В то лето Гизеле ни с того ни с сего захотелось поехать на отдых в Югославию.

— Моя милая, — сказал ей доктор, — для истинных немцев, как мы с тобой, не может быть лучших курортов, чем немецкие. Если же ехать за границу, то надо выбирать Италию, в крайнем случае Ниццу. Но какая-то там Югославия! Это дорого, и никакого комфорта.

— Это дешево, дешевле, чем ты просидишь на своих немецких водах, а адриатические курорты не уступают самым фешенебельным, — .упорно стояла на своем Гизела.

— Да ты-то откуда знаешь? — удивился Кемпер.

— Интересовалась. Кое-кто из Вальдбурга уже ездил. Рассказывают, что это чуть ли не даром.

У Кемперов уже была собственная машина, доктор довольно успешно практиковал. Гизела, несмотря на свои годы и немалые переживания в прошлом, хорошо сохранилась, почти не постарела. Точно в ней сидел какой-то неугомонный бес, толкавший ее всякий раз на новые причудливые выходки. Кемпер даже мог думать, что жена его с каждым годом словно бы молодеет. Она утомляла и раздражала его глупыми прихотями, он не всегда потакал ей, однако иногда удовлетворял ее капризы, просто не имея сил к сопротивлению, на этот же раз решил не сдаваться.

— Я не поеду ни в какую твою Югославию, — сказал он жене. — Можешь выбросить из головы все те страны, где хоть немного пахнет социализмом.

— И Египет?

— Можешь приплюсовать к ним и Египет. Если наших деловых людей эта нищенская страна привлекает своим ненасытным рынком, то меня она не заманит даже пирамидами. Я европеец, моя милая!

Гизела не спорила. Они вообще старались жить ровно, придерживаясь солидности во всем, превыше всего ценили покой, словно бы хотели возместить все запасы душевной энергии, исчерпанные за годы войны и мутные послевоенные времена, когда обоим им приходилось нелегко. Взять хотя бы те почти трехлетние блуждания Вильфрида по карпатским лесам или историю о убийством американского майора, из которой Гизела выпуталась лишь благодаря тому, что пьяные американские солдаты линчевали Ярему и уничтожили все протоколы в полицейском управлении. А потом сами американцы извинились перед Гизелой, потому что обвинение против нее отпало само собой.

За эти годы у них стало больше знакомых. У Вильфрида были друзья даже в земельном управлении, его хотели избрать в депутаты ландтага, но он скромно отклонил свою кандидатуру, так как превыше всего ценил спокойствие и невмешательство в политическую неразбериху.

Когда через несколько дней после разговора Гизелы относительно Югославии его пригласили к прокурору земли Гессен, он удивился, что прокурор — его добрый знакомый государственный советник Тиммель — не позвонил ему сам, не приехал попросту в госта и в дружеской беседе не изложил того дела, какое у него было, хоть и то сказать — какое дело могло быть у прокурора к доктору Кемперу!

Нервничая и даже разгневавшись, Кемпер поехал к прокурору, собираясь сказать ему откровенно, что настоящие друзья так не поступают. Но его намерение не осуществилось, так как прокурора не было и Кемпера принимал его помощник, тихонький чиновник со стыдливым румянцем на тщательно выбритых щеках.

— Известно ли герру доктору… — начал он после приветствия и краткого обмена банальными фразами о том, о сем… — Но вы не подумайте. Я не хотел бы…

— Ну что вы! — добродушно развел руками доктор Кемпер. — Прошу, прошу.

— Нет, нет, это просто. Знаете… Известно ли вам, что… каплунов надо откармливать не зерном, а…

— Я привык их есть, а не откармливать! — захохотал Кемпер, удивляясь, что чиновник тратит время на такие пустяки.

— Да, да, — сказал тот. — Собственно, я не об этом.

— Я понимаю. Не могли же вы пригласить меня только, чтобы… о каплунах. Я вас слушаю.

Чиновник начал о деле. Говорил долго и путано. Но все равно: как он ни путал, как ни завертывал огонь в бумажки бюрократических недомолвок, пламя прожигало их все, уголек уже обжигал Кемперу кончики пальцев, он перебрасывал его с ладони на ладонь, дул, на него. Не помогало. Из чиновничьих россказней выходило, что он, доктор Кемпер, не может более открыто практиковать в городе («Но ведь это же мой родной город, если я не ошибаюсь!»). Да, да, он действительно не ошибается, но дело в том, что, как это ни трагично звучит, ему нельзя будет не то что заниматься врачебной практикой, но и вообще проживать в нем в дальнейшем, если… Ибо это вызовет… Чиновник долго не мог подыскать соответствующего слова. Попросту говоря, герр доктор все понимает, должен понимать, мы живем в такие тяжелые времена, что невольно приходится понимать все, даже если эта чушь, идиотизм.

