Глава 23

– Ладно, – сказала Джанелль, застегивая пояс с инструментами, – давай глянем, что за штуковину ты приволокла.

Древний магнитофон стоял на тележке посреди мастерской. На лице Джанелль застыло выражение неподдельного счастья, защитные очки она подняла на лоб.

Новая служба безопасности обладала одним преимуществом: в отсутствие Ларри никого не заинтересовал тот факт, что Стиви так приглянулась эта пыльная рухлядь из мансарды. Она сказала, что ей велели принести ее в мастерскую, почистить, и охранник у входа кивнул головой. Стиви туда ее и притащила – там уже ждали Джанелль, Нейт и Ви. Чтобы привлечь внимание Джанелль, лучшего способа, чем послать сообщение с текстом «МНЕ НУЖНО, ЧТОБЫ ТЫ ПОЧИНИЛА ОДИН АГРЕГАТ», даже придумать было невозможно.

Для начала Джанелль осторожно протерла магнитофон снаружи тряпкой, потом открыла защелку, и все увидели четыре шпинделя старого механизма. Затем она низко склонилась над машиной, внимательно изучая ее, обошла вокруг и осмотрела верх. После чего закрыла крышку и перевернула.

– Этот корпус должен сниматься, – сказала она, подошла к стене с инструментами и взяла беспроводной шуруповерт, до этого покоившийся в зарядке.

Нейт сидел по-турецки на полу и глядел в телефон. Ви устроилась на штабеле дров и смотрела на подругу, не скрывая восхищенного взгляда, который говорил: «И круто же ты смотришься с этими твоими инструментами!». Стиви маялась, то прислоняясь к стене, то усаживаясь рядом с Нейтом, то прогуливаясь до двери. Несколько раз подходила к тому месту, где когда-то стоял контейнер с сухим льдом, ставшим причиной смерти Хейза. Его давно унесли – оно, пожалуй, и к лучшему – или, может, просто пристроили где-то еще. Теперь в том углу прислонилось к стене несколько граблей и лопат.

Шуруповерт пару раз коротко взвизгнул, и Джанелль вывинтила удерживавшие корпус винты.

– Через пару дней ожидается снег, – сказал Нейт, отрывая от телефона взгляд, – густой и много. Надвигается чудовищный снегопад.

– Класс! – воскликнула Джанелль. – Обожаю снег. Бьюсь об заