— Что, милый доктор? — умело понижая голос, спрашивает полковник Хепси. — Может, вы уже осуществили свое путешествие в Советский Союз? Так быстро? Вы меня удивляете! Не заставляйте употребить слово: восхищаете!

— Я… м-м-м, — мычит доктор Кемпер, и его нос еще трагичнее нависает над губами, как меч над Дамоклом. — Такое несчастье… Моя жена… Гизела… Она…

— Уже слыхал! Мне много приходилось слышать о хваленой немецкой сентиментальности, но чтобы такое! Это граничит с. идиотизмом! Вы сорвали важную акцию, от которой зависит…

— Но ведь она умерла, — печально промолвил доктор Кемпер.

— Ничего лучше ваша жена выдумать не могла. И ничего неуместнее… Если уж ей так приспичило, то… могла бы покончить счеты с Жизнью на советской территорий. Сюрприз для коммунистов. Пикантно и сенсационно… Страшась мирового разглашения и скандала, они бы угождали вам, как болячке. Тогда бы вы имели право требовать от них даже посещения наисекретнейшей ракетной базы… Через границу вас перенесли бы на руках!.. А так ваша жена подложила нам колоссальную свинью!

— Мне не хотелось бы, чтобы вы впутывали в свои… то есть, конечно, и мои… гм… планы еще и покойную… Я не понимаю, какое она имела отношение к вам…

— Ни малейшего! Но после своей дурацкой смерти- самое прямое. Потому что вы, вместо того, чтобы продолжать запланированную и продуманную с такою тщательностью, нужную нам поездку, развозите по Европе свои слезы.

— Но ведь она ум…

— Умерла, умерла, умерла, тысячу раз умерла. На земле ежедневно умирают собственной и насильственной смертью тысячи и миллионы. Что такое среди них одна смерть? Ничто! Вы могли похоронить свою жену там, в лучшем случае могли попрощаться с ее телом и отправить сюда прах, чтобы соответственное учреждение позаботилось обо всем, что требуется. Но терять время на сентиментальные вздохи…

— Простите, полковник. Мне кажется, что вы меня оскорбляете. Меня и мою покой…

— Пусть вам не кажется! Если мало, могу добавить! Что-то вы не очень торопились к своей возлюбленной женушке после окончания войны, доктор Кемпер! Три года откладывали свою встречу. Вас разыскивают поляки за концлагерные дела, так не хотелось ли бы вам, чтобы вас стали разыскивать еще и Советы за ваши послевоенные подвиги? Но довольно! Немедленно возвращайтесь в Чехословакию, берите машину…

Немецкий доктор (уже не Кемпер, нет — принял закрутистую фамилию умершей жены, но никто фамилии не запомнил, так как она не играет никакой роли) на новехонькой шкоде с чешскими (правда, временными) регистрационными знаками проехал через контрольно-пропускной пункт заставы капитана Шепота.

Доктор был печален, устало прикрывал покрасневшими веками водянистые глаза, послушно подал темно-зеленую книжечку своего паспорта, равнодушно отреагировал на требование поставить машину на смотровую яму, беспомощно развел руками: мол, сами видите, человек в трауре, ему не до земных дел, но если вам так надо, пожалуйста, делайте свое, а я предамся своему.

— Вы разрешите, чтобы наш шофер поставил на осмотр вашу машину? — вежливо спросил немца Шепот.

— О да, пожалуйста, — грустно улыбнулся Кемпер. Машину осмотрели снизу, Микола заглянул в мотор, в багажник, оглядел внутри, помурлыкал, посвистел сам себе, отошел к капитану.

— Ничего недозволенного не обнаружено, товарищ капитан!

— Благодарю вас, — придерживаясь официального тона, ответил капитан, — выведите машину доктора на шоссе.

Поставил в загранпаспорте доктора штамп о въезде в Советский Союз, отметил, в каком пункте осуществлен въезд, вышел из контрольной канцелярии и подал доктору документ.

— Можете продолжать путешествие, герр доктор. Счастливой поездки по нашей стране.

Немец кивнул головой, благодаря. — И счастливого возвращения. Доктор кивнул еще раз…

— Горе у человека, — сказал капитан, когда Кемпер поехал.

— У них чуть что — сразу ленточки вешают. — Миколе доктор почему-то не понравился. — А у нас и ленточек не хватало, когда была война. У меня братик был… Ехали их танки через село, а Юрко стоял у дороги… Малыш еще совсем, без штанишек. Так они остановились, позвали своего… Молодой еще совсем был, видать, новобранец… А они у новобранцев вырабатывают злость, как вот собаковод у собаки служебной. Дали ему канистру бензина, толкают к Юрку… А Юрко ничего не понимает. Смотрит. Да и испугался, наверное, шевельнуться не может. И тот молоденький немчик не решается, боязно ему, что-то в душе еще, видно, имел… Они его в спину, кричат, угрожают, подбежал офицер, заскочил наперед, командует… Ну, вот тогда на Юрка — бензином!.. Юрко удирать. Его сбили с ног, топчут, а тому кричат: «Лей!» А тогда — спички зажженные на Юрка. Палили живого… А сами, ишь, — ленточки… Тонкослезые…

— Ну, мы с тобой, Микола, теперь дипломаты, — произнес капитан. — Пережили много, перетерпели всего, но ту! не имеем права ни о чем вспоминать, когда встречаем гостей… Проверил, все хорошо — козырнул, счастливо!