— Очевидно, речь идет о чьих-то, интригах? — попытался было высказать догадку доктор.

— Нет, нет, боже сохрани, какие могут быть интриги против столь уважаемого гражданина!

— Тогда что же — инструкция?

— Мы живем в конституционной стране, хвала богу, и все, что касается наших граждан, обусловлено только конституцией, а не какими-то полицейскими инструкциями. _

— Тогда какого же черта!..

— Просто — опиния, общественное мнение. Прежде всего зарубежное.

— Мы уже стали опять такими несчастными, что прислушиваемся к тому, что о нас говорят чужеземцы?

— Но пусть герр доктор меня правильно поймет, речь, идет также и о нашей опинии. Ваше прошлое…

— До моего прошлого никому нет дела!

— Это так, и мы, собственно, тоже придерживались такого взгляда десять лет назад. Тогда мы считали, что для пользы нации, для нашего молодого поколения… Просто было бы непедагогично нам самим поднимать некоторые дела, преследовать наших людей…

— Преследовать? Вы имеете в виду меня?

— К сожалению…

— И это преследование, как вы говорите, означает для меня отказ от врачебной практики в Вальдбурге? Гм… Не знаю, так ли это законно, но у меня есть сбережения… В конце концов, я могу расстаться с так называемой врачебной практикой. Щупать потные животы и заглядывать в вонючие рты — это не такая уж и приятная вещь, если хотите. Можно только пожалеть, что я столько лет отдал хилым жителям Вальдбурга…

— Сочувствую, герр доктор. Однако…

— Вы еще не все сказали?

— Да, к сожалению, не все…

— Но в чем же дело, черт бы забрал вашу вежливость и нерешительность.

— Бонн требует вашей выдачи. Экстрадиции.

— Экстрадиций? Куда? Кому?

— Полякам. Федеративное правительство сделало запрос у нашего земельного правительства…

Кемпер заметно побледнел. Как могли его отыскать? Конечно, он был дураком, что ни разу не изменил фамилии тогда — ни в концлагерях (там это было невозможно), ни у бандеровцев, ни при возвращении домой. Мог бы принять фамилию Гизелы, и сам черт его не отыскал бы.

— Вы это серьезно? — спросил он чиновника.

— Да, я… Видите ли, я разговариваю с вами неофициально. Меня попросил государственный советник Тиммель. Он не хотел причинить вам… В то же время… Тут, видите ли, дело касается уже некоторых вещей. У меня. есть связи… Я мог бы…

— Да, да, я слушаю вас внимательно.

— У меня есть знакомый. Он многим уже помог. У него есть такая возможность… Это полковник.

— Согласен, согласен, давайте мне вашего полковника, мы с ним как-нибудь столкуемся, — быстро поднялся Кемпер, понимавший, что выкручиваться и возражать, а тем более разыгрывать благородное возмущение здесь не место и не время. Раз его предупреждают дружески, значит, надо поблагодарить за предупреждение и действовать.

— Дело в том, — жевал слова чиновник, — что этот полковник… Ой американский полковник…

— Если уж меня не могут защитить немцы, то, видимо, американцы — единственные люди, которые в состоянии это сделать, — пытаясь бодриться, напыщенно промолвил Кемпер. — Надеюсь, вы познакомите меня с. вашим полковником? И он не потребует от меня, как Мефистофель от Фауста, чтобы я продал ему свою душу?

— Что вы, что вы, — покраснел чиновник, — мне просто неудобно… Вот вам письмо. Здесь адрес. Собственно, это письмо послужит вам и рекомендацией и пропуском. Желаю вам успеха…

— Благодарю сердечно.

Кемпер пожал руку чиновнику, вышел на улицу. Сел в машину, отъехал несколько кварталов от приюта правосудия, не вытерпел, запустил руку в карман, вынул конверт, взглянул на адрес. Ехать надо было за пределы Вальдбурга. Решил отправиться туда немедля. Все равно день потерян. Кроме того, и не привык ничего откладывать на завтра.

