый в этом собрании
Мною тяжко обижен, как сказано ранее.
Мы все о благе всеобщем радеем.
Как же я вырос таким злодеем?
Еще будучи почти сосунком,
Алчностью пагубной был я влеком.
С молоком материнским впитал я обжорство,
Лицемерие, хитрость, коварство, притворство.
С детства ягнята меня влекли,
Увижу — слюнки, бывало, текли.
К козлятам был столь же я неравнодушен.
Так первый козлик был мною укушен.
Со сладострастьем я высосал кровь,
На разбой меня потянуло вновь.
Помню, я вскоре сожрал без остатка
Трех нежных козлят. Оказалось: сладко!
Так и пошло. Живу как хочу!
Куренка поймаю, гусенка схвачу.
А то попадется заблудшая утка.
Вначале думалось, все это — шутка.
Да как бы не так! Зло во мне росло,
Превратившись в преступное ремесло.
Скольких я убивал, бывало,
Наевшись до этого до отвала,
Так, что их просто в песок зарывал.
Для чего ж я их, спрашивается, зарезал?
А не для чего! Для пустой забавы!
Только забавы уж больно кровавы!
Однажды, на Рейне, в лесу нелюдимом,
Довелось мне встретиться с Изегримом.
Он вычислил, что мы с ним — родня
И стал племянником звать меня,
Потому что он мне, выходит, — дядя.
Он сказал, что я не буду в накладе,
Если буду с ним сообща
Ходить на дело, добычу ища.
Неважно, мол, кто из нас сколько добудет,
Важно, что все у нас общим будет.
Так я вошел к Изегриму в долю:
Я крал, что помене, он — что поболе.
Но как мошенник меня обделял!
Он жадностью меня удивлял!
Мне доставались одни объедки,
Такие случаи были нередки:
Один пожирал он, забыв о чести,
Все, что мы с ним добывали вместе.
Допустим, схвачен нами телок, —
Тушу он домой поволок.
Или, допустим, схватим козу:
Он мясо жрет, я ребра грызу.
Совсем уже было от мяса отвык,
А если корова и даже бык
Нам с величайшим трудом достается, —
Мне даже ребер не остается.
Волчиха, волчата его (их — семь)
Все кости обгложут!.. А я что съем?!
Но мне от них ничего и не надо,
Ибо я обладатель клада:
Ах, что мне теперь перед смертью таить?
Можно, пожалуй, и клад отрыть!
Сколько припрятано там добра —
Жемчуга, золота, серебра
И всего прочего, в том же роде —
Не вывезти ни на какой подводе
Ни за раз, ни за два, ни за десять раз:
Неисчерпаем богатств запас!"
Молвит король с изумленьем во взгляде:
"О каком это вы говорите кладе?"
"Государь всемогущий! Я все скажу.
Ведь все равно туда ухожу,
Где никакой уже клад не нужен —
Не надо ни золота, ни жемчужин.
Но скажу, от земной суеты очищенный,
Что клад, упомянутый мной, — похищенный,
И связан он с чрезвычайною тайною,
Со страшной историей необычайною.
Вот существо сего странного дела:
Вас некая клика убить хотела,
И, дабы удар от вас отвести,
Пришлось сокровища увезти,
И, этот клад поместив в укрытие,
Ужасное предотвратить событие.
Из-за этого батюшка мой пострадал,
Но погибнуть господь королю не дал".