— Да я разве что? Братик вспомнился… У вас же тоже, наверное, кого-нибудь убили, товарищ капитан?

— Батька.

Этот белесый, одутловатый человек с водянистыми глазами, одетый всегда в тщательно наглаженный светло-серый костюм с черной ленточкой на лацкане пиджака, выделялся из пестрых туристских толп своею молчаливостью и стремлением к одиночеству. Он не надоедал мелочными расспросами интуристовским переводчикам, не старался брать интервью у первого встречного, не раздаривал автографов и не собирал их, не возмущался тем, что его не приглашает провести вечер какая-нибудь советская семья, не пытался обрасти в Советской стране новыми знакомыми. И маршрут для своего путешествия выбрал простейший, скромнейший: через Карпаты и Полесье в Киев и назад. Ясное дело, для небольшого хотя бы разнообразия возвращаться должен был другим путем. Не соблазнила его Москва, с ее Кремлем, крупнейшим в мире собранием старинных русских и византийских икон, фресок и мозаик, не потянуло и в Ленинград, где. один только Эрмитаж стоил половины всех музеев Европы, вместе взятых. Рекламные проспекты интуриста приглашали путешественников на теплые берега Черного моря и на Кавказ, кто хотел, мог полететь в Сибирь, или на Дальний Восток, или в оазисы Средней Азии — ни одна страна в мире не могла предложить туристам большего выбора!

Но белесый мужчина с траурной лентой на лацкане пиджака слишком был углублен в свой траур, чтобы броситься вслед за своими соотечественниками и коллегами к кремлевским стенам, в сибирскую тайгу, к мечетям Самарканда и монастырям Грузии. Потихоньку ехал по глухим шоссе на своей шкоде, останавливался в небольших украинских городах, тихих и живописных, часто принимали его за чеха и оказывали, соответственно этому, надлежащее уважение и почет. А турист не очень-то и торопился поправить ошибку. Ну, не чех он, а немец. Мог, следовательно, быть из дружественной Советскому Союзу Германской Демократической Республики.

Иногда, когда уже была настоятельная необходимость, мужчина вступал в беседу с кем-нибудь. В. чайной у дороги, на бензостанции, в лесу с лесничим, которого случайно встретил, остановившись подышать чудесным украинским воздухом. Хвалил эту землю. Печально вздыхал, что его жена, которая так хотела поехать в Советский Союз, неожиданно скончалась перед самой поездкой. «Бывает же такое несчастье с человеком», — сочувственно говорил собеседник. Тут все сочувствовали горю доктора Кемпера, работники «Интуриста» загодя предупреждали своих коллег, чтобы те с особым вниманием встретили доктора, который так тяжело переживает утрату любимой жены.

Так неутешный вдовец, в тяжелом одиночестве, избегая больших трасс, по которым путешествовали тысячи беззаботных туристов, заканчивал свою поездку горечи, как глубокомысленно определил он ее в беседе с одним высокопоставленным служащим советского туристского агентства, в отличив от незабываемого сладостного путешествия медового месяца, которое они совершили когда-то с Гизелой. Это было так давно, словно бы и не при его, Кемпера, жизни, словно бы и не с ним, а с его двойником, с его духовной эманацией. То не он, а только как бы его дух отправился тогда с Гизелой по Рейну. Сели на пароход в Кельне, поплыли до зеленых верхов Семигорья, до скалы Дракона к Лорелее, поблизости долин Пфальца, старинных замков, тихих местечек, засматривающихся в вечные воды великой немецкой реки. Ночевали в маленьких отеликах и пансионатах. Сходили с парохода там, где Гизеле приходило желание ткнуть в берег пальцем: «Сойдем здесь». И они сходили, их встречали на берегу молчаливые старые немцы, которые, покуривая глиняные трубочки, выходили поглядеть на пароход и пассажиров. Гизела и Кемпер находили приют и жили там день или два, прогуливаясь по околицам, любуясь местными достопримечательностями, ибо каждая местность непременно имела свои памятки, свидетельствовавшие, что большая история зацепила своим. бессмертным крылом также и ее. Потом снова садились на пароход, плыли дальше, и Рейн сужался, горы становились круче, все более дикие камни сжимали русло реки, и в этой дикости острее чувствовалась привлекательность их молодого счастья.

