Выло, стонало, гремело в горах. Чуть не до земли склонялись столетние буки, борясь между собой, ветры швыряли вырванными с корнями смереками и сломанными ольхами, бухало в глубоких ущельях от тысячетонных падений воды, смешанной с землей и камнями. Страх и ужас, погибель всему живому, конец света!

А пограничный наряд все равно должен отправиться на свою вечную службу. Сержант Гогиашвили с рядовым Чайкой докладывают капитану Шепоту о готовности нести службу по охране государственной границы Советского Союза. Дежурный по заставе последний раз проверяет наряд. Все ли есть? Ничего ли не забыто? Автоматы, запасные магазины к ним, телефонная трубка для включения при необходимости в служебную сеть, ракетница, ракеты, фонарик, баклага с водой, индивидуальные пакеты, веревки. Затянута вокруг шеи плащ-палатка, четкие шаги к начальнику заставы. Ничто не звякает, все прилажено, все закрыто от дождя, только молодые лица приготовлены принять удары стихии, остро поблескивают черные глаза Гогиашвили, смеется глазами Чайка, думает: «Ну, и искупаемся же мы сегодня! Как американские миллионеры в персональных бассейнах из мексиканского оникса!»

— Разрешите идти, товарищ капитан! — это Гогиашвили.

Четкий поворот кругом. Открывается дверь, бьет в нее ветер, вливается в коридор целое озеро воды — грохнула дверь — все!

Чайка никак не может шагать в ногу с сержантом, тычется ему в широкую спину, отстает, теряется в сумасшедшей тьме, снова догоняет Гогиашвили, кричит ему сбоку в закрытое капюшоном ухо: «Начинаем урок подводного плавания! Расставьте ноги…»

— Тише, ты! — обрывает его сержант, но Чайка хочет взбодрить себя хотя бы звуками собственного голоса. Все равно ничего не слышно среди этого неистовства. Вертя головой, чтобы вода не залила ему рот, он восклицает: «Леди и джентльмены! Я умею все! Я управляю всеми видами транспорта! Играю на всех инструментах! Пишу авторучками всех систем! Ем ложками всех возможных форм! Танцую все наимоднейшие танцы! Но я не выношу капризов погоды! Я житель великого города! Я…»

До Гогиашвили лишь изредка долетают похожие на бульканье звуки Чайкиного голоса. Ни одно слово не может уцелеть в круговороте стихии. Так, вероятно, поют рыбы, если они вообще владеют этим высоким даром. Но сержант знает одно: их долг — соблюдать тишину. Даже в такое ненастье.

— Тихо! — кричит он Чайке.

До Чайки крик сержанта долетает, как со дна Марсианской впадины; отплевывая воду, которой наглотался во время своей отчаянно веселой речи, Чайка ныряет на самое дно дождевого океана и барахтается там среди тяжелых течений, растерянный и бессильный.

На шутки уже не хватало сил. Раскалывается небо от грома и молний, бешено ревут ветры, клокочет дождь на земле и под землей в чертороях. Словно попав в состояние невесомости, Чайка беспомощно дергается в пространстве, размахивает беспорядочно руками, ноги разъезжаются в стороны, из-под них исчезает земля. Гогиашвили не видно. Чайка не узнает вокруг ничего, даже всполохи гигантских молний не освещают ему привычных смерен и буков, отрогов белых скал, а только уродливые, ломающиеся химеры появляются отовсюду, и он чувствует, что и сам превращается в одну из таких химер, только совсем квелую и никчемную. Он бросается туда и сюда и не находит ни выхода, ни спасения, все вокруг гигантское, ужасающее, катастрофически сильное, а ты — ничто, тебе только и дано, чтобы ощущать собственную незначительность и покорно ждать конца.

