За крайним столиком сидел линялый невзрачный человечек в плохого покроя костюме мышиного цвета. Гизела оглянулась. Ошиблась? Перепутала столики? Линялый небрежно встал, был весь развинченный, будто все кости перебиты, сказал с явно выраженным английским акцентом:

— Вы Гизела… Я вас жду.

Не спрашивал, кто она, — знал. Откуда? И что ему от нее нужно? Гизела испуганно отшатнулась. Не принадлежала к тем женщинам, которые мигом удирают при первой опасности, но и рисковать без нужды не любила. Развинченный человечек стал возле нее, повторил:

— Вы — Гизела. Я вас жду. Прошу.

Не поклонился — лишь имитировал поклон. Показал рукой на стул.

— Произошла какая-то ошибка, — тряхнула головой Гизела. Чуть не сказала «трагическая ошибка», но, вовремя сдержалась.

— Ошибки нет, — упорно стоял на своем незнакомец. — Прошу садиться, на нас смотрят.

«Какой нахальный тип», — подумала Гизела, садясь на кончик стула, чтобы подчеркнуть свое нежелание долго здесь задерживаться и вести переговоры с неизвестным нахалом, который не умеет прилично склеить двух немецких слов. Верно, опять американец."Ей везло на американцев, начиная с того лысого лейтенанта, из-за которого погибла Ирма (с течением времени все больше убеждалась Гизела, что Ирму убили не эсэсовцы, а именно лысый американский лейтенант, ибо фактически он направил руку эсэсовцев на Ирму). Не вела статистики своим знакомствам и встречам, но невольно помнила всех, потому что можно забыть мужа, с которым жила несколько однообразных лет, но того, с кем провела одну лишь ночь, всегда помнишь явственно и четко. Неужели теперь, вместо обещанного брюнета из газетного объявления и присланного фото, должна была добавить к своей коллекции этого невзрачного человечка?

— Я писал вам, — развеивая последние ее сомнения, сказал незнакомец.

— Вы — американец? — не слушая, спросила Гизела.

— Если вам это нравится, то считайте меня американцем.

— А в действительности? Дайте мне сигарету.

Он подвинул ей пачку «Кемела». Желтый двугорбый верблюд, нарисованный на глянцевой бумаге. Мерзкое животное, точно символ терпения. Немецкие женщины должны были теперь искупать вину своих неудачников-вояк, должны были на своих спинах нести тяжесть терпения; нести клеймо терпения, как верблюд несет свои горбы. Гизела не взяла сигарету.

— Пожалуйста, — сказал американец, — берите, это отличные сигареты.

— Расхотелось, — сказала она, блуждая глазами по залу, беспокоясь, не увидит ли ее кто-либо из знакомых со столь нежеланным собеседником.

— Я писал вам, — опять затянул он свое.

Это уже становилось невыносимым! Гизела вынула из сумочки фотографию мужчины с черными усиками, бросила на стол перед» этим, точно вылепленным из глины, эрзац-человеком.

— А это что?

— Это? — он не удивился. — Разве мадам не смотрит кинофильмы? Американские фильмы, я хотел сказать. Это Кларк Гейбл, герой-любовник голливудского экрана, эталон американского мужского секса…

Гизела готова была убить себя. Вспомнила, что действительно видела Кларка Гейбла в каком-то кинофильме, только теперь установила идентичность фотокарточки с образом того подвижного, мускулистого мужчины, который метался по экрану, выкрадывая дочку миллионера, умыкая ее от погони на смешной машине. Последняя дуреха сообразила бы, что она обманута, получив фотографию с изображением киноактера, а она клюнула на такую дешевую приманку и пришла в ресторан на свидание, да еще ломала голову, во что одеться.

— А вы тут при чем? — с откровенным пренебрежением спросила собеседника, который отныне стал ее заклятым врагом.

— Меня тоже зовут Кларком.

— И что из этого?

— О, это очень важно, уверяю вас. Но мы сидим, как враги. Давайте выпьем что-нибудь.

Только теперь Гизела обратила внимание, что стол был заставлен напитками и яствами, увидела бутылки с разноцветными этикетками, дорогой фарфор, хрусталь, серебро. Отмечала только поверхностные впечатления, только цвета и блеск воспринимали ее глаза, не интересовалась тем, что налито в бокалы и положено на тарелки. Однако впечатление от хорошо сервированного стола чуть смягчило ее, она бросила на Кларка взгляд, почти исполненный любопытства. Что же дальше предпримет этот хилый интриган?

А тот и дальше сидел, как сонный, цедил слова сквозь сито ничем не обоснованной самоуверенности. И хоть бы уж засмеялся, как делали американцы! «Фройляйн, плитка шоколаду!» И уже скалится, уже продает свои зубы. И сколько ни цеплялось к ней этих, все какие-то второсортные. Как будто первосортные остались дома, в Америке, для домашнего употребления, а в Европу выпроваживали то, что не имело сбыта у себя.

— Вы военный? — спросила Гизела только бы спросить, не придавая словам никакого значения и никаких планов. Ждала, что тот наконец войдет в традиционную колею своих земляков и станет хвастать тем, что он лейтенант или капитан, или же, если в армии не пошел дальше сержанта, примется рассказывать о своих пшеничных полях в штате Канзас или о фабрике шляп в Нью-Орлеане. Кларк не ответил на ее вопрос» не распространялся о своих американских богатствах. Поднял бокал, сказал:

— Выпьем.

Не спрашивал, а предлагал, даже почти приказывал.

— А если я не захочу с вами пить? — спросила она. — Почему бы вам не захотеть?

Бесцветный голос, лишенный каких-либо эмоций. — Меня интересует, что бы это могло значить? — рассердилась Гизела.