У них сохранились сувениры от той незабываемой поездки: тусклое распятие из Кельна, глиняные статуэтки из раскопок римского военного лагеря на Мозеле, настенная фаянсовая тарелка с сентиментальным рисунком: двое влюбленных у прозрачного родника, из которога пьет воду пара голубей.

Привезет ли он сувениры из этого горького путешествия? Украинская керамика, значки со спутниками, лакированные шкатулки с портретами советских космонавтов, настольные авторучки в форме межконтинентальных ракет, изделия гуцульских резчиков, женские украшения из русского золота, платина с якутскими бриллиантами, уральские самоцветы, кавказская чеканка на серебре — все было слишком празднично, слишком радостно для его безутешного отчаяния.

Кемпер собирал странные памятки о своем путешествии; Хаотичность его коллекции оправдывалась сумятицей его чувств. В его машине можно было найти несколько пустых бутылок от карпатских и долесских минеральных вод, обертки шоколада «Гвардейский» и «Детский» валялись между папиросных коробок «Казбек», сигарет «Верховина», «Прибой», «Украина», «Фильтр» и десятками спичечных коробков. Не мог обойти доктор Кемпер и традиционных покупок: русской водки, коньяка армянского и одесского, в Киеве на валюту приобрел он себе русскую шапку из меха молодого олененка (ее называли: пыжиковая шапка) и сохранял квитанцию, в которой было написано, где и когда куплена шапка и сколько за нее заплачено марок, что в перерасчете на доллары составляло столько-то и столько-то.

Что же касается других сувениров доктора, то каждый из них имел на себе пометку, оставленную предупредительным администратором того пищевого заведения, где можно было приобрести бутылку минеральной воды, коробку папирос или спичек, коньяк, водку, шоколад. На бутылках и на шоколаде, на папиросах и даже на спичках рука педантичного финансиста, заботившегося о так называемых наценках на товар, нашлепывала фиолетовый штамп с обозначением названия ресторана, чайной или буфета и адреса того заведения. Комичная попытка остановить время и повернуть его на несколько столетий назад! Так средневековые феодалы, не ограниченные в своих прихотях, устанавливали в своих куцых владениях каждый свои цены, а то и чеканили собственную монету. Что ж, такой аналитический ум, как у доктора

Кемпера, сразу постиг, как можно воспользоваться феодальной ограниченностью некоторых бухгалтеров: зачем вести — заметки о путешествии (да еще человеку, которому вовсе не до заметок!) — достаточно приобрести в каждом месте, которое тебя так или иначе заинтересовало, какую-то вещь, и уже у тебя зацепка для памяти.

То, что пустые бутылки от минеральной воды доктор везет в машине, объяснялось просто его небрежностью (и опять же: не до того человеку, который месяц назад похоронил любимую жену), папиросы и спички во всем мире считались наиболее простыми и наиболее распространенными сувенирами, а уж о знаменитых русских напитках не могло быть и речи!

Доктор Кемпер направлялся к границе, гарантированный от малейших подозрений. Не имел в машине ни одной запрещенной к вывозу вещи и готов был предстать перед бдительнейшим оком. Хвала богу, еще не выдуманы приборы для контролирования того, что человек носит в голове!

Доктор Кемпер не знал, что полковник Хепси не только заботливо продумал все методы его работы на чужой земле, но и скомбинировал свои таинственные действия так, чтобы доктор выезжал из Советского Союза именно в тот день, когда туда пробирался другой тайный и совсем нежелательный гость, Ярема - Стыглый. У Яремы было свое задание, но в то же время он, сам того не ведая, должен был подтвердить или опровергнуть данные, которые привезет Доктор Кемпер. Кроме того, Хепси рассуждал так: если один или другой из его агентов (тот при выезде, а другой при переходе границы) неожиданно провалится, то растерянность, которая воцарится в тот день на границе, даст возможность легче проскользнуть его коллеге.

Если же говорить откровенно, то подтасовал это совпадение полковник просто затем, чтобы показать, каким комбинационным разведческим мышлением владеет и как ловко, даже без видимой на то потребности, может околпачить своего противника. Если прибавить к этому еще и тщательно подобранные криптонимы, которыми обозначались обе операции: «Эскулап» и «Капеллан», то станет совершенно понятной влюбленность полковника Хепси во все эти устоявшиеся атрибуты внешне бессмысленной игры, в которую играют дети, надевающие на себя специально скроенные мундиры с металлическими блестящими отличиями или нашивками из цветных тряпок. Такая игра казалась бы смешной, если бы не имела слишком трагических последствий, если бы не стояли за ней ракеты и бомбы, миллионные армии, генеральные штабы, министерства и безответственные в своей безликости правительства. Да еще если бы не хватало участников этой игры: отставных преступников, авантюристов по призванию, суетных эгоистов, пошлых бездарностей, которым за всякую цену хочется вырваться на поверхность жизни, ожесточенных воителей за незаконно добытые привилегии и состояния, традиционных поборников упадка, которых предостаточно имеет каждая эпоха.

