Сержант Шепот вернулся из ночного наряда и крепко спал, когда на заставе прозвучал сигнал тревоги. Он ничего не слышал. Натопался за ночь в снежных заносах, лежал теперь, как мертвый. Не слышал встревоженного зова дежурного, не слышал команды начальника заставы, не слышал топота ног, не видел, как, хватая автоматы, бежали пограничники к конюшне, выводили коней, выскакивали из ворот. Утренний дозор, который обходил участок, наткнулся на вооруженную банду, пытавшуюся незаметно проскользнуть с нашей территории в том месте, где был стык трех границ — советской, польской и чехословацкой. Банда обстреляла дозор и попыталась избежать длинной стычки, намереваясь прорваться в Словакию, где ее никто не ждал (да и где могли ждать бандитов!), но дозор не отставал и, известив заставу, продолжал преследование.

Шепот проснулся от тишины. Еще ничего не понимая, обвел взглядом комнату, увидел пустые, не застеленные кровати, мгновение полежал, прислушиваясь, испуганно сел на койке. Жуткая тишина давила ему на барабанные перепонки, непривычная угрожающая тишина, которую можно было сравнить разве только с тишиной, наступающей в собственной груди, когда перестает биться сердце. Сердце у сержанта замерло, оно словно бы и в самом деле перестало биться от предчувствия непоправимой беды. «Проспал!» — подумал Шепот. Не было даже силы осудить себя, корить. Слово «проспал» было для него наивысшей карой. В одном белье выскочил в коридор, побежал к дежурному. Всюду пусто, тихо, непривычно мертво. Дежурный по заставе, сержант Мотькин, в бушлате и шапке, с автоматом на груди, стоял у телефона, смотрел в окно, наверное, наблюдал, как несколько пограничников занимали боевые посты для защиты заставы.

— Мотькин, что такое? — крикнул Шепот. Почему меня не разбудили?

— Начальник не велел, — сказал Мотькин. — Ничего особенного. Какая-то банда прорывается через границу.

— Прорывается?

Шепот не стал больше расспрашивать. Побежал назад, торопливо оделся, вытащил из сушилки еще мокрый после ночной снеговой бани бушлат, проверил автомат, взял запасные магазины, бросил Мотькину:

— Побежал догонять!

Но в конюшне не было ни одной лошади. Шепот выскочил за ворота. Над белыми снегами висело белое небо, чуть подсвеченное утренним солнцем, которое еще пряталось за неровным валом гор. Над селом, на околице которого стояла их застава, тихо поднимались из труб утренние дымки. Мужичок вез на санях в поле навоз. Санки накатывались на лошаденку, хомут ссовывался ей на самые уши, лошадка трусила рысцой, пробуя сбежать от саней, легко скатывавшихся со скользкой горы, мужичок бежал рядом. Не верилось, что в это самбе время в нескольких километрах отсюда идет ожесточенный бой. Шепот подскочил, схватил за уздечку, крикнул крестьянину:

— Распрягай!

Санки наехали на задние ноги лошади, она испуганно кинулась в сторону, но Шепот удержал ее, стал рассупонивать хомут.

— Перекрестись! — схватил за руку дядька. — Что делаешь? Зачем?

— Нужно, — запыхавшись, сказал Шопот. — Бандиты! Крестьянин, не говоря более ни слова, стал помогать сержанту. Вывели лошадь из оглобель. Шепот поправил автомат, вскочил на теплую, чуть выгнутую спину клячи, бухнул в подвздошье каблуками.

— Вьйо! Пошла!

Кляча затрусила по снеговой целине. Она была сивая, как снежная мгла в горах. Издали казалось, что сержант катится на большом клубке слежалого загрязненного снега. Шепот поехал напрямки, надеясь догнать своих, хотя, но правде говоря, не был уверен, что это ему удастся. Из опыта знал, как быстро меняется обстановка на границе, особенно во время такой стычки. Все зависело от того, куда бросятся бандиты, какую дорогу выберут. Одно знал хорошо: инстинкт самосохранения погонит бандюг в самые глухие горные дебри, которые лежат за участком Сухого Брода. Наверное, туда повел заставу командир, туда хотел как можно скорее добраться и Шепот.

Не мог пропустить такого случая. Почему-то был уверен, что это та самая банда, от которой месяц назад бежала София. Видно, нашли бандюг наши войска, выгнали из лесных гнезд» и теперь недобитки пробуют спастись бегством за границу. Брехня, не убегут!

Куренной Гром тоже знал, что пограничники не пропустят его в ущелье Сухого Брода, откуда было легче, всего перебраться в Словакию. Поэтому он велел сотнику Злыве возглавить остатки куреня и прорываться через Сухой Брод, заманивая за собой пограничников, не вступая с ними в серьезный бой, а только слегка отстреливаясь. Большинство стрелков знало эти места лучше пограничников, и это знание местности дало им возможность обмануть погоню, оторваться от нее и перескочить на словацкую землю еще до того, как там поднимется тревога.

Сам куренной в сопровождении доктора Зенона, штабсарцта Кемпера, капеллана Прорвы и десятка жандармов из карательного отряда Наливайко пошел туда, где их никто никогда не мог ждать: в село, в котором (об этом Гром тоже хорошо знал) стояла застава. Пошли прямо в пасть льва. Куренной был уверен, что в селе их никто не сможет задержать, по опыту знал, что на заставе осталось только несколько бойцов, которые должны вести оборону заставы от нападения, значит, с их стороны бояться нападения не приходилось. А сразу за селом лежала граница, неподалеку было словацкое местечко, словак Игнац обещал вывести их из опасной зоны, только бы удалось обмануть советских пограничников.

Игнац несколько дней назад в ночной стычке с маневренной группой пограничников получил пулю в плечо. Чудом добрался он до лазарета Кемпера. Санитар Гринь, увидев раздробленное плечо, сказал, что жаль тратить бинты, так как им через день-два нужно убираться отсюда, а как может убираться дурень, который подставляет свои кости под большевистские пули. Игнац перепуганно смотрел на Гриня, в его запавших от страданий глазах стояли слезы, он понимал, на что намекает санитар, он и сам прикончил не одного и не двух своих раненых, когда они становились помехой в их бегстве. Правая рука его бессильно свисала вдоль тела, он не мог теперь ни стрелять, ни убегать, не мог даже мало-мальски пригрозить распоясавшемуся санитару. Был прибитым бешеным псом, которого должны сейчас прикончить. Но штабсарцт Кемпер знал и то, что Игнац — единственный словак среди недобитков Грома, штабсарцт Кемпер знал, что не сегодня-завтра им придется бежать отсюда, он знал также, что бежать больше некуда, а если и остался один-единственный вероятный путь к спасению, то его может показать только этот искалеченный, прибитый и перепуганный словак. Поэтому штабсарцт подошел к Игнацу, разрезал рукав кожуха, прикрикнул на Гриня:

— Ты, вонючий дурень! Давай перевязочный материал!

Гринь выругался себе под нос. Он удивлялся руководству. Держат тут занудливого немца, только переводят харчи. Бели бы от него зависело, он бы давно развалил немцу глупую его башку, развалил бы только за одно то, что тот всегда так спесиво кривит губы, когда надо обратиться к нему, Гриню, или к кому-нибудь другому из украинцев. Дерьмом он был, дерьмом и останется. Бормоча, подавал штабсарцту все, что тот велел, искоса поглядывал на словака. Этого тем более надо разорвать до самого пупа и выбросить обе половинки псам. А Кемпер между тем возился со словаком так, как будто тот был бог знает что за птица. Сделал перевязку, наложил шины, прибинтовал ему правую руку к туловищу так, чтобы не тревожить раздробленный плечевой сустав, а потом вынул из своих тайников бутылку и дал Игнацу глотнуть несколько раз. Не смердючий самогон, а настоящий ром дал немец Игнацу, и оба залопотали по-немецки так, что и сам черт не разобрал бы.

Гринь так и не смог выучиться немецкому. Украинский и польский знал, потому что никогда не учил, оба языка были с ним всегда, сопровождали его от самого рождения, а немецким надо было овладевать, цеплять на свой язык дурацкие слова. Но ведь человек не груша, к которой можно привить чужой побег! Гринь слишком высоко ставил свою врожденную гордость. За время пребывания в дивизии СС «Галиция» запомнил только несколько немецких команд, оказывая всегда предпочтение главнейшей: «Стрелять!» И теперь, в лазарете штабсарцта Кемпера, не сделал никакого прогресса в своих знаниях немецкого. Запомнил только несколько ругательств, передав немцу крепчайшие ругательства украинские и польские. А словак ишь как чешет по-немецки! Оба договорились до того, что Кемпер вынул красивый блокнот и записал что-то, наверное, адрес словака (была у собаки хата!), а потом вырвал листочек и написал что-то для словака, видно, свой адрес. Потом словак передал немцу толстый конверт. «Еще бы им поцеловаться!» — сплюнул Гринь.

Зато сегодня Гринь копошился в снегу рядом со словаком, почти нес его на руках, любил Игнаца больше всего на свете, любил штабсарцта Кемпера, любил себя за то, что попал в компанию таких мудрых и предусмотрительных людей. Ибо если сам куренной и проводник доверились словаку, то что уж тут говорить!

Тишина лежала на глубоких снегах, нетронутая, как снега и горы. Бандиты пропахивали глубокие снега, разбивали неподвижность тишины своим сопением, звяканьем оружия, тяжелым шарканьем; грязные, давно не бритые, завшивевшие, ободранные, смердели плесневым духом лесных землянок, плохим табаком, еще худшим самогоном, бараньими тулупами, жадно хватали ноздрями и черными ртами воздух, не ощущая собственного смрада, подобно хорькам.

Катились быстро, задыхались, обливались потом, смешанным с грязью давно немытых тел. Быстрее, быстрее, быстрее!

Ярема трусил рядом с Кемпером. Немец, выгулявшись на добрых лазаретных харчах, с неизжитой, нерастраченной силой шел легко, спокойно, смотрел вперед своими хищными серыми глазами, презрительно надувал губы, когда кто-либо из жандармов спотыкался в снегу или даже падал, обессилевший вконец. Жилистому Яреме легко было придерживаться шага немца. Он понимал, что в их маленькой кучке уже сделаны все ставки, каждый твердо наметил себе, кого он должен держаться в случае чего, тут исчезли все те связи, которые до сих пор держали каждого из них на определенной, точно очерченной ступеньке зависимости и подчинения, вступали в действие жестокие законы борьбы за самосохранение, сильный брал себе в союзники еще более сильного, а слабый жался к такому же слабому, как и он сам, зная, что тот его но прогонит, никогда не решится оттолкнуть. Если брать их всех, то все ставили на словака. А кроме него, их сборище распадалось на несколько группок. Куренной и проводник службы безопасности держались одной группки, их объединяла власть, та самая власть, которую еще сегодня они имели над всеми, а теперь медленно теряли, чем ближе к словацкой границе, тем ощутительнее терял я ее, взамен ничего не приобретая, превращаясь в простых особей, лишенных множества необходимейших в тяжелой ситуации способностей: физической силы, закаленности, выдержки, молодости и отваги. Гринь липнул к словаку. Стал его опорой, если бы пришлось, то и понес бы его на собственных плечах, тащил бы на спине, но уже никакая сила не могла оторвать его от Игнаца, за которого уцепился как утопающий за соломинку. Кемпер выбрал гордое одиночество. Ни от кого не зависел, готов был ко всему, верил в собственные силы и в свою счастливую звезду. Ему было куда идти — не то что дезориентированной и деградировавшей банде оборванцев, среди которой он очутился.

Ярема невольно льнул к Кемперу. Не обращался к немцу ни с единым словом, но старался идти с ним рядом — присоединяться к куренному и доктору Зенону считал нелепостью, а с вонючей массой жандармов, тяжело дышавших позади, не хотел иметь ничего общего, ставил себя намного выше, цеплялся за ступеньку, которую оставил Кемпер, поднимаясь в гордости своего немецкого духа над остатками бывших воителей.

Так шли они, проклятые всеми и отброшенные преступники, для которых не существовало даже надлежащей кары, шли, объединенные нечеловеческой жестокостью, и издали казались сплошной грязной кучей, движущимся чудовищем на девственно-чистых горных снегах, хотя чудовище уже расчленялось, уже обессиленно свешивалась его загнивающая голова, отпадал хвост, и только сытое чрево тянулось к вымечтинному укрытию нахально и упорно.

Шепот увидел бандитов первый. Он увидел их именно такими, какими они представлялись на расстоянии: сплошной грязной кучей. Они были уже довольно близко для того, чтобы их распознать, но в то же время и довольно далеко, чтобы сержант мог различить среди них именно тех, по кому в первую очередь должен был стрелять. Поэтому он дал первую очередь из автомата просто в кучу, не разбирая, выстрелил, руководимый инстинктом, а не размышлением, но все равно запоздал, так как один из жандармов на долю секунды опередил сержанта, и пули из его автомата долетели до Шепота как раз тогда, когда заговорил автомат пограничника. Жандарм ошибся лишь в одном: он попал не в пограничника, а в клячу под ним. Кляча, споткнувшись на ровном, упала на колени и сразу же завалилась на бок, придавливая к земле сержанта. Это его спасло. Пучок пуль, предназначенных на этот раз уже для него, пролетел над ним, не причинив никакого вреда, зато Шепот, еще не приняв удобной позы, наполовину придавленный теплой лошадиной тушей, пустил по бандитам длинную очередь и в кого-то попал — раненый завопил, и вопль его оборвал короткий безжалостный выстрел. Штабсарцт не имел времени на перевязки и просто добил раненого.

Шепот вывернулся из-под ног коня. Лег на снегу, удобнее умостился, как на учебных стрельбах. Конский бок закрывал его от бандитов. Смерть лежала рядом с ним, но он знал, что не имеет права поддаться ей, должен выстоять тут, остаться живым до тех пор, пока будет нужно. Видел перед собой конский живот, промереженный снизу кружевом набрякших синих жил, синих, как реки той земли, что лежала за ним вся в тихих утренних дымах, в скрипе саней на снегу, в неподвижности лесов и нетронутости горных шпилей. Осторожно высунулся из-за лошади, пустил новую очередь по нападающим. Они тоже залегли, но, видно, лежать и стрелять не входило в их расчеты, они слишком хорошо знали, что стрельба привлечет сюда большие силы, чем этот одинокий пограничник. Куренной Гром прохрипел, чтобы жандармы шли напролом, чтобы уничтожили того дурня как можно быстрее, ибо терять время они не могли. Жандармы поползли, но из-за убитой лошади ударил автомат, и крайний из жандармов застыл в снегу навеки. Опять хрипел Гром, и опять на четвереньках ползли жандармы, и опять стрелял пограничник, уложив еще одного бандита.

Пули били в труп лошади, рвали ее шею и спину, дробили кости, рикошетировали, обрызгивая сержанта лошадиной кровью. Он стрелял, высовываясь то оттуда, то отсюда, бандиты никак не могли точно нащупать его, их пули шлепали по убитой лошади, а он оставался невредимым и косил бандеровцев одного за другим. Кемпер с презрением взглянул на куренного, выругался:

— Вы, идиот! Не видите разве, что он перебьет всех нас! Заходите сбоку!

Куренной и доктор Зенон послушно поползли в сторону, чтобы уничтожить пограничника в его укрытии, скосить огнем неприкрытого. Кемпер махнул Гриню, чтобы полз за ними. Сам немец тоже пополз, не заботясь о Яреме, видимо зная, что тот не отстанет. Гринь не мог оставить словака. Тот тоже упал в снег при первой серии из автомата пограничника, упал прямо на раненое плечо, глухо застонал от боли, но не закричал, может, потому, что на короткое время потерял сознание. Но теперь, когда надо было переползать на другое место, он беспомощно оглянулся. Не мог ни встать, ни тем более передвигаться так, чтобы пограничник не скосил его.

— Оставь его! — велел штабсарцт Гриню, а когда тот ошарашенно вытаращился на него, выгнулся и разрядил свой автомат прямо в голову Игнаца.

И как раз в этот миг он попался на мушку автомата Шепота. Короткая очередь как бы пришила штабсарцта к земле. Белый снег у ног немца запятнился алым. Алое растекалось все шире и шире. Кемпер попробовал шевельнуться, но только застонал и остался на месте. Ярема подполз к нему, хотел помочь штабсарцту, тот заскрежетал зубами, выдираясь из мрака, заволакивавшего его сознание, прохрипел:

— Не шевелись! Пусть те…

Имел в виду куренного, доктора Зенона и Гриня, который плелся за своими вожаками. Из-за конского трупа снова ударил автомат, высекая перед самым носом куренного и доктора Зенона осколки черной мерзлой земли из-под снега. Куренной и Гринь ползли вперед, время от времени стреляя из пистолетов. Доктор Зенон испуганно затих, вжимаясь своим пенсне в снег, потом стал отползать туда, где лежали немец и Ярема. Ярема бросил взгляд на штабсарцта. Тот не обращал внимания на течение боя, боролся со своей раной, ощущал только боль и бессилие, вызванное этой болью. Ярема бинтовал ему ногу, туго наматывая все бинты, которые нашел в мешке Кемпера. Бинтовать было неудобно, он боялся поднять голову от сугроба, но когда услышал тяжелое сопение доктора Зенона, чуть приподнялся на локтях и взревел:

— Куда? За всеми давай, зас…

Замахнулся автоматом на проводника службы безопасности, хотя тот и не мог этого видеть, так как полз за дом. Кемпер пришел в себя, прошептал:

— Проклятые идиоты!

Ругал всех своих спутников или только Ярему, а может, доктора Зенона?

— Вперед! — крикнул Ярема Зенону. — Иначе покончу с тобой вмиг.

Куцая черная фигура замерла в снегу, потом судорога прошла по ней, фигура дернулась и в таком же быстром темпе, как только что отступала, поползла вперед.

Ярема все-таки не удержался и разрядил пол-магазина, но разрядил не в спину проводника службы безопасности, а в конский труп, надеясь хоть одной пулей попасть в того большевика. В ответ прозвучало три коротких очереди со стороны пограничника. Гринь, зацепленный пулей, взревел, поднялся на ноги, хотел бежать вперед, но успел сделать лишь три шага, как новая пуля уложила его навеки.

Потом настала очередь двух жандармов и доктора Зенона, который опять было попытался бежать назад, но повернулся не очень ловко, за что сразу же получил подарок от укрытого за лошадью пограничника. Куренной лежал теперь в снегу неподвижно и издали кричал жандармам, призывая их к атаке. Жандармы не решались. Видно, хорошо понимали, что, пока добегут, пограничник уложит их всех. Пока что они палили по пограничнику из автоматов, умело меняли магазины, чтобы не делать длинных пауз между сериями и, наверное, чтобы не слушать голоса куренного, который одинаково уже не мог поднять их ни в атаку, ни даже на бегство. Ярема тоже бил по пограничнику. И немец понимал, что судьба их теперь зависит от чистого случая, и попытался тоже послать из своего автомата несколько очередей. Пограничник огрызался реже, наверное, берег патроны, но выстрелы его были все так же метки, и все таким же неуловимым оставался он для жалких осколков грозной еще полчаса тому назад банды куренного.

— Там сидит какой-то дьявол, — сказал Ярема, — его не берут наши пули. Я сам пойду туда, чтобы убить его собственными руками.

— Не будь идиотом, — сплюнул Кемпер, — мы должны вырваться из этой авантюры целыми. Я и ты. Ясно?

Наконец он услышал от немца то, чего ждал уже давно, услышал, но как же поздно и неуместно это прозвучало! Не спасутся они, не тронутся с места, пока жив пограничник. А кто же его уничтожит?

А Шепот был уже ранен несколько раз. Тяжелой и холодной стала левая нога, пробитая пулей выше колена, заливала глаза кровь из царапины на голове, жгло в спине. Бросаться во все стороны, как перед ранением, он уже не мог. Стрелял, почти не меняя позиции, чувствовал, как тяжелеет автомат, перед глазами наплывала тьма, и он видел черный снег и на нем еще чернее пятна бандитов и бил по тем пятнам, и черное пламя вырывалось из раскаленного автоматного дула. Еще немного, еще! Не сомневался, что его выстрелы уже услыхали, что начальник уже ведет сюда заставу, видел, как галопируют кони в глубоком снегу, как высоко поднимают ноги, вырывая их из глубоких сугробов, как грудью разбивают снежную целину, как тяжело спадают круглыми животами в мягкую холодную белизну. И опять темнело у него в глазах, и снег становился черным, и среди безграничных черных снегов барахтались фосфорически сияющие кони, светились далекими холодными огнями, которые никак не могли приблизиться к нему, к сержанту Шепоту, снять пелену с его глаз, чтобы опять забелели вокруг снега.

Он не знал, что застава ведет бой с бандеровцами далеко от него, а подмога, вызванная сержантом Мотькиным, должна прибыть не скоро. Не мог дождаться коней с товарищами, закрыл на мгновение глаза, а когда открыл их, увидел перед собой, по ту сторону лошадиной туши заросшую морду, увидел разинутый рот, который, видимо, что-то кричал, и, еще ничего не поняв, выпустил прямо в тот рот порядочную очередь из автомата и сразу стал бить направо по набегающим заросшим мордам, которые, казалось, видел даже зажмурив глаза, знал, что они должны возникнуть именно там и именно после того, как его огонь слижет первое кричащее чудовище.

Немец тоже знал, что опоздал со своим предложением Яреме, он мог бы промолвить слово об их спасении намного своевременнее, когда еще были целы у него обе ноги, и знал он, что не смогут они тронуться с места до тех пор, пока будет жив пограничник.

— Он должен стать мертвым, — пробормотал он, — слышите, он должен стать мертвым.

Словно бы Ярема не знал этого и не желал этого более всего на свете! Но что было делать? Самому срываться в нападение на пограничника? Нелепо! Да и немец не пустил бы его. Поднять жандармов? Но где была такая сила?

А ведь где-то уже скакала на ошалелых конях помощь пограничнику, должна была появиться с минуты на минуту, и тогда всем им конец безвозвратно. Ярема облизал губы. Посмотрел в свинцовое небо, хватил ртом воздух. Безнадежная пустота возникла у него в груди и в голове, пустота ширилась и ширилась, звериное рычание родилось в его пересохшем горле, вырвалось изо рта, неожиданно для самого себя он вскочил на ноги и заревел во всю мочь:

— А-а-а!

Гигантскими скачками одолел с десяток метров, протягивая за собой цепь дикого «А-а-а», и те, что лежали впереди, — подхлестнутые его воем, тоже вскочили на ноги, куренной по-волчьи пробежал немного на четвереньках, а потом тоже завыл и погнал наискосок к конскому трупу. Когда Ярема, исчерпанный своим неожиданным порывом, упал в снег, куренной и жандарм уже добегали до пограничника, а тот не стрелял, словно бы решил прекратить сопротивление или же надеялся, что из тыла нагрянут его товарищи и покончат с бандитами. Ярема рылся в снегу, как обессилевший пес. Хотелось снова завыть, пугая самого себя, он стал приподниматься, упираясь грязными ладонями в чистый, жгуче-холодный снег. И вот тогда заговорил автомат пограничника.

— Ложись! — крикнул ему Кемпер сзади. — Ложись, свинья!

Но дикая сила поднимала Ярему с земли, он не думал о выстрелах, о том, что может быть убит или ранен, его теперь не пугало ничего, он снова заревел «А-а-а» и помчался к убитой коняге.

Когда уже ничто не заслоняло неба и Шепот опять собирался закрыть глаза, над ним выросло новое мохнатое и встрепанно-черное, самое большое и неистовое изо всех тех, кого он уже уложил. Снова, не думая, он отреагировал на появление чудовища так быстро, как только мог, но слишком неравными были теперь силы, автомат сержанта опоздал, из него не вырвалась ни одна пуля, а у Шепота перед глазами рассыпалось сразу с десяток нестерпимо слепящих солнц.

Два хищно-серых глаза с беспокойством смотрели навстречу Яреме, который бежал от достреленного им пограничника, единственный уцелевший изо всей банды, кроме самого Кемпера. Два глаза выжидающе смотрели на неистовую фигуру, молча летевшую на них. Немец, видимо, решал, что лучше: ударить, пока еще не поздно, по Яреме из автомата или ждать, что тот предпримет? Конечно, скосить сейчас экс-иезуита было проще простого. Но тогда для штабсарцта не оставалось никакой надежды на спасение. А так еще мог рассчитывать хотя бы на один шанс из миллиона, что тот здоровый дурак вытащит из гибели и его, и потому немец остро смотрел навстречу своему последнему сообщнику. И то ли от этого взгляда, то ли от отдачи автомата в руках, когда бил в неподвижное тело пограничника, скорченное за растерзанным трупом сивой клячи, Ярема опомнился, опять заработал его мозг, он руководствовался теперь не диким инстинктом, а точным расчетом; подбежал к немцу, нагнулся над ним, поднял, забросил себе на плечи и тяжело потрусил к шляху, ведшему на словацкую границу.

— Быстрее! Быстрее! Быстрее! — хрипел у него на спине Кемпер. — Ты убил его? Ты отличный парень. Я никогда этого не забуду. Быстрее! Быстрее!

В Нюренберге судили сначала главных, а потом и второстепенных военных преступников, Их набрались длиннейшие списки, но в списках стояли только имена без упоминания того, где можно найти преступников, и на скамьях подсудимых было совсем свободно, ибо, своевременно предупрежденные или просто руководимые предчувствиями, «реестровые преступники» успевали спрятаться, бежать, сменить фамилии, профессии, место жительства, даже внешний вид и только внутренне навеки оставались фашистами и убийцами, В Европе давно должен был наступить порядок и спокойствие, а на самом деле еще и доныне длилась кутерьма и смута.

Нити тянулись к Западной Германии. Там, спрятанные за надежным заслоном равнодушных американских парней, вооруженных автоматами, сидели недобитые господа, выгнанные народами из своих стран, и дергали-дергали за ниточки заговоров и угроз, слали к бандеровцам и подпольным министрам своих связных и полномочных эмиссаров, обещали золотые горы, требовали одного: стрелять и дальше, стрелять, стрелять, пока можно будет опять завластвовать там, где властвует теперь народ, пугать, терроризировать, лгать, идти на все, только бы дорваться до власти, только бы…

…Двое пробирались горами, шли по крутым снегам, сползали, обессиленные, вниз, опять карабкались, хватаясь за сосны и высокие ели. Набрели на горный навес для сена. Четыре деревянных столба, крутая гонтовая кровля, пахучее слежавшееся сено, забитое по краям снегом, покрывшимся ледяной коркой, С кровли свисали до самой земли толстые ледяные сосульки, образовывали холодно-стеклистый частокол вокруг сенного стожка. Штабсарцт боязливо прикоснулся рукой к одной сосульке, мгновенно отдернул руку назад, чтобы не сломать ледяное копье, не выдать себя перед горной настороженной тишиной стеклянным звоном. Пробрались под сосульками, зарылись в сено, тревожно поглядывали на хрупкую завесу, отгораживавшую их от Европы. Вновь и вновь пережевывали в переполошенной памяти подробности последнего боя с одиноким пограничником и не думали ни о какой политике, не хотели заглядывать в будущее. Знали одно: должны спастись, подальше отбежать от опасных мест.

Кемпера томила жажда. Он давно выпил все, что было в его баклаге, не дав Яреме ни единого глоточка. Спиртное действовало на него приятно-одурманивающе, не так ощущалась боль от раны, и настроение было не таким подавленным, каким могло бы быть при подобных обстоятельствах. Но теперь наконец настала расплата за все, штабсарцт горел в лихорадочном огне, шептал потрескавшимися губами: «Пить! Хоть глоток горячего сладкого кофе!»

Ярема лежал рядом, будучи не в состоянии шевельнуться от истощения. Кемпер шептал и стонал до тех пор, пока наконец его молодой спутник не зашуршал сеном и не выглянул из своей норы:

— Пить? — переспросил. — Сейчас.

Медленно выполз наружу, содрогнулся от холода, охватившего его согревшееся в сене тело, протянул руку к самой толстой сосульке.

— Что ты делаешь? — испуганно вскричал штабсарцт. — Не смей!

Ярема медленно опустил руку. Хотел повернуться к немцу, чтобы посмотреть, что с ним, хотел спросить, почему не следует ломать сосульку, но такая невероятная слабость была во всем теле, что ничего не стал делать, а только стоял, как искупанный в холодной воде, дрожал всем телом и злился на немца: чего ему еще надо?

— Пососать, — сразу отойдет от сердца, — сказал наконец. — Когда я был маленьким, это считалось у нас первым средством утолить жажду.

— Дурень, — спокойно промолвил у него за спиной немец, — должен бы понимать символы. Мы спрятаны за этим ледяным частоколом. Это что-то как бы из сказки. Разве не приятно почувствовать себя человеком из сказки?

— А пить? — глуповато переспросил Ярема. — Пить же надо.

— Возьми снега в котелок и натопи воды.

— Нечем разжечь огонь. Единственная действующая зажигалка осталась у куренного.

— Должен был взять у него.

— Не знал, что нам доведется кипятить чай из снега.

— Разумная предусмотрительность никогда не помешает. Дай мне хоть снегу. Но чистого.

Хвала богу, тут только чистый снег. Всюду чистый.

Ярема нагнулся, загреб пригоршню снега, сжал его пальцами, подал холодный белый орешек немцу. Тот зажмурил глаза, брезгливо скривившись, положил орешек в рот, медленно перевернул его одеревеневшим языком.

— Какое варварство! — проговорил с трудом.

В нем просыпался настоящий европеец, его холеное тело опять возжаждало комфорта, он выбросил из памяти годы неудач, старался не думать о жизненном проигрыше, который постиг его впервые, когда он стал фашистом, и вторично, когда связался с бандеровцами, настраивался на бодрый лад, надеясь на короткую память Европы.

— В Германии воцарилась истинная демократия благодаря англо-американцам, — солидно сказал немец на следующий день. — Как только мы вырвемся из этих варварских мест, нас будут приветствовать, как сынов свободы. Я уверен, что нас ждут на границе. Весь мир встревожен судьбой борцов за истинную свободу. В сорок пятом я недооценил американцев, но теперь вижу, что это настоящие… Дай мне еще снегу, если ты не способен на что-нибудь получше для меня… Боже, какая мерзость этот холодный славянский снег!..

Ярема молча глотал оскорбительные слова, адресованные ему самому, его стране (а была ли у него теперь его страна?), его снегу. В конце концов что там снег, когда речь идет о спасении собственной шкуры, когда хочется жить, хочется до рева в груди, до стона, до скуления! Ненавидел немца и в то Же время любил его, любил в нем свое спасение, свое существование. Солнце горело на крутых снегах, сверкало прозрачным золотом на дивных сосульках, свисавших до самой земли, подобно застывшим слезам доброго горного бога. Солнце отдавало свое тепло далеким долинам, где жили люди, а сюда посылало только неистовый блеск, только сияние, легкое и неуловимое, как золотое горение сказочных ледовых слез. Двое лежали, зарывшись в холодное сено, каждый сухой стебелек дул на них холодом, они пытались согреть свои гнезда дыханием, дрожали по-собачьи, ненавидели друг друга и не могли быть друг без друга.

Один был бессильный физически, неспособный без посторонней помощи сделать хотя бы шаг, а второй, здоровый и сильный, как тур, холодел от ужаса, когда думал, что было бы с ним, если бы рядом не было немца с его Европой, куда бы подался, где спрятался от неминуемой расплаты. Его живой, острый ум стал тупым и непослушным. Когда убивал пограничника, принудив перед тем куренного и жандармов броситься на него, когда тащил штабсарцта через границу, умело запутывая следы и отыскивая такие тропы, которые не снились даже черту, руководствовался инстинктом дикого зверя, делал все, что зависело от него, что мог сделать только он. Теперь лежал, исчерпанный до предела.

Внизу была долина, где жили люди, враждебные им обоим люди (и будут теперь враждебными везде, пока не доберутся они до Германии, к американцам). Спускаться в долину немец не торопился из-за изболевшейся, простреленной неистовым пограничником ноги, а Ярема — просто от страха перед людьми. Пусть в Германии (если они туда доберутся, а это звучит как обещание царствия небесного!) его защитит доктор Кемпер, но кто защитит их обоих в Словакии, в стране, где господствуют ненавистные коммунисты? Ночью Ярема вертелся в холодном сене, слышались ему чьи-то голоса, холодными глазами смотрели на него причудливые ледяные сталактиты, ужас пронимал до костей. Ярема удивлялся немцу, который спал или дремал, видимо обессиленный потерей крови, а утром был на диво спокойный и даже пожаловался на прилив аппетита, который нечем было удовлетворить, так как был у них единственный черный сухарь на двоих, и они не знали, получат ли возможность в ближайшие дни пополнить свои запасы.

Днем, прячась за деревьями, Ярема выходил на вершины гор и смотрел в долины. Видел далекие поселения, старался почувствовать запах спокойных дымов над жилищами, наблюдал за движением на дорогах. Штабсарцт велел ему разведать, как лучше спуститься с гор, чтобы попасть в словацкий городок.

— Там мы найдем все, что нужно, — сказал уверенно, выпроваживая Ярему в новую разведку.

— По-моему, там нас никто не ждет, — возразил Ярема, кривя в усмешке заросшее черной шерстью лицо.

— Надо уметь делать так, чтобы всюду, куда придешь, ты становился желанным гостем, — поучающе разглагольствовал немец.

— Я не знаю способов для этого, — мрачно бросил Ярема.

— Что ж, оправданием тебе служит твоя молодость.