…Это был поселок кооперативных домов времен Гитлера, расположенный над живописным лесным ручьем. Кемпер был здесь давно, еще до войны. Помнил маленькие огородики с брюквой, беседки из роз, садики величиной с ладонь, пригодные разве для японских садовых культур. Дорога туда в те времена была еще голой, какие-то хилые прутики торчали по обеим сторонам, теперь прутики выросли и стали ветвистыми яблонями, ехать такой дорогой приятно. Здесь чувствовалась настоящая Германия, хозяйственная, уютная страна, в которой живут солидные, уверенные в себе люди. Ага, живут. А он с сегодняшнего дня теряет право на спокойную жизнь в Германии, на своей родной земле, ему угрожают, его начинают преследовать…

Старался распалите себя, вызвать гнев на тех неведомых преследователей, но был бессилен это сделать, ибо сразу перед глазами вставал узкий лагерный плац с волнистой шеренгой заключенных, длинный барак с одной стороны, запутанная стена колючей проволоки с другой и он, блестящий штабсарцт, только что выбритый, надушенный кельнской водой, после вкусного завтрака в офицерской столовой. Похлестывая стеком по высокому узкому голенищу, с подскоком бежит вдоль шеренги людей-теней, которые по его команде высунули языки (это было его изобретение — командовать «Цунге раус!»[2] и всех, кто не подчинялся команде, выбраковывать для крематория в первую очередь), он небрежно бежит вдоль шеренги и тычет затянутой в лайковую перчатку рукой то в одного, то в другого, а эсэсовцы тянут обреченного назад, и человек исчезает навсегда. Теперь, через двадцать лет, они вспомнили того молоденького штабсарцта, надушенного кельнской водой, и начали его разыскивать. Видели! Если уж на то пошло, то он даже не знал, зачем осматривает узников, отделяя слабых от здоровых. Ему было приказано каждое утро делать врачебную селекцию — он делал. Куда исчезали люди, на которых указывала его рука, он не знал. Никогда не интересовался, куда тянут эсэсовцы тех несчастных. Лагерь — не курорт, там должны жить лишь здоровые люди, он отвечал за них, да, да, отвечал. И может, то была рука судьбы, а не его, штабсарцта Кемпера, рука, указывающая на тех, кого надо было убрать для всеобщего блага!

Пусть бы попробовали те, что сегодня пустословят о гуманности, побыть тогда на его месте! Гуманность! Го…нянность — иначе он не может назвать все эти безответственные разговорчики, инспирированные коммунистами. Они готовы теперь расплакаться над каждой могилой, словно забыли, что война без убитых невозможна. Они ищут доктора Кемпера! Может быть, для того, чтобы он подставил под их физиономию медицинские ванночки для слез?

Он распалял себя все больше и больше, готовясь к встрече с американским полковником, у которого была комичная фамилия, похожая не то на какое-то блюдо, не то на американский напиток. Почему-то считал, что полковник станет допрашивать его строго, как следователь военного трибунала, а он не будет обороняться, а сразу перейдет в наступление, примется обвинять всех, в том числе и полковника, в том, что не дают спокойно жить порядочным людям.

Но когда он издали увидел аккуратные пятиэтажные домики, белые занавески на окнах, стены, густо увитые сочно-зеленым плющом, дохнуло на него таким привычным покоем, таким истинно-немецким, что опять вылетели из головы все суровые слова, заготовленные для противника, и он остановил машину у клетчатого шлагбаума успокоенный, даже с кротостью поглядел на высокого американского солдата, выходившего из будочки.

— К полковнику… — Кемпер достал конверт, глянул на него, — к полковнику Хепси как проехать?

Солдат, поправляя автоматическую винтовку, которая болталась на — широком белом ремне, перекинутом через плечо, подошел к машине, молча протянул руку. Это был молодой самоуверенный нахал, который не знал о существовании на свете какой-то вежливости, каких-то общепринятых правил хорошего поведения. Кемпер покраснел, возмущение снова поднималось в нем, сдавливало горло, но он сдержал себя, хорошо понимая, что необдуманной выходкой перед этим нижним чином только навредит себе. Выдавил на лице вежливую улыбку, подал американцу конверт. Тот повертел его так и эдак, взглянул против солнца, спокойно бросил конверт в глубокий карман (у него на штанах с полдюжины таких карманов), неуклюже повернулся и поплелся назад к своей красиво размалеванной будочке.