Всегда есть те, что посылают, и всегда находятся те, кому быть посланным. А уж на долю всех остальных выпадает либо пресекать путь посланцам зла, либо гнаться за ними, ловить их, обезвреживать. Как видим, во всем этом есть разительное сходство с обычной детской игрой, из чего, ясное дело, не следует делать вывод, будто бы человечество, и до сих пор пребывает в детском возрасте. Оно вышло из него уже давно, но часто, к сожалению, возвращается, и не только затем, чтобы полюбоваться, к примеру, античным искусством или шедеврами Ренессанса, но когда затевают большую и опасную игру, называющуюся войной, хотя стыдливые государственные деятели и подыскивают для этой войны непривычный термин «холодная».

Итак, доктор Кемпер, заканчивая свое печальное путешествие, прибыл в подгорное местечко, где должен был переночевать последнюю ночь. Завтра он еще посетит городскую библиотеку, потому что до сих пор ему не выпадало еще случая познакомиться хотя бы частично с культурным горизонтом народа, который населяет огромные равнины, буйные леса и эти самые влажные и самые зеленые горы Европы.

Совершенный человек равнодушен к жизни материальной. Только высокие радости духа существуют для него, в сферах идей черпает он свое вдохновение и благодаря этому приобретает способность служить целям великим и благородным: миру, богу и религии, наукам и политикам.

Из Яремы старались выдрессировать совершенное существо, видимо, еще с тех отдаленных времен, когда он мочил пеленки в люльке, подвешенной к темному сволоку в низкой гуцульской хате.

Потом среди таких же маленьких, стриженых, похожих на черномундирных болванчиков, Ярема обучался первой премудрости божией. Жесткий распорядок дня, похлеще чем в казарме. Целодневные занятия с короткими перерывами. Вечерняя молитва в часовне: «Да будет всегда с нами благословение твое…» Лекции ненавистной латыни. Латинист, старый и жестокий, за малейшую ошибку ставил на колени — посреди класса, стукал по лбу тяжелыми томами классиков. О, эквус сим-пдицитас! О, лошадиная простота!

Учитель церковного пения и гармонии по фамилии Божко тяжело носил своё чрево между скамьями, нацеливал круглое, все в черной жесткой шерсти ухо то на одного, то на другого, больно бил смычком скрипки по голове: «Тяни «а-а-а»! Тварь безрогая!»

Был еще отец инспектор. Лысый, в сутане. В Яремином роду не было никогда ни одного лысого мужчины. Когда он сказал об этом сыну Божка Ростиславу, учившемуся вместе с ним, Ростик пхикнул: «Потому что твои предки не занимались умственным трудом! Были всегда темные холопы, глупые и ограниченные!» Выходило, что инспектор должен быть умнейшим, раз он светит голым теменем. Но в чем же был его великий ум. Отец инспектор всегда ходил с буковой палкой в руках и больно бил по ладоням, по пяткам, по седалищу за пустейшую провинность. Чтобы не так приставал бук, мальчишки натирали ладони канифолью, выкрадывая ее из Божковых запасов. Тогда Божко особенно лютовал и стегал своим смычком кого попало. Удивительный смычок: он никогда не ломался, как будто сделан был из железа.

Когда Ярема был еще маленьким, часто хотелось ему умереть. Он считал это лучшей отплатой за все обиды, причиненные взрослыми. Впоследствии намерения Яремы переменились, он мечтал вырасти и носить ботинки большого размера, ибо у мужчины сила начиналась с ног. Он не раз убеждался в том на примере большеногих хлопцев. Еще позже захватило его единственное желание: бежать из иезуитского патроната. Куда бежать? Куда угодно. В горы, леса, к черту в зубы. Подговорил еще трех мальчишек. Станут бродягами, разбойниками, подадутся в Америку, в Австралию… Свет широкий — воля! Один из них испугался, не выдержал, покаялся исповеднику. И хотя тайна исповеди гарантировалась всеми церковными правилами, в тот же вечер о намерении четырех наглецов знал весь колледж, и над ними состоялось торжественное судилище, возглавляемое самим отцом ректором.

Мрачными воронами стояли перед несчастными беглецами черносутанные фигуры, падали непонятные латинские слова осуждения и проклятий. А потом резкий голос отца инспектора, адресованный заводиле, Яреме Стыглому, свел всю торжественность на нет, вернул заблудшие души на грешно-трагическую землю реальности: «Снимай штаны!»