Вышли, когда садилось солнце. Рисковали быть замеченными случайным наблюдателем, но оба знали, что перед ними дальняя дорога, и потому не медлили. Когда Ярема бережно выносил штабсарцта из-под ледяных копей, немец ударил рукой по одной, по другой сосульке, они беззвучно упали по обе стороны Яремы, воткнулись остриями в снег, в последний раз сверкнули в лучах низкого солнца.

— Пронеси меня здесь! — велел немец, указывая рукой вдоль блестящего ряда ледяных слез, и Ярема сделал, как тот хотел, и Кемпер, изгибаясь, бил левой рукой по ледяным сталактитам, холодные копья неслышно ломались, с ледяным звоном бились друг о друга, сталкивались в воздухе, дробились на сверкающие осколки и падали в снег беспорядочной кучей.

— Видишь! Видишь! — шипел на спине Яремы штабсарцт, нанося новые и новые удары по бессильному молчаливому врагу, вымещая бессильную злобу за все свои неудачи, за зря прожитые годы, за собственную дурость, которая толкнула его к бандеровцам, в то время как он мог перебыть смутные времена у себя дома. Ярема тоже вошел в азарт и стал задевать то одно, то другое ледяное копье, выбирая (мог хоть это независимо от немца) самые крупные и тяжелые, с удовлетворением следил, как ломаются копья и разбиваются на тысячи блестящих осколков. Чувствуешь свою силу только тогда, когда что-то бьешь, можешь что-то разрушать.

— А теперь вперед! — скомандовал Кемпер, когда они покончили с сосульками, и навес остался голый, открытый всем ветрам и горным вьюгам.

Всю ночь, обливаясь потом, тащил Ярема немца в неведомую долину, осторожно пробираясь через шоссе, плутал в сугробах. Когда на рассвете добрались наконец до местечка, штабсарцт велел оставить его в густом сосняке близ мостка. Яреме дал конверт, указал написанный на нем адрес, спокойно сказал:

— Найди этот дом, спроси хозяина. Ему расскажешь обо мне. Он найдет способ незаметно перевезти меня отсюда. Ехать на тебе верхом через все местечко — не лучший способ передвижения.

Кемпер пытался даже шутить — удивительные нервы у человека. Ярема бережно уложил доктора на толстое ложе из сосновых веток, пожал ему руку и сказал растроганно:

— Я сделаю для вас все, доктор.

— Верю тебе, мой дорогой, — похлопал его по руке Кемпер. Он действительно верил Яреме после того, как тот вынес его с советской территории, вынес совсем беспомощного, не нужного никому на свете. Что-то вроде благодарности зарождалось в жесткой душе Кемпера, волны сентиментальности заливали его очерствевшее сердце, со слезами растроганности думал о своем спасителе и клялся сам себе отблагодарить Ярему таким добром, на какое он только окажется способным.

А Ярема блуждал по темным улицам местечка, вчитывался в надписи на углах улиц, спросить было не у кого, а если бы кто и встретился, то он не решился бы, благодарил бога, что в столь ранний час никто еще не покинул теплый дом. Наконец разыскал нужный дом — причудливое сооружение с островерхими башенками на крыше, долго стучал в калитку и в массивные ворота, кованные железом, но дом спал, дом не отзывался пришельцу ни единым звуком. На дворе уже светало. Ярема пугливо озирался, в отчаянии бил в кованые ворота попеременно то одной, то другой ногой, а потом выбрал более или менее удобное место и перебросил свое жилистое тело через ограду. Обошел дом вокруг, миновал парадную дверь, постучал в небольшую дверцу, выходившую в маленький огород.

Ему открыла старая женщина в темном, темнолицая, темноглазая, спокойно поглядела на его заросшее лицо, на его изодранную одежду, на немецкий автомат. Слишком нереальной была эта фигура с забытым черным автоматом на груди, чтобы женщина взволновалась, чтобы дрогнула в ней хотя бы одна жилка. Обратилась к Яреме, как обращаются к соседу, который зашел попросить спички или выпить кружку воды:

— Что пану угодно?

— Тут проживает пан Здвига? — спросил Ярема, без приглашения входя в темное теплое помещение, млея всеми косточками и жилками своего истощенного тела. — У меня к нему срочное дело.

— Пан спят, — сказал женщина, и Ярема понял, что перед ним служанка, и сразу забыл свою несмелость и робость, сразу же стал паном, гордо выпрямился, положил обе руки на автомат, строго сказал:

— У меня важное письмо для пана, проводи меня или позови его, да мигом!

— Пан спят, — повторила женщина, не чувствуя, видимо, никакого почтения к неожиданному пришельцу.

— Может, мне самому пойти поискать хозяина? — угрожающе спросил Ярема.

Мешал словацкие слова с польскими и украинскими, но женщина хорошо понимала его, как понимали в этом глухом закутке между тремя странами всех, кто владел одним из трех названных языков. Постояла немного молча, как бы размышляя, потом неохотно сказала:

— Хорошо, — я пойду скажу пану.

— Я пойду с тобой, — сказал Ярема.

— До туда нельзя.

— Даже если нельзя, я должен пойти. Показывай.

Женщина пошла впереди. Отворяла одну дверь за другой, много дверей отворяла, шла по ступенькам, миновала теплые, полные застоялых запахов комнаты, привычно обходила мебель, о которую Ярема больно стукался то боком, то плечом, то локтем, наконец привела его к двери, перед которой остановилась и тихо молвила:

— Туда нельзя.

— Зови, — велел Ярема.

Женщина тихо постучала в дверь, Ярема добавил, стукнул в гулкое сухое дерево ручкой автомата. В спальне заскрипела кровать, что-то там засопело, недовольно забормотало, потом шлепнуло об пол, тяжелое и неповоротливое, зашлепало к дверям, щелкнуло ключом, и на женщину и Ярему повеяло сонным теплом и нездоровыми испарениями жирных тел.