— Эй, — не выдержал Кемпер, — куда же вы?! Солдат даже не оглянулся. Кемпер, вспотевший от возмущения, готов был повернуть машину и ехать назад. Так и сделал бы, если бы… Ах, если бы он мог делать всегда то, что хочется! Но для этого надо иметь абсолютную независимость. Независимость от всего света. А кто ее имеет? Где есть хоть один такой счастливый человек? Те концлагерные глупцы, верно, считали тогда таким всемогущим и независимым его, штабсарцта Кемпера. Он мог махнуть рукой, а мог и не махнуть. Мог отдать эсэсовцам того или другого, а мог и не отдать. Если бы! От него требовали ежедневной «продукции»! Он имел установленный план. И если бы он не выполнял его, то… Дело было не только в том, чтобы придерживаться загодя установленной цифры, — надо было перевыполнять, иначе тебя не считали бы усердным солдатом и ты прекрасным образом отправился бы на Восточный фронт. Разве теперь расскажешь обо всем этом тем слюнявым международным комитетам и группировками, которые борются за какие-то призрачные принципы, а на самом деле играют на руку коммунистам, и только коммунистам!

По кирпичной дорожке, обсаженной розами, шел к шлагбауму от крайнего дома невысокий стройный офицер, подвижный, как японец из фильмов Куросавы. Солдат из будочки вылетел ему навстречу — по-лошадиному потопал ногами, офицер махнул ему рукой, подошел к Кемперу.

— Вы хотели к полковнику Хепси? — спросил на довольно чистом немецком языке.

— Да. У меня… Ваш солдат забрал письмо. Рекомендательное письмо от…

— Пожалуйста, — спокойно сказал офицер, — я могу вас проводить…

— А… — Кемпер хотел спросить о машине.

— Машину оставьте здесь. У нас не положено заезжать туда, — он снова, как и солдату, махнул небрежно рукой, пошел впереди Кемпера, взял у солдата письмо, не глядя, бросил его в карман своего новенького френча,

Кемпер шел за офицером, и казалось ему, что попал ой в какое-то заколдованное царство. Грелись на солнышке десятки красивых немецких домов, зеленел плющ на их боковых, а кое-где и фасадных стенах, белели занавесочки на окнах. Цветники пестрели разноцветьем роз. Хозяйственная забота проглядывала с каждого лоскуточка земли. А между тем вокруг не видно ни единой живой души. Офицер и Кемпер ступали по выскобленной, словно бы вымытой, так она была чиста, кирпичной дорожке тротуара. Их шаги странно отдавались среди пустынного поселка. Дома безмолвно белели занавесками. За чисто вымытыми стеклами окон не мелькнуло ни единое лицо, ни одна дверь не отворилась, не скрипнула, не стукнула, ни одна живая душа не вышла им навстречу, не показалась издали. Они шли городом мертвых, жутким в своей красоте и прибранности.

Кемперу стало страшно. Он оглянулся, готов был убежать к своей машине и поехать туда, где есть люди, где бурлит жизнь, где он может бороться за свое существование, за свои права, но они уже свернули за угол дома, шлагбаум с машиною Кемпера скрылся из виду, дома смыкались позади молчаливой, мрачной шеренгой, а впереди сухо отдавались спокойные шаги юркого, как японец из кинокартины Куросавы, офицера, словно приговаривали: «Иди за мной! Иди за мной!»

Призрачный марш их, монотонный до убийственности, длился невесть сколько. Наконец офицер остановился у двери, нажал кнопку, дверь медленно распахнулась без чьего бы то ни было вмешательства, за дверью тоже была пустота, широкая чистая лестница вела наверх, офицер пошел на второй этаж, там опять дверь, опять кнопка, опять дверь раскрылась сама по себе, но в коридоре стоял мрачного вида здоровяк с такой же автоматической винтовкой, как и у того, что дежурил возле шлагбаума. Офицер сказал ему: «Это со мной», тип кивнул головой. Они пошли дальше, еще было несколько дверей, и за каждой из них нахальные типы с автоматическими винтовками, и всякий раз офицер говорил свою фразу: «Это со мной», и те качали башками, а у Кемпера с каждой новой дверью и с каждой новой фигурой часового душа все уменьшалась, убегала все дальше и дальше, и уже нечего ее было искать даже там, где надеются найти ее при самых затруднительных обстоятельствах, — в пятках. Выбраться отсюда сам он не сможет никогда и ни за что. Разве что столкуется с таинственным полковником Хепси-пепси.