Не так ему было больно, как немилосердно жег стыд; возненавидел с тех пор иезуитов, возненавидел Божка, инспектора, ксендза, проректора, ректора. Ждал, когда сможет отомстить. Жажда мести не пропала с годами. Даже тогда, когда за выдающиеся способности перевели его в новицитат в Рим, где за два-три года он должен был стать священником, полноправным членом ордена…

Полтора десятка лет выбивали из него человеческое, чтобы стал он совершенным слугой ордена, чтобы хоть немного приблизился к тому высокому идеалу, который крылся когда-то преподобному Игнатию Лойолле после его мистического пребывания в гроте Манреза. Обливаясь слезами, написал тогда святой Лойолла «Духовные упражнения» и «Правила скромности» для членов будущего Товарищества Иисусова. Нечеловечески жестокие правила. Человек лишался права на самые малейшие действия. Все делалось только с разрешения начальника. Думать можно только про вечные истины. Например, про искупление грехов. Рисовать в своем воображении картины ада, переживать адские муки, обливаясь слезами, как Игнатий Лойолла. В новицитате запрещено все, кроме установленного навсегда сурового распорядка. Только примитивнейшие акты. Ходить, молиться, мыть полы, перебирать четки, плести власяницы, читать написанные толстолобыми дурнями «Жития святых» (даже Евангелие было бы тут высокой поэзией!), выслушивать и повторять только общие места, дежурить на кухне, служить в трапезной (иезуиты, от самых меньших до самых высоких, всегда ели много и вкусно, тут никогда не жалели средств на еду, потому что в ней видели залог хорошего здоровья, а здоровье у иезуитов ценилось превыше всего).

Монотонность и примитивизм действий и поступков требует всегда в десять раз больше энергии, чем действия, освещенные и согретые живой мыслью, вызванные необходимостью. Слушай умного Человека, и ты сам станешь думать, вдохновляться энергией действия. Слушай глупого догматика — и ты будешь духовно истощен до конца. Ты станешь мертвецом. Как сказано у Фомы Аквината: «В самом деле, когда животное не двигается самостоятельно, а только передвигается, другим животным, говорят, что оно умерло».

Чтобы не оставалось в тебе и крошечки недозволенного, каждый иезуит должен постоянно открывать своему начальнику тайны своей совести, составляя отчет совести. Не имеешь права скрыть ни одной мысли, ни одного душевного движения. Так же, как тебя ежеминутно могли обыскать, перерыв твои вещи (ах, какие там вещи у молодого иезуита!), не могло быть тайн и духовных. Такого насилия над душой не разрешала себе ни одна церковная организация. В свое время папа Бенедикт XV специальной буллой отменил позорный отчет. Но Пий XI, по требованию генерала ордена Вольдемара Ледоховского, вновь восстановил его (дескать, все члены ордена очень просили святейшего, ибо им, видите ли, страсть как хотелось раскрывать свои тайны, которые, только будучи переданными духовным начальникам, могут сохраняться!).

Ярема, когда был еще неопытным мальчишкой, высказывал исповеднику свои намерения жить или умереть в недостижимых горах. Впоследствии — молчал.

Тринадцатое из Лойолловых «Правил, необходимых для соглашения с церковью», провозглашало: «Чтобы ни в чем не ошибиться, мы должны верить, что все то, что мы видим белым, на самом деле является черным, если таковым его называет иерархическая церковь». Что ж, если так, пусть будет так. Он изображал из себя покорную овечку, а сам только ждал удобного часа. Был в новицитате единственный из окатоличенных украинцев, выделялся своею мрачностью, своею нелюдимостью, ждал и ждал чего-то, считал, что умело сохраняет свою тайну, но оказалось, что отцы наставники весьма хорошо разбирались в своих воспитанниках, ибо как-то Ярему пригласил к себе сам высокий отец провинциал и довольно откровенно завел речь о том, о чем думал и сам Ярема.

— Товарищество Иисусово никого не держит силой, — сказал отец провинциал. — Мы освобождаемся от людей, больных телом и нездоровых… душой. Нам понятно, что вы, сын наш, не можете остаться в спокойствии духа, необходимого для несения службы в ордене, в то время когда ваш народ встал на путь священной борьбы с атеизмом и коммунизмом… И если бы вы действительно проявили отвагу и желание присоединиться к своему народу, то мы, со своей стороны, не стали бы вам препятствовать. Орден может помочь вам необходимыми рекомендациями и даже… пожалованием вам священнического сана, хотя и вне границ нашего Товарищества… Но служение богу всюду одинаково.

«Присоединиться к своему народу» звучало весьма лживо, если принять во внимание, что Яреме предлагали не ту, большую часть его народа, которая боролась с немецкими фашистами, а лишь отщепенцев, продавшихся врагу. Но. ему было все равно. Так, с благословения ордена и понуждаемый своим давнишним желанием вырваться из цепких лап отцов иезуитов на волю, Ярема очутился в дивизии СС «Галиция»…

Он рассказал всю историю своей недолгой жизни капитану Хепси в ту самую ночь, когда Хепси спас Ярему от солдат. Солдаты были пьяны, пояснил Хепси, именно поэтому ни один из них не попал в свою жертву. А еще хорошо, что не догадались они просто повесить своего пленника или, на американский манер, облить газолином и сжечь живьем. Ничего нет страшнее, как разъяренная, жаждущая крови толпа!