Кто-то другой зажег в спальне свет, и в светлом ореоле большой комнаты с двумя кроватями посередине, полными белых перин, вырисовывалась перед Яремой толстая туша хозяина, красномордого, с бычьей шеей, с выпуклыми глазами. Хозяин кутался в красный халат с венгерскими шнурами, уставился на пришельца с автоматом.

— Грабители? — спросил так же спокойно, как перед тем спрашивала женщина.

— У меня к вам письмо, — ответил Ярема, удивляясь и завидуя этим людям, которые даже о грабителях могут говорить с таким спокойствием.

— Письмо? — хмыкнул красномордый. — И вы не могли подождать с ним до утра? Черти бы вас забрали с вашими письмами и автоматами.

Ярема молча вынул конверт, врученный ему Кемпером, и подал хозяину. Тот высвободил руку из красных складок халата, недоверчиво взял конверт, посмотрел на него, отшатнулся, прохрипел:

— Святые угодники, от Игнаца!

— У меня раненый товарищ, которому надо помочь, — сказал Ярема, — это он передал письмо…

Здоровяк не слыхал его слов, разорвал конверт, поднял листочек бумаги к глазам, глотал все, что там было написано, перечитал раз, второй, опомнился:

— Что?

Ярема повторил о раненом товарище, который передал письмо. Но тот опять не слушал.

— Игнац! — вскричал он. — Мамочка, ты слышишь? Игнац!

Рядом с ним стала, выплыв из белого хаоса перин, неохватная женская фигура, глухо простонала:

— Игнац, дитятко!

Через полчаса Ярема, переодетый еще в довоенный кожушок Игнаца, ехал пароконными санями по тем самым улицам, которыми он перед этим крался, как зачумленный, сидел рядом с самим хозяином, невольно завидовал умению толстошеего править лошадьми…

— Пан Вацлав? — спросил толстого словака штабсарцт, когда они с Яремой нагнулись над ним. И словакдаже забыв высказать свое разочарование по поводу того, что нашел в лесу не собственного сына, а неизвестного немца с простреленной ногой, послушно ответил:

— Да, именно Вацлав. Здвига Вацлав, к вашим услугам.

— Я рад приветствовать вас, господин Вацлав, — торжественно сказал Кемпер, сказал как раз тогда, когда словак, понуждаемый подмигиванием Яремы, осторожно подсунул под спину немца свою широкую, что лопата, руку. — Я приветствую вас от имени…

Ярема невольно позавидовал уверенности штабсарцта. Тот чувствовал себя господином положения, он не хотел выказать всей плачевности ситуации, в которой оказался вместе со своим молодым другом, он уже становился командиром, он приветствовал от имени… От чьего имени, черт его возьми со всеми печенками!

— …От имени европейской демократии, — продолжал Кемпер, — за которую так доблестно сражается ваш сын.

— О, — только и просопел словак, неся вместе с Яремой немца к набитым пахучим сеном саням.

— Вы знаете немецкий? — спросил пана Вацлава Ярема.

— Еще бы не знать, — ответил тот и обратился к штабсарцту по-немецки: — Ваши слова порадовали мое отцовское сердце.

— И сердце истинного словака и демократа, надеюсь, — бледно усмехнулся Кемпер.

— Вы появились своевременно, господа, — сказал толстый пан Вацлав, — в наш закуток так редко долетают настоящие европейские ветры, нам тут тяжело, вы не можете себе представить, как трудно нам тут, но и мы кое-что делаем, мы тоже готовимся, вы появились удивительно своевременно, ибо мы…

«Вот те на, — подумал Ярема, укрывая штабсарцта, — только выскочили из одного, попадаем в другое. Эти сонные недотепы что-то здесь готовят и ждали только нас. Снова стрелять?»

— Мы знаем, мы все знаем, — заверил пана Вацлава штабсарцт, повергая Ярему в новое изумление (что бы он мог знать, три года просидев под землей, попивая бандеровский самогон да добытый контрабандой ром!). — Мы желаем вам успеха, вся Европа смотрит на вас, мы с удовольствием поможем вам нашими советами, хотя перед нами стоит и более важное задание…

— А Игнац? — спросил словак. — Вы знаете о нем?

— Мы все знаем, раз отыскали вас. Наш путь пролегал не через ваше местечко, но мы умышленно сделали крюк, чтобы передать вам письмо от сына и вдохновить вас на борьбу.

— Да, да, у нас уже все готово, — забормотал пан Вацлав, — все только ждут. сигнала, мы получаем известия из Праги и Братиславы, со дня на день мы ждем, чтобы выступить, коммунисты будут устранены от власти, власть опять будет в руках у порядочных людей, вновь воцарится имущественная справедливость, наши предприятия станут вновь принадлежать нам, истинным хозяевам, а не голытьбе. Вы меня понимаете… Такой подарок судьбы для меня, господи… Я просто растерялся…

— Не надо теряться, — подал голос из-под теплого одеяла, которым укутал его Ярема, Кемпер, — мы еще поговорим с вами обо всем подробно, я только попросил бы вас никому не рассказывать о нашем приходе, так как у нас чрезвычайно важная. миссия, сами понимаете: связь между Западом и Востоком, шаткий мостик, по которому могут пройти лишь отважные… Нам довелось преодолеть множество преград. Одинокому бойцу всегда неизмеримо труднее…

— Вы не будете одиноким у меня, — заверил его пан Вацлав, — клянусь здоровьем моего Игнаца…

— Благодарим вас, пан Вацлав, благодарим и надеемся, что наше общее дело…

Ярема был в восторге от ловкости Кемпера. Упасть с гор и сразу же отыскать в этой оболыпевиченной стране своего единомышленника, да еще такого болвана, который готов отдать с себя последнюю сорочку для какой-то мифической демократии, — разве это не чудо! И это здесь, а что же тогда будет в Германии!