Вера в благие намерения государственного советника Тиммеля давно развеялась. Кемпер слишком хорошо знал, что дружба бессильна там, где появляются такие мрачные часовые. Друзья могут уладить свои дела где-нибудь за рюмкой коньяку, слушая приглушенную музыку, раскуривая сигару. А когда тебя вызывают во дворец Правосудия, а потом загоняют в это таинственное пристанище неизвестного чужого полковника, ведут к нему через целый лабиринт, словно к мифическому полубыку на растерзание, то ты и должен ждать растерзания и ничего больше.

Наконец они дошли. Офицер отступил перед последней дверью их путешествия, пропустил Кемпера вперед. Кемпер, стараясь принять вид отчаянного смельчака, ступил в пещеру Минотавра, сделал несколько шагов, машинально оглянулся, не слыша за собою шагов офицера, но, наткнувшись взглядом на закрытую сзади дверь, вперил взгляд в человека, сидевшего в удобном кресле, далеко от рабочего стола, кашлянул, прочищая горло, спросил для уверенности:

— Полковник Хепси?

— Не имеет значения, — сказал тот женским голосом, и Кемпер только сейчас рассмотрел его смешно надутую физиономию, похожую на детский резиновый баллончик. Чтобы успокоиться хоть немного, он, по давней докторской привычке, попробовал мысленно поставить полковнику Хепси диагноз. Какие заболевания могли привести к такому вздутию физиономии? Но все латинские термины исчезли из памяти, Кемпер беспомощно пошевелил губами, стараясь припомнить хоть что-нибудь, не вспомнил ничего, растерянно остановился перед полковником, молча посмотрел на его бычьей крови румянец.

— Ну? — спросил тот.

— Меня прислал к вам…

— Знаю, — прервал полковник. — Ну и что?

Наглость этого типа превышала все слышанное и виденное когда-либо Кемпером. В нем снова стало нарастать угасшее было возмущение, он переступил с ноги на ногу, удивляясь, что американец даже не приглашает его сесть, хотя сам расселся в кресле еще удобнее.

— У меня было рекомендательное письмо, но его… — начал он.

— Знаю, — опять перебил тот, — все эти рекомендательные письма — для туалета, да и то ваша немецкая бумага слишком жестка для этого.

Полковник засмеялся. Смех был лающий, самоуверенный. Хепси наслаждался своим смехом, своим остроумием, более же всего — своею независимостью. Кемперу вдруг показалось, что вот он наконец встретил человека, который обладает совершенной независимостью, во всяком случае, в сравнении с ним, Кемпером. Не знал, что еще говорить полковнику.

— Мне угрожают некоторые неприятности, — наконец выжал он из себя. — Конечно, это коммунистические выдумки, но…

— Выдумки? Вы подлежите автоматическому аресту как военный преступник, — грубо выкрикнул полковник. — и не стройте из себя овечки!

— Не кричите! — не стерпел Кемпер. — Я немецкий гражданин и подлежу юрисдикции немецких властей, им и решать, виновен я или нет. Времена автоматических арестов давно миновали. И вы сами знаете, что это было коммунистическое беззаконие.

— Поменьше употребляйте слово «коммунизм», — уже спокойнее сказал полковник. — А то у меня такое впечатление, что вы хотите меня запугать.

— Простите. Я, кажется, не сдержался.

— Не нравятся мне ваши нервы, — покачал головой полковник. — Я понимаю: война, переживания. Но нельзя же быть бабой. Хотите сесть? Берите вон там какое-нибудь сиденье и. устраивайтесь. Виски?

— Неплохо, — идя за стулом, отозвался Кемпер, у которого отлегло от сердца после примирительных слов полковника.

Он осторожно принес стул с другого конца кабинета, поставил его на паркет против полковника, тот махнул рукой (Кемпер сразу узнал этот жест: так же небрежно помахивал рукой офицер, приведший его сюда):

— Не заслоняйте мне свет. Садитесь вон там, у стола.

Кемпер послушался, потянул стул дальше, а полковник легко поднялся из кресла, подошел к стене, затянутой пестрым ситчиком, отодвинул драпировку, стукнул какой-то дверцей, а когда повернулся к Кемперу, в руках уже держал высокую белую бутылку и два бокала. Он поставил все это на стол, опять повернулся к задрапированной стене, вынул из тайников сифон с содовой водой и посудину, похожую на медицинскую полоскательницу, в которой прозрачной горкой лежали кубики льда.