Мыкаясь среди хаоса уничтожения, Чайка больно ударился боком о что-то твердое, скользнул по нему, прижался спиной. То был ствол старого-престарого бука, ветвистого, с буйной листвой. И сюда заскакивали все чертовы ветры и хлестали дождевыми кнутами, но Чайке казалось, что под буком немного тише, главное же — увереннее почувствовал себя, когда опирался спиной о неподвижную твердость старого дерева. Добрый юмор вновь вернулся к Чайке. Если бы здесь были слушатели, то попытался бы угостить их какой-нибудь историйкой, а пока что отряхивался, отхекивался, сплевывал песок, скрипевший на зубах, — может быть, с самой Сахары принесло этот песок, чтобы запаковать Чайке рот и сделать его хоть чем-то похожим на бедуина, недаром и плава на нем развевается, как накидка на бедуине, и голова замотана такой чалмой-накидкой… О, черт! Сколько хоть времени прошло с тех пор, как они вышли с заставы? Посмотреть на часы? Ничего не увидишь. От самой только мысли о том, что должен поднять руку с часами к глазам, выпростав ее из-под накидки, которая хоть и напоминала задубевшую холодную кору, но все же уберегала от ударов ливня, Чайку проняла дрожь. Гогиашвили не было. Где же он?

— Сержант! Сержант!

Плаксивое «…ант,…ант», захлебнулось в штормовом плеске.

Грузин выскочил из тьмы, освещенный белой вспышкой электрического разряда. Пока молния распускала по небу павлиньи хвосты своих сияний, время словно бы застывало на месте — наклоненные к самой земле деревья замерли, не пытаясь выпрямиться, дождь повис в воздухе косыми полотнищами, рука, которую Гогиашвили протянул Чайке, очутилась на полдороге и напоминала черную корягу с кривыми отростками-пальцами. Но вот снова с грохотом и свистом заполнила простор чернота, и из той черноты, перекрывая рев урагана, вырвался внезапно оглушительный окрик, который приобрел почти материальную силу, и тот окрик оторвал Чайку от бука, поднял с земли, встряхнул, выгоняя из солдата растерянность, нерешительность и, может, даже испуг, и только тогда постиг Чайка значение этого краткого слова:

— Вперед!

Гогиашвили турнул Чайку прямо в клокочущую воду, которая летела отовсюду, катила камни, ревела, лютовала, словно справляла ведьмин шабаш: хлясь-хлясь-хлясь! гу-гу-гу!

Чайка упал. Беспомощно растопырив пальцы, поднимался на четвереньках, мокрый, по-детски всхлипнув от отчаяния. Сержант схватил его за воротник накидки и, поддерживая сбоку стальной рукой, потащил в неизвестность, резко выдохнув в Чайкино ухо:

— Вперед!

Всматривался в темноту, блестел фонариком. Что мог там увидеть? Контрольно-следовую полосу давно как языком слизало, вода унесла мягкую землю, привезенную сюда пограничниками из долины, позаносило ее в черторои, а где и остались клочки, то это был уже просто размазанный по камням ил. Целые полки могли проходить в эту ночь через контрольно-следовую полосу, и не осталось бы после них никаких следов. Да где и. найдется на свете такой упрямый осел, как сержант Гогиашвили, что отважится бродить по горам среди ревущих смертоносных вод? Сержанту что? Он вырос в горах, его, наверное, качало маленьким не в люльке, а на таких бешеных потоках, он из породы демонов, ему лишь бы свистело в ушах, громыхало сверху и затопляло отовсюду. Демонам всегда не хватает ада — горячего или холодного, — все они адолюбы, адолазы, адотворцы, весь свет готовы бы закоптить серой.

— Товарищ сержант!

— Тихо!

Но Чайка, возбужденный и раздосадованный, перекрывая рев потока, крикнул в темноту: «-

— Сержант!

— Кому сказал!

О, проклятая ночь! Все хрестоматийные паруса и буревестники, которые он проходил когда-то в школе, пусть бы искали себе бури и грозы! Пусть все, кто изучал героические глупости в школьных учебниках, попробуют повторить те глупости или же попытаются сотворить глупости собственные. А Чайке дайте уютную комнату в центре большого города, хороший ужин, терпеливых слушателей-хохмачей, и он даст волю своему языку или же поймает по транзистору тихонькую музычку, какую-нибудь райскую мелодию, сладкую, как изюмные компоты старшины Буряченко.

А тот сидел окаменело на своем узле, и воды падали на него, теплые и холодные вперемешку, мягкие и больно-хлесткие, и он боялся пошевельнуться, прирос к земле, не внимал совсем тому, что творилось вокруг. Единственная забота его: вел счет минутам, терпеливо складывал их в долгие-предолгие часы, отодвигал часы от себя один за другим и тем приближался все плотнее к неизбежному. Точно почувствовал соответственную волну, когда уже дождь вылизал камень до блеска, стремительно поднялся, закинул за плечо иностранную торбу, несколько раз присел, чтобы прогнать кровь по занемевшим от долгого сидения ногам, и побрел туда, где пролегала невидимая линия границы.

