Многих людей тревога на границе не затронула совсем. Ничего не зная о ней, они с утра спокойно принимались за свои обычные дела. А если так, то что ж говорить о докторе Кемпере, иностранном туристе, который прибыл вчера в горное местечко накануне грозы, хорошо поужинал (кажется, впервые за всю поездку ел с настоящим аппетитом — жареного цыпленка с картошкой под вкусной подливой) и спал в лучшем номере городского отеля так крепко, что, видать, не слыхал ни грома, ни бури, ни дождевого шума?

Если горит чей-то дом, то пусть болит голова у хозяина. А гостю до того дела нет.

Так что доктор Кемпер ничего не знал о событиях на границе, не ведал и об осадном положении в горном районе. В конце концов, почему бы это должно было его касаться?

Он проснулся утром в новом для себя настроении. Подавленность, печаль, растерянность, страх сопровождали его неизменно в продолжение смертельно-опасного путешествия. Малейшее подозрение со стороны всегда настороженных и недоверчивых, как ему думалось когда-то, советских людей — и уже сброшена с него маска доктора-туриста, и явится миру его истинная миссия. Единственный неосторожный взгляд — и он пропал. Несмелая даже попытка видеть не только то, что тебе показывают, но и кое-что иное — и уже за тобой устанавливается бдительный надзор.

Оказалось, однако, что все эти опасения — беспочвенны. За ним никто не следил, ему верили везде больше, чем он сам хотел. Нигде не останавливали его и не спроваживали на заранее определенную для всех туристов трассу. Он ехал по тем дорогам, которые выбирал сам, иногда умышленно отыскивал даже такие, которых не было на карте (в его голове не укладывалось, что дороги тут могут строить быстрее, чем выпускать карты местности).

Постепенно Кемпер обнаглел и уже перся в такие глухие лесные места, куда и машиной не проедешь. Несколько раз его вытаскивали из болот колхозники, подтрунивали над глупым немчиком, который с сухого и твердого тычется в трясину и бездорожье.

Но все равно шпион-новичок не мог избавиться от чувства страха и постоянного ожидания провала. Привык всегда прятаться за грубую силу, только под ее защитой жил спокойно, балансировать же над пропастью, как довелось ему теперь, никогда не умел, главное же, не любил. И наконец сегодня последний день. В пограничном местечке он очутился словно бы между двух сил, одинаково страшных и враждебных ему, одинаково опасных. Большая, угрожающе могучая страна остается позади. Только последний рубеж, который будет перейден им сегодня после обеда, — и Европа, дыхание ее уже долетает и сюда! В то же время с приятностью думал Кемпер и о том, что зловещее влияние Хепси-пепси еще не достигает сюда, следовательно, он, доктор, в последний раз может пороскошествовать свободой самостоятельных действий, побыть господином своих поступков, почувствовать себя господином положения.

У каждого человека бывают такие своеобразные вылазки в сферу независимости духа. Кемпер считал, что g этой точки зрения можно оправдать в какой-то мере алкоголика, наркомана, преступника, циника, развратника, — каждый хочет вырваться из серой повседневности, сбежать в вымечтанную страну свободы, утвердить хоть на короткое время свою личность, утвердить даже недозволенным путем, как античный Герострат или же тот боннский чиновник, который недавно сделал попытку сжечь мемориальный музей Бетховена.

Но одно дело оправдывать кого-то и совсем другое — ты сам. Всегда считал себя человеком солидным, степенным, не разрешал себе никаких выходок. А сегодня, сбросив наконец тяжкий груз неуверенности и опасений, он поведет себя как истый европеец, у которого за плечами тысячелетняя цивилизация, он будет чуть скептичен, чуть свысока станет поглядывать на все то, что ему покажут, не проявит того льстивого, искусственного удивления, которое изображал всякий раз, чтобы угодить хозяевам. Хватит с него!

Со вкусом позавтракав, выкурил сигару, ожидал молоденькую переводчицу, прикомандированную к нему со вчерашнего дня (переводчица опаздывала на несколько минут, и Кемпер пренебрежительно подумал о стране, в которой люди могут себе разрешить опаздывать), когда же та пришла и извинилась за опоздание, он милостиво процедил сквозь зубы какое-то там свое «битте», спросил, может ли он перед отъездом познакомиться с их библиотекой, еще с кинотеатром или с этим — как он у них называется? — клубом, что ли?