Налил обоим сам хозяин, доктору положил лед, долил содовой, сам ограничился одним льдом, выпил виски без примеси. Облизал губы, глянул свиными глазками на Кемпера, опять затянул свое:

— Ну?

— Надеюсь на вашу помощь, — осмелев от виски, сказал Кемпер.

— Сказано же, что вы подлежите автоматическому аресту. Если бы это зависело от меня, я бы просто нажал кнопку, можете на нее взглянуть, и вас бы вывели туда, откуда… гм… трудно возвратиться.

— Но ведь я приехал…

— Знаю… Запомните раз и навсегда: полковник Хепси никому никогда не помогает. Вообще, если хотите, никто никогда никому не помогает. Каждый борется сам за себя. Все разговоры о так называемой помощи, братстве, взаимовыручке выдумали слюнявые интеллигенты. Настоящие джентльмены могут только давать советы — вот и все.

— Совершенно с вами согласен, — торопливо вымолвил Кемнер, — вы не можете поверить, но по дороге сюда я и думал как раз об этом. Я считаю…

— Итак, вы приехали ко мне за советом? — не дал докончить полковник.

— Очевидно, именно в совете я сейчас нуждаюсь более всего.

Полковник зашел с другой стороны стула, выдвинул ящик, посмотрел в него, не наклоняясь, потом засунул в него руку, вытащил оттуда толстую книгу в глянцевом переплете бирюзового цвета. Небрежно бросил книгу на стол, сказал:

— Меня подводит мое сердце. Оно слишком доброе. Каким только типам я не раздавал свои советы. Взгляните на эту книжку. Автографы моих так называемых друзей. То есть тех, кому припекло, и они должны были почерпнуть мудрости у полковника Хепси. Вы не хотите присоединиться к ним?

Кемпер растерянно взял книжку, развернул. Чьим-то неровным почерком было написано: «Имел колоссальное удовольствие познакомиться с человеком ангельской души и глубочайшего ума, как у величайших мудрецов античности, многоуважаемым майором Т. Дж. Хепси». Дальше шла неразборчивая подпись.

— Тут написано, что вы майор? — удивился Кёмпер.

— Значит, это писалось, когда я был майором, — наливая виски, буркнул Хепси, — можете читать в соответствии с хронологией. Начинайте от капитана и кончайте полковником.

— Благодарю. Это не совсем скромно — читать такие вещи.

— Можете оставить свой след, если хотите. Когда-нибудь эта книжка будет выставлена в музее человеческих благодеяний.

— Охотно, — доставая свой «пеликан», сказал Кемпер, — но писать…

— Не пишите глупых комплиментов, это уж слишком по-немецки. Напишите что-нибудь мужское. Например: такого-то числа в таком-то часу имел случай, или удовольствие, или счастье, или несчастье — это уж как хотите — познакомиться с полковником Т. Дж! Хепси. И дата. И уже вы вписаны в книгу моих посетителей. Каждый должен получить что-то от другого. Вы от меня — совет, я от вас — пополнение моей коллекции. Все мы что-то коллекционируем, как собаки — кости.

Кемпер быстренько нацарапал несколько слов, стараясь написать свое, а не под диктовку Хепси. Вышло у него такое: «Странное и малоприятное для автора этих строк стечение обстоятельств забросило его в уютный уголок полковника Т. Дж. Хепси, где автор этих строк встретил настоящее понимание и получил полной мерой то, на что надеялся от столь великодушного человека, как Т. Дж. Хепси».

Полковник, не читая, оросил книжку в ящик, подошёл поближе к Кемперу, смакуя виски, спросил:

— Так что же вам угрожает, досточтимый…

— Доктор Кемпер, — подсказал Кемпер,

— Допустим, доктор Кемпер.

— Одно из коммунистических государств требует моей экстрадиции, — быстро ответил Кемпер.

— Какое именно?

— Польша.

— Ага. Собственно, это все равно какое. Вам ведь не хотелось бы ехать ни в одно из этих так называемых государств!

— Вы угадали.

— Однако отвертеться вам не удастся. Если ваше правительство, надувшись и еще раз проглотив то, что называется стыдом, не выдаст вас полякам, то судить хотя бы и здесь такого субчика, как вы, ему все же придется. Сейчас это можно и политически выгодно.