Земля его отцов и дедов, таинственная и грозная для нежеланных пришельцев, лежала за летящими дождевыми полосами и неистовством ветра. Прекрасная богатейшая земля, всемогущая прародительница целых поколений, чистых красивых людей, среди которых никогда не было для него места. Купалась она под дождем, подставляла ему свое лицо, свои ладони, плескалась, окутывалась теплыми испарениями, щедро впускала в себя небесные воды, и ветры вгонялись в нее сквозь деревья, травы и камни, и что-то недоступно таинственное двигалось и гудело посреди лесов и гор его бывшего отчего края, как бы нарождалась там грозная волна новейшего потопа, которая зальет каждого, кто неосторожно при-» близится.

Потоп! Потоп! Черные тучи у него над головой. Украина впереди, что ждет его там? Как в той песне поется: «Тебе вкрив слава, а мене та чорна хмара на Вкраiнi далекiй…» Близка Украина, ох, близка, но вся для него в потопе…

Какой-то коротенький взблеск прочертил впереди темень. Чуть не задев Ярему плечами, прошли две неуклюжие фигуры. Черные, островерхие, в ритуальной медлительности, преисполненные важности своей высокой миссии. Удалялись от него без единого звука, как будто отделенные толстой стеклянной стеной. Рожденные из хаоса, исчезли в хаосе.

Ярема переждал немного, опасаясь, что пограничники могут вернуться, потом глубоко вздохнул, набрал полную грудь воздуха и прыгнул в водяную толщу, отважный, как Ной.

Бежал, под ногами было то же, что и там: вода, камни, поломанные ветки. Но хорошо знал, что это уже запрещенная для него земля, к которой шел так долго и тяжело.

И уже когда, казалось, совсем далеко отбежал от линии границы, разверзлась вверху молния (будь проклят бог и все его архангелы!), и небо вверху треснуло, как черный горшок, полный белого жара, и вмиг засыпало землю бедой пылью. Ярема прижался к толстому дереву, но с ужасом ощутил, что его плечи, голова, руки, все усыпано той пылью — и уже теперь не спрячешься нигде, будешь нести на себе невытравимое клеймо призрачного света, как тот проклятый выходец из пропитанной серой преисподни. Охваченный мистическим ужасом, Ярема стал отряхиваться от сияния, торопился в своей бессмысленной работе, тяжело отдувался, как затравленный зверь.

— Стой! — закричали ему из далекого далека, словно сам бог обрушился на отступника, готовясь его покарать. — Стой, ни с места!

Молнии погасли. Все исчезло. Исчез и Ярема.

Гогиашвили обернулся совершенно случайно. Просто руководствовался выработанным за годы службы рефлексом. Как только зажглась молния, он, еще и не подумав как следует, бросил взгляд назад. Уже потом понял: хотел убедиться, не проглядели ли чего-нибудь. Туда не вернешься больше, значит, позаботься, чтобы не оставил там беды. Враг всегда затаивается, чтобы проскочить границу после того, как пройдет дозор. Тогда он гарантирован: следующий дозор пройдет через час-два, если и заметят след — не так страшно. Час — для границы целая вечность.

Когда Гогиашвили оглянулся, ему показалось, что далеко позади, между неподвижными стволами деревьев, качнулось что-то черное. Тогда он и закричал:

— Стой! Стой, ни с места!

Еще коротко кинул Чайке: «За мной!» и побежал назад, умело петляя между деревьями. Чайка, ничего не понимая, молча следовал — за сержантом.

Они блуждали в смолистой тьме, наступившей после того, как погасла молния; чтобы не потеряться, Чайка держался за край накидки сержанта, в его скептической ленивой душе снова пробуждался бес насмешки и издевки, их погоня показалась ему похожей на запланированный для всех парков аттракцион, когда тебе завязывают глаза, дают в руки ножницы, и ты должен пробежать вперед десять или двадцать метров и перерезать ниточку, на которой висит приготовленный для тебя приз: детская соска, карандаш с таким твердым грифелем, что оставляет царапины на стекле, картонные шашки, зубная щеточка. Вы получаете премию и большое моральное удовлетворение. Ха-ха-ха!