С той ночи они стали друзьями. Изгнанник, преступник Ярема Стыглый и капитан Хепси, которому его комичное лицо да еще майор Кларк до сих пор не давали возможность сделать карьеру. Хепси спрятал Ярему от одичавших солдат, которые жаждали линчевать убийцу американского майора, скрыл от немецкого правосудия, которое, как раз набирало силы и искало объектов для применения своей свеженарождающейся, а точнее, воскресающей силы, так как базировалась она аж на прусском праве времен Бисмарка (ясное дело, с некоторыми поправками на современность, как было еще во времена Гитлера, когда тоже господствовало право времен Бисмарка с некоторыми поправками на современность!).

Ярема пересидел несколько месяцев тишком и молчком. Капитан Хепси повел дело так, что и Гизелу вскоре отпустили за отсутствием каких-либо доказательств, даже первый протокол допроса Гизелы полицейский комиссар после солдатского разгрома не мог Отыскать. Да как бы он его и нашел, если протокол спокойненько отдыхал в среднем ящике стола капитана Хепси, переданный ему сержантом, который устроил погром полицейского участка. Ну, а там — услуга за услугу, еще точнее: безвыходность, в которой очутился Ярема (вся жизнь — в безвыходности!), — и уже он среди сателлитов и паладинов капитана Хепси, в школе «борцов против коммунизма". Сначала старательный ученик, затем инструктор по костюмам и обычаям Карпат, а там — еще и один из наставников духовной культуры и мощи будущих шпионов.

Годы летели.

Капитан Хепси стал уже полковником, его воспитанники время от времени отправлялись в опасные странствия; возвращались они или нет, Ярема знать не мог. Он был уверен, что возвращались, ибо он и сам переходил когда-то границу и тайно, и открыто, с боем, и считал, что теперь это делать легче, чем в тревожное время его пребывания в Карпатах. Правда, чувствовал себя намного надежнее в тщательно охраняемом городке полковника Хепси. Каждого из посланных на Восток считал козлом отпущения для стабилизации покоя таких, как он и, конечно же, Хепси с его высокоизбранными шефами.

Но все кончилось в тот весенний день, когда стало известно о сбитом советскими ракетчиками американском разведывательном самолете У-2. Полковник Хепси сиял. Наконец-то настало его время! Все эти мудрецы-аналитики, жалкие рабы техники теперь должны прийти с поклоном к нему, полковнику Хепси, просить прощения за многолетнее презрение и молить о цомощи! Разведчики-белоручки не могут предложить Соединенным Штатам ничего, кроме снимков разбитого ракетой У-2 и глуповатой физиономии летчика Пауэрса, который отдался в руки советских колхозников, как мокрая курица, даже не выстрелив ни единого раза. Возвращаются снова благословенные часы чернорабочих разведки, людей, вооруженных мускулами, мужеством, сообразительностью, острым глазом. Хепси любил этих людей, любил мистера Яра и только благодаря этой любви готов был, ради успеха дела, пожертвовать даже мистером Яром!

Если бы Хепси мог, то сказал бы, что мистер Яр отправляется в те же места, куда уже отправились его давнишние знакомые Кемперы, но он не имел намерения рассказывать так много, ибо разведчик должен знать только то, что его непосредственно касается, а все остальное — от лукавого!

Тяжело в сорок лет возвращаться на родную землю, на которой ты, собственно, и не жил, для которой не сделал ни капельки добра, а только причинял зло, да it возвращаться опять не другом, а врагом! Вероятно, никому не следует так возвращаться в места своего детства и юношества.

Он мог бы тогда, в сорок первом, вернуться добровольно, открыто и… А откуда мог знать, кто станет победителем? Не принадлежал к власть имущим, не был мудрецом. Обыкновеннейший недоученный, потерявший ориентацию иезуит, которому показалось, что гитлеровцы до скончания века будут господствовать в Европе, а раз так, то не было смысла противиться силе и становиться на сторону побежденных. Он хочет принадлежать к победителям, ибо только для них открыт весь мир, а ему хотелось черпать для себя все удовольствия мира, не заботясь об отдаче.

После разгрома гитлеровцев панически боялся кары. Знал, что не заслуживает пощады, как и каждый, кто не думал о ней, когда убивал, грабил, поджигал, уничтожал. Потому пошел в лес. Опять настала кратковременная власть бесконтрольных действий, и итог — уничтожительный разгром! Если бы захотел, мог бы искупить свою вину еще и тогда. Объявлялись амнистии, одна и другая. Для наитягчайших преступников. Он не верил.

А разве поздно теперь? Ему сорок лет; Он полон сил и намерений. Каких? Пойти к коммунистам и покаяться? Просить милосердия? Ну да. Он не убил собственной рукой ни одного человека. Кроме пограничника, который уложил их тогда почти всех. Но это в горячем бою. Тривиальным палачом не был никогда.