— Но ведь я…

— Тихо, тихо. Говорить теперь буду я, если вы хотите выслушать мой совет. Вскоре встанет вопрос о сроке давности касательно военных преступников, у вас тут много таких, кто заинтересован в принятии закона о прекращении преследования военных преступников, а для этого нужно в эти два-три года выловить в Федеративной Республике как можно больше виновников содеянных когда-то преступлений и покарать их, чтобы рапортовать миру о своей нетерпимости к бывшим нацистам. Вы попали под колесницу времени, вас принесли в жертву.

Стать на вашу защиту никто не может. Если бы вы были генералом, командиром дивизии СС или танкового корпуса! А кому нужна мелкота. К тому же вы, кажется, имели неосторожность задержаться на несколько лет после войны неведомо где.

— Об этом я мог бы…

— Тихо. Может быть, вы коммунистический агент. Тогда вы представляете еще большую опасность для нашего западного мира, нежели бывший нацист, так как нацисты, слава богу, уничтожены двадцать лет назад, а коммунисты с каждым годом набираются сил.

Полковник вынул пачку сигарет, закурил, подвинул пачку Кемперу, тот отрицательно покачал головой. Хепси окутался сизым дымом. Краснощекий херувим в тучке небесной. Сладковатый запах американских сигарет из настоящего вирджинского табака.

— Итак, со всех точек зрения ситуация ваша безнадежна, — отозвался из-за дымовой завесы полковник.

— Тогда как же…

— Тихо. Сохраняйте спокойствие и терпение. Вы пришли за советом — вы его получите. Хотя, конечно, это совершенно частный совет. Как мужчина — мужчине, джентльмен — джентльмену. Вас хотят видеть в одной из коммунистических стран…

— В Польше.

— Да, в Польше. А здесь вы стали бельмом на глазу вашим перепуганным землякам. Что вам делать? Проще всего — спрятаться. Где лучше всего спрятаться? Там, где тебя ищут. Ибо никому не придет в голову, что преступник разгуливает у него под носом. Садитесь в машину, возьмите жену. У вас есть жена?

— Конечно.

— Берите жену и езжайте путешествовать… Ну, хотя бы по той самой Польше…

— Но ведь меня схватят, как только я туда сунусь!

— Но-но, не каждая барышня привозит с каникул ребенка. Не прикидывайтесь таким уж…, гм-гм… Смените фамилию. Разве это трудно? Выпишите документы на фамилию жены — и сам дьявол вас не найдет.

— Представьте себе: мне приходила в голову такая мысль — фамилия жены. Но Польша… А что если… Знаете, мы с женой собирались поехать в Югославию. Еще до этих., неприятностей.

Полковник на мгновение задумался.

— Югославия? Но это, кажется, тоже коммунистическая страна?

— Да.

— Так почему же вы раздумывали так долго, что вас даже начали разыскивать прокуроры? Езжайте в Югославию. Или в Чехословакию, даже в Китай. Только не сидите здесь мокрой курицей и не давайтесь в руки так легко. Говорю это вам только потому, что считаю вас порядочным человеком, как отрекомендовал мне вас ваш друг Тиммель.

— Это прекрасный человек.

— Убежден. Ну что? Виски? Вам — с содовой?

— Нет уж, давайте сухого. Вы сняли у меня гору с плеч.

— Ну-ну, так уж и гору. Просто я хотел немного полечить вас от… Мне показалось, что вы немного напуганный человек.

— Я никогда не был трусом!

— Ну, это первое впечатление. Государственный советник Тиммель кое-что рассказал мне о тех ваших трех годах борьбы с коммунизмом. На такое мало кто способен. Скажу вам откровенно, я советы даю только людям смелым, мужественным. Иначе все это идет в лесок. Надеюсь, мы еще увидимся?

— Непременно! Я познакомлю вас с моей женой, она будет так рада…

— Только без юбок, — Хепси предостерегающе поднял руку. — Мы мужчины, бабы пусть группируются отдельно. Не принадлежу к старым холостякам, но…

Из мрачного дома Кемпер вылетел, как после награждения орденом. Предупрежденные, видимо, часовые молча пропускали его, двери отворялись, едва он успевал до них добежать, даже сопливый нахал у шлагбаума салютовал доктору, когда тот проходил мимо него, и, расставив ноги, смотрел вслед машине, пока та не скрылась за поворотом шоссе.

Минотавр выпустил свою жертву из Лабиринта.