Небрежно слушая ответы переводчицы, в одно ухо впуская, в другое выпуская, он чуть раскрывал губы, чтобы выдавить хоть какие-то звуки, жирным голосом произносил вместо привычного «я, я» аристократическое «е, е», при этом еще и зажимал губами кончик языка, чтобы подшепелявить, пустить с губ этакое шипение, озадачить черноглазую девчушку гонором высококультурной Европы.

Библиотека помещалась в старинном особняке. Все комнаты первого этажа забиты простыми деревянными стеллажами. Книги толпились на всех полках, от пола до потолка, множество книг. Никогда не думал Кемпер, что в маленьком городке могла быть такая огромная библиотека.

Библиотекарши стояли на выдаче, они быстро находили то, что их просили, исчезали на короткое время среди книжных торосов, возвращались с высокими стопками толстых томов, маленьких книжечек-четвертинок, тоненьких брошюр.

Переводчица познакомила Кемпера с библиотекаршей. Он раскланялся, улыбаясь во все стороны, и, пытаясь напустить на себя небрежную шутливость, сказал:

— Я просил показать мне самую большую библиотеку, но никогда не ожидал, что в таком маленьком городке может быть столько книг.

— Не удивляйтесь, — засмеялась одна из библиотекарш. — У нас есть библиотека еще больше, но, к сожалению, она сегодня закрыта. Жаль, что вы не сможете ее увидеть.

Этого Кемпер не знал. У него были сведения, что в местечке размещен Дом офицеров и при нем большая библиотека. Очевидно, русские оказались предусмотрительными. Наряду с библиотекой Дома офицеров они держат для показа еще и эту. Но что ему здесь делать? Подсчитывать количество читателей, чтобы потом, прославляя советский образ жизни, привести чудовищно высокие цифры абонентов в рядовом советском городке?

— Ваша библиотека — городская? — спросил Кемпер небрежно.

— Нет, городская сегодня как раз закрыта. А наша — при Доме офицеров.

— И вы не боитесь показывать иностранцу офицерскую библиотеку? — пошел напролом доктор.

— Она совсем не офицерская. Только называется так. А книги везде одинаковые. Читателем нашей библиотеки тоже может стать каждый.

«Каждый военнослужащий», — мысленно продолжил ее слова Кемпер. Что ж, хвала тому, кто молвит правду!

Кемпер, изображая еще большую небрежность, крутился на одной ноге перед столиком выдачи, незаметно косясь на продолговатые ящики с предательскими абонентами. На «А» фамилий совсем мало, что-нибудь десяток-два, так же мало на последние буквы алфавита, зато густо набиты ящички, где стоят абоненты с фамилиями на средние буквы алфавита «К», «Л», «М», «Н», «П»… Всюду и всюду люди стараются скрыться в середину, с краю мало кто остается, неуютно там, опасно. Это он почувствовал на себе… Ну, что ж. Прикинем приблизительно, сколько тут может быть читателей. На «К» занимают… сколько тут будет сантиметров? Один абонемент имеет толщину…

— Простите, — обратился он к переводчице, — не мог бы я взглянуть хоть на один абонемент? Мне любопытно, что читают у вас, какие книги, как часто?

— Пожалуйста, пожалуйста, — сказала библиотекарша, — и подала ему один из абонементов, недавно заполненных.

«Заготовленный специально для меня», — решил Кемпер. И с сатанинской усмешкой выдернул один из абонементов на «К».

— Можно?

— А почему же нет? — голос библиотекарши даже не дрогнул.

Кемпер щупал толстыми пальцами тоненькую книжечку. Сколько же она имеет миллиметров? Те олухи, во главе со своим надутым полковником, не могли предусмотреть таких простых вещей. «Проберитесь в гарнизонную библиотеку где-нибудь у границы, установите количество читателей. Эти фанатики все читают, у них это делается принудительно. Зная количество читателей, вы тем самым будете знать размеры местного гарнизона». Если взять карточку за миллиметр, тогда здесь… Кемпер быстро умножал, не забывая при этом слушать трескотню приветливых женщин и свысока кивать головой и твердить свое «е, е».

— Вот идет наша заведующая, — донеслось до него, вернее, он сначала увидел новую в этой комнате женщину, а уже потом дошел до него смысл сказанного и снова сразу затуманился, ибо Кемпер как прикипел глазами к черноволосой женщине, так и не мог уже оторваться.

Он знал эти красные сочные губы, знал эти большие, чуть испуганные глаза, знал этот прекрасный нос, и хоть все это он видел как бы несколько отчетливее когда-то, когда губы были свежее, и в глазах было больше молодого блеска, и нос вырисовывался четче, но время не могло изменить это лицо до неузнаваемости, и доктор, падая в холодную пустоту, в самом деле узнал женщину и вынужден был сказать себе: «Она». Заведующая подошла к гостю, не замечая его состояния, подала ему мягкую белую руку, спокойно промолвила:

— Альперштейн.

«Она! Она!» — кричали в голове Кемпера все трибуналы мира, и он не мог им возразить, он должен был признать свою вину, должен был рассказать трибуналам про далекий зимний вечер в скованных морозом горах, про… Не помня себя, Кемпер попятился от заведующей, он не пожал ее руки, не ответил на ее приветствие, вел себя совсем странно, и заведующая невольно взглянула на гостя внимательнее и вдруг задохнулась от жуткого воспоминания.

Перед нею стоял ее палач! Водянистые глаза, нахальные губы, обрюзглые щеки… Не было лишь на нем серого костюма с траурной лентой, он до сих пор был для нее в мундире гитлеровского штабсарцта, и вокруг громоздились не стеллажи с любимыми книгами, а молчаливые смереки с запрятанным за каждым из них вооруженным до зубов бандитом.

Она умирала, она должна была умереть, стояла, расстреливаемая, холод смерти снова окутывал ее, как тогда, когда осматривала она щербатый, яр, где лежали ее отец и мать, и как тогда в горах, когда тяжелый топор падал на голову Ивана Катлубовича. Но не хотела теперь умирать молча, хотела кричать, крик раздирал ей грудь, она хватила ртом воздух, словно в самом деле намеревалась испустить крик, и лишь в последний момент опомнилась.

Что же она делает? Какое она имеет право видеть ужасы там, где их нет? Кому какое дело до ее прежних переживаний, несчастий и воспоминаний? Перед нею гость, иностранец, которого она должна принять, как гостеприимная внимательная хозяйка, а она!

Кемпер тоже, попятившись назад, как бы наткнулся затылком на твердую стену и, больно ушибившись, вернулся к действительности. Он не имел права выдавать свои чувства, даже если бы встретился со своим родным отцом! — Как он мог поддаться страху? Как посмел? Уже не говоря о том, что тут произошла ошибка, потому что та, с гор, не могла тогда спастись никаким чудом. Что с того, что они так похожи? Что с того, что даже фамилия указывает на ее принадлежность к той самой национальности? Чистое совпадение случайностей, а он нарисовал себе целую кучу ужасов! Нервы нужно держать в руках!

— Простите, — вежливо улыбнулся доктора заведующей, — я чуть не споткнулся. Как будто и нет ничего под ногами, а такое впечатление, словно там что-то…

— Просим чувствовать себя у нас совершенно свободно, — поклонилась заведующая. — Мы рады вас приветствовать, нам очень приятно…

Слова катились с одной стороны и с другой, отшлифованные многолетней практикой цивилизованного общения людей, уже и не слова, а просто валуны цивилизации, под которой похоронено все, что идет от живых чувств, от естественных движений, от самочинных действий. Один стоял перепуганный насмерть, но не подавал вида, хорохорился, надувался, корчил из себя культурную персону, которая заскочила в глухой закуток Европы, чтобы внести сюда хоть каплю света и отголоски великих интернациональных центров. А другая строила из себя приветливую хозяйку, а сама с изумлением, возмущением, с ненавистью допытывалась неведомо у кого: «Неужели это он? Неужели он осмелился сунуться к нам? Неужели он и до сих пор ходит по земле безнаказанно?»

Все расчеты, которые Кемпер с такой тщательностью вел перед тем, вмиг вылетели у него из головы. Он жаждал теперь как можно быстрее выскочить отсюда, прыгнуть в свою шкоду и мчать к границе. Вспомнил, что Чехословакия тоже коммунистическая страна, и его могут задержать еще и там, если отсюда…

А Софии страшно хотелось закрыть глаза, крепко смежить веки, изо всех сил сжать их и держать так долго-долго, чтобы потом, глянув перед собой, не увидеть больше линялого немца и успокоить себя мыслью, что все увиденное — призрак. Ибо все могло быть на свете, но никогда не поверит она, чтобы тот немец появился перед ее глазами живым и здоровым!

Так и разошлись оба, неся каждый свое.

Снова, как с батюней Отрубой, выскользнул Кемпер целый и невредимый, ибо велика доброта людская, а еще больше — нерешительность, которая часто останавливает нас даже на пути правосудия.