А кто освящал оружие и руки убийц? Шевельнул ли он хоть пальцем, чтобы спасти хотя бы одну безвинную душу?

Он казнился в мыслях все время, пока ехал поездом с пестрым табуном туристов, старался быть веселым, шутил, заигрывал с жилистыми длинношеими немками, которые ехали поглядеть на святыни Кракова, недограбленные когда-то их дорогими мужьями и женихами. Почему-то опасался, что на территории «Германской Демократической Республики раскроется, что он не немец и не турист, но никто этим не интересовался. Пограничники вежливо улыбались, так же вежливо их приветствовали на польской границе, и никто не проявлял к ним враждебности, хотя и известно было, что это туристы из Западной Германии, а несколько человек из их группы весьма походили на переодетых эсэсовцев и недоверчиво косились на каждую безделушку, которая им нравилась, хмыкали: «И это сделали поляки? Невероятно!»

В Кракове не задержался. С двумя туристами и веснушчатой крепконогой туристочкой составили группу любителей горных прогулок, уселись в автобус, шедший в направлении Санока, — и очутились в Бескидах, где Ярема повсюду встречал знакомые до боли (а еще больше: до страха!) места. Он проводил туристов глухими тропинками к полузабытому белому монастырю сестер-бенедиктинок, уговорил спутников попроситься переночевать в монастыре, так как у него, мол, есть тут хорошенькая вдовушка, у которой он намеревается пробыть подольше, и, спровадив попутчиков, направился к грибному погребу, который обнаружил когда-то со своим бандеровским вестовым. Погреб оказался закрытым. Вокруг все указывало на то, что с заброшенностью погреба давно покончено. Видимо, монашки перестали вмешиваться в политическую игру, которая тут велась когда-то между украинскими и польскими националистами. Они увидели, что их интриги против законного правительства не дают желаемых результатов, и мигом направили все свои усилия на хозяйство. Монастырь вновь достиг своего довоенного расцвета, вновь на огородах пышно зеленели овощи, а в вольготных погребах вырастали вкусные шампиньоны, так охотно закупаемые проворными ресторанами Кракова, Люблина, а то даже и Варшавы. Коммунисты сумели втянуть в свое так называемое социалистическое строительство даже сестер божьих? Что ж, зато его, Ярему, им не втянуть никогда и не заманить никакими пряниками, хоть как бы они ни были разрисованы! Он идейный борец против мирового коммунизма, ныне и присно — аминь!

Если даже лишили его возможности провести ночь в этом несчастном подземелье, то это и лучше: он переспит под деревьями, как много лет назад, и также будет кипеть в его сердце злость и ненависть к тем, кто господствует на его земле.

Напрасно говорить — это надо видеть! Он идет туда, чтобы увидеть. Даже то, что скрыто от непосвященных граждан. Он всемогущ в своей ненависти, в своей осторожности, опытности, натренированности, вооруженности. Он пройдет туда и назад, если ему даже придется перешагнуть через трупы родных ему людей! И в эту ночь, когда перед ним закрылся даже заброшенный в лесных дебрях погреб, когда он стал чужим для всех по эту и по другую сторону, Ярема Стыглый вновь превратился в безжалостного вояку… Разве не все равно? Он — как пуля, посланная, чтобы убить. Должен долететь и содеять ожидаемое от него рукой, которая послала его и благословила. Он — меч карающий, занесенный над вероотступниками. Всегда был мечом. Всегда кто-то поднимал его. Может, и не было в том наслаждения, но всякий раз тлела надежда на избавление, каждый новый план успокаивал обещанием. Обещания и теперь остались у Яремы позади. Прекрасные и щедрые! Но чтобы они осуществились, ему надо пройти эти леса и горы. Пройти туда и назад. Так просто, казалось бы, и в то же время так опасно.

Но он пройдет!

На рассвете, после бессонной ночи, проведенной в успокоительных мыслях (казалось, что он волнуется, позорно переживает, поэтому вынужден был успокаивать себя, уговаривать, что все обойдется хорошо), отправился к границе. Шел целый день, выбирая глухие тропки, обходя дороги и людские поселения. И чем ближе был к меже, которая могла стать для него рубежом жизни или смерти, тем больше — не боялся, нет! — раздувал в себе ненависть и злобу против коммунистов, рисовал их в своем воображении, как когда-то, выполняя иезуитские наставления, в воображении созерцал ад и его злых демонов.

По ту сторону границы он не станет искать сообщников, его не ждут там на явочных квартирах резиденты, из-за которых почти всегда гибнут разведчики, он ни с кем не будет встречаться, он будет зависеть только от самого себя, от своего умения, от глубины своей ненависти, а юна у него — безгранична!

Пройдет весь горный край, обшарит все закоулки, увидит все дороги, старые и новые, натренированным глазом заприметит все скрытое от непосвященных. Горы начинены коммунистическим оружием — иначе не может быть, но нужны подтверждения, нужна точная информация, и он ее соберет.

Как-то, когда он только начинал сотрудничать с Хепси, в приступе ностальгии он вычитал в одной из газет (у них было вдоволь газет с Украины) про концерт, где упоминалось имя его школьного товарища Ростислава Барильчака, Божка-младшего из иезуитского колледжа. Потихоньку написал ему, получил несколько ответов. Наверное, испугался, что Ярема донесет на него, как бренчал на рояле для эсэсовских офицеров во Львовском «Жорже», как потом концертировал для доблестных вояк фюрера, главное же: выдал гестаповцам профессора-еврея, который по наивности не убежал с коммунистами и остался во Львове.

Божко сообщал и о сестре Марии, написал о смерти ее мужа (Ярема умышленно спросил о белорусе, делая вид, что ему о нем ничего не известно), невыразительно намекал на свои сердечные отношения с его, Яреминой, племянницей Богданой (каков негодяй!). Но вскоре все забылось.

Не интересовали теперь Ярему никакие родственники, все было для него чужим в той земле, в которую шел тайным посланцем.

Перебрасывая с плеча на плечо туристскую нейлоновую сумку, в которой была провизия и сельская одежда, подобранная так, как здесь сейчас носят: ничего от прежней гуцульщины — обычные покупные брюки, разбитые коричневатые ботинки, пестрая вылинявшая сорочка, неопределенного цвета потертый пиджак с отвисшими карманами, хустовская шляпа, пропотевшая «округ ленты. Все было настоящее, неподдельное, тут уж позаботился он сам, не полагаясь ни на кого. Хотел переодеться еще на этой стороне, чтобы переходить границу в крестьянском костюме. Даже если задержат — выдавать себя за местного жителя. У него были для этого соответствующие документы, знал все окрестные села, мог запутать хоть кого. Но лучше не попадаться! Должен незаметно, как умел это делать прежде…

К вечеру небо заволокло мохнатыми темными тучами. Тучи быстро падали к самой земле, черные, тяжелые; удушливо тепло стало в горах, воздух наэлектризовался от многодневного зноя, и за тучами, где только что заходило солнце, уже начиналась одна из тех горных гроз, которые длятся всю ночь и сопровождаются не только громыханием громов, но и извержением на землю целых океанов небесных вод, неистовых и неудержимых.

Переодеваться не было смысла. В мокром куда потом сунешься? А так — в нейлоновом непромокаемом мешке сохранится одежда сухой, на той стороне он снимет с себя мокрое, закопает его в лесу и пойдет дальше уже в тамошнем, как тот дядько, что переспал грозу в уютной хате и отправился с утра в лес.

Ох, много бы он отдал, чтобы в самом деле быть таким дядьком, иметь хатку, теплую жену, кучу детишек… Вот он ранехонько выходит из хаты, заглядывает к скотинке, приносит из сарая охапку сухих еловых дровишек, нарубленных с вечера. Дети еще спят, хозяйка суетится у печи, он садится на скамью под иконами, вынимает трубку, набивает табаком. Как хорошо полыхает огонь в печи! В хате по углам еще лежит тьма, вспышки огня смело разгоняют ее, весело взблескивают разрисованные кафельные плитки на камине, вон вырвался на свет кусочек стены с его любимыми плиточками: беззаботный стрелок на неудержимом тонконогом коньке, смущенный лев, нервно похлестывающий себя хвостом по подвздошью, цветок, похожий на бандуру… И уже в который раз думает он, что бы это значило: лев на цветке?

…Первая молния ударила у него перед глазами, белый резкий свет выхватил из тьмы круглое, как цветок из далекой мечты, дерево, Ярема споткнулся и чуть не упал. Тихо выругался. Нужно собрать в пригоршню все внимание, а не размазывать сопли грез! Небесные, силы содействовали его замыслу, за такую ласку всевышнего можно было поблагодарить даже молитвой, и Ярема помолился на ходу господу богу, без слов, мысленно обращаясь к творцу, как учили его делать отцы иезуиты.

Теперь надо затаиться у самой линии границы так, чтобы всполохи молний не открыли тебя глазам часовых, и терпеливо ждать. В густом ельнике Ярема умостился на свою торбу, поднял воротник плаща, сидел, ждал, слушал.

Когда Сковороду застукал в степи дождь, великий философ нашел камень, снял с себя одежду, положил ее под камень, голый уселся сверху и так просидел весь дождь. Потом оделся в сухое и пошел дальше. Встречавшиеся ему промокшие до ниточки люди не могли скрыть удивления: человек посреди открытой степи уберегся от ливня, как святой ангел! «Я не святой, но и не глупый», — отвечал с хитрой улыбкой философ.

Ярема чувствовал себя еще мудрее Сковороды, так как под ним был не твердый камень, а мягкая сумка, на которой он сидел, как на удобной кушетке. К тому же не был голый — на нем была хорошая одежда, защищал плащ с высоким воротником.

Где там дождь, где ливень, где гроза и буря!