— Что именно?

— Все: и ваши письма, и фотография этого… киноактера, и…

— И что еще?

Он смотрел на нее с откровенной насмешкой.

— Я никому не давала права! И не дам… Вот сейчас встану и уйду…

Сама не знала, почему до сих пор сидела, почему вообще села за один столик с этим нахальным типом,

— Никуда вы не пойдете, — с видимым удовольствием заявил американец.

— Как это?

— Вас задержат, как только вы дойдете до двери.

— Меня?

— И вас, и каждого, на которого я укажу.

— Кто же вы такой?

— Всемогущий человек, — наконец улыбнулся он. Бесцветно, чуть шевельнув губами, усмехнулся, просто для демонстрации своего превосходства над Гизелой и ее миром деградированных, бесправных людей.

— Насколько мне известно, ваши военные власти не имеют дела с немецкими женщинами, — гордо вскинула она голову. — Или, может, вы как раз возглавляете отряд, который ведет борьбу с женщинами?

— Вы угадали: я принадлежу к тем, кто ведет войну со всеми. Мы не смотрим, мужчина перед нами, женщина или ребенок. Мы бесстрашны, безжалостны и всемогущи. Каждый, кто примкнет к нам, становится таким же всемогущим, как и мы, тот, кто пойдет против нас, в конце концов проиграет или просто погибнет.

— Какая-то секта? — входя в игру, иронически прищурилась Гизела. — Религиозная группировка, поддерживаемая силой оружия?

— Возможно, и секта. Но почему бы нам не выпить? Я не люблю серьезных разговоров.

— А что же вы любите? По вас не видно, чтобы у вас были склонности хотя бы к чему-нибудь.

— Давайте выпьем. Вы писали, что любите вино.

— Чего только не пишут, чтобы найти себе партнера лучше себя.

— Не надо намекать так прозрачно. Все равно ваши стрелы не поразят меня. Ваше здоровье.

Гизела смотрела, как он пьет вино. Пил со вкусом и умением. Хоть в этом походил йа нормального человека. Отпила немного и она. Почувствовала на губах знакомый вкус вина, устало тасовала мысли, обдумывала, как держать себя дальше. Ни один вз известных ей женских козырей не входил в игру с лишенным нервов Кларком. Можно было бы, не ломая себе голову, встать и уйти прочь, но весьма вероятно, что его слова о задержании у двери — не пустая угроза, ибо от таких противных типов можно ждать всего. Скандала не хотела, выше всего ставила свою видимую порядочность. Решила выдержать до конца и вознаградить себя хотя бы тем, что подразнит заносчивого нахала, расшевелит его рыбью кровь. Отпила из бокала половину, метнула лукавый взгляд на Кларка.

— А как вы относитесь к женским поцелуям? Кларка не удивил внезапный перелом в ее поведении.

Ответил так же нудно-бесплотно:

— Я старый холостяк.

— Женофоб, вы хотите сказать?

— Да нет. Просто не успел жениться. Но и особенной ценности женским поцелуям никогда не придавал.

— Очевидно, вы заинтересовались мной как дегустатор вин? В таком случае, вы ошиблись.

— Просто я люблю авантюристок.

— А откуда вы взяли, что я — авантюристка?

— Отгадал. А теперь вижу, что не ошибся.

— Уверяю вас, что ошиблись, и тяжко.

— Не надо меня переубеждать.

— Вы странный человек.

— Уж какой есть.

— Никогда не встречала подобных…

— Экземпляров, вы хотите сказать…

— Что ж, на этот раз вы угадали.

— Я всегда угадываю.

— Не всегда. Например, я написала вам, что люблю Гете, а на самом деле я совершенно равнодушна к нему и не знаю ни одной строки из Гете.

— Не беда. Соответствующие случаю строки из вашего Гете я всегда смогу процитировать, тем самым освободив вас от демонстрирования своей эрудиции.

— А какие бы строки из Гете более всего подходили к нашей сегодняшней встрече?

— Граф унд гинайн инс фолле меншенслебен [Смело погружайтесь в полноту человеческой жизни].

— Но эти слова отвечают лишь моей натуре, а не вашей.

— Моей тоже. Я люблю жизнь во всех ее проявлениях.

— И любите погружаться в нее?

— Да. Только я помню всегда о том, что нужно своевременно вынырнуть.

— Тогда вы мне не подходите.

— Хорошо, хорошо, мы еще вернемся к обсуждению этого вопроса. Пока же, мне кажется, мы оба провели недурной вечер.

— Это кажется только вам.

— Вас не удовлетворила наша встреча?

— Бессмысленная встреча, бессмысленное сидение.

— Я могу отвезти вас домой.

— А еще куда?

— В таких случаях, как мне известно, принято отвечать: «Хоть на край света». На край света, к сожалению, отвезти вас не могу, не могу даже вывезти вас из Вальдбурга. Но предложить прогулку в машине по шоссе, над рекой, среди лесов, среди немецких лесов, я хотел сказать…

— Не старайтесь: из вас не получится романтик.

— Именно это я и хотел вам сегодня сказать. Я не романтик и не собираюсь им стать. У меня нет сентиментальности, я не терплю заискивания, вообще отношусь с высокомерием ко всем человеческим слабостям и неуравновешенностям, вызванным неврастенией и неустроенной общественной жизнью. Вы — не такая. Вы пылкая, экзальтированная, несдержанная в порывах женщина. Главное же — авантюристка. Мы прекрасно взаимно дополним друг друга…

— И?… — Гизела откровенно издевалась над американцем.

— И потому я предлагаю отвезти вас домой. Для начала это будет лучше всего.