Наверное, Гогиашвили тоже наконец убедился, что они гонятся без надежды поймать. Они остановились. Сдерживая дыхание, прислушивались. Но что можно было услышать?

Вновь пробежала по небу извилистая линия молнии, осияла все внизу, но, кроме неподвижных деревьев и камней, не было ничего. Привидилось?

Гогиашвили решительно повернул назад, к линии границы. Пусть смыло там всю землю со следовой полосы, пусть стоят там лужи и ревут потоки. Но какой-то след все же должен быть?!

Сержант светил фонариком, ползая на коленях по воде. Пустое дело! Не подпускал к себе Чайку, чтобы тот сам не наделал следов, искал, искал, искал!

Смилостивившись, подсвечивали ему несколько раз молнии. Не помогало. Может, и действительно увидел тогда что-то живое, но то был зверь? Дикая серна, заяц, лисица, вепрь или медведь? Или волк! Никогда не думал, куда деваются дикие звери в ненастье. В хорошую погоду мог увидеть в зеленых чащах нежную мордочку косули, застать на поляне семейство вепрей за их свинским занятием — рытьем земли и пожиранием сладких корней, иногда трещал в зарослях сам пан Михаил. Осенью, когда оголялись повсеместно леса, хитрые лисицы прятались в запрещенной пограничной полосе от безжалостных охотников, огненными кометами метались между кустами, охотились на фазанов и тетеревов. Но что делают бедные звери теперь? Где ищут защиту и приют? Через границу им ходить свободно. Это считается даже хорошей приметой, когда во время твоего наряда произойдет такое приятное нарушение. Хорошо, если сегодня был зверь. А если двуногий?

Слабый лучик фонарика настырно ощупывал землю, замирал на каждом бугорке, на каждом камешке. А сколько же тех бугорков и камешков еще оставалось в темноте!

И вдруг Гогиашвили как будто окунули в кипяток! На жалких остатках следовой полосы он увидел продолговатую ямку, заполневшую водой, деформированную, с размытыми краями, совсем непохожую на след человеческой ноги.

— Чайка! — позвал сержант.

Чайка подбежал. Чувствовал себя виноватым и поэтому выполнял приказания Гогиашвили быстро и беспрекословно.

— Смотри!

Смотрели вдвоем. Чайка притих. Гогиашвили передал ему фонарик, попытался осторожно выхлюпать рукой воду из ямки, что могла быть отпечатком вражеской ноги. Хлюпал-хлюпал и плюнул. Дождь мигом заполнял углубление, размывал ее все сильнее и сильнее.

— Свети сюда! Смотри! Ничего нет? Должны быть еще следы! Где? На чем?

Больше не нашли ничего.

Но если у тебя есть подозрение, если у тебя хоть малейшее сомнение, ты уже не должен успокаиваться.

Немедленно доложить на заставу — и преследовать врага!

Гогиашвили молча потащил Чайку за собой. Нашли спрятанную телефонную розетку, сержант включился, розетка не действовала. Гогиашвили снова отдал Чайке фонарик, вынул ракетницу, пустил вверх одну красную ракету, другую.

— Побежали! — приказал он, бросаясь в том направлении, где мог исчезнуть нарушитель, если он в действительности был. Теперь уже Чайка точно знал, что бегут с завязанными глазами и смешно щелкают впереди себя ножницами, а ниточки с призами остались бог знает где, а то их и вовсе нет.

— Сержант! — выталкивал он из себя по слову за каждым прыжком. — Послушай… Как же так?… Кто мог… В такую погоду… Ну, в сухую… Я бы его… пришил одним… выстрелом… А, сержант? Как же так?… В такое мирное время… Когда — соглашения… Героическое прошлое. Старшина Буряченко — весь в медалях, как колхозная звеньевая. Капитан Шепот… молчаливый герой… Скромность украшает… Где-то… когда-то… что-то… не возражаю… Но тут?… И почему именно тут?… И сегодня?…

— Замолчи!

— Это ж не серьезно, сержант, — скулил Чайка. — То не след… Просто камень… Упал камушек? А? Точно! На вербе груши, а на буках — камни… Буря стряхивает камень с бука, камень падает — «горе тiй чайцi, чайчцi — небозi А, сержант!

— Молчи! За мной!

Опять выстрелили две красные ракеты. Застава поднималась по тревоге. Нарушена государственная граница Советского Союза.

— Тревога! Тревога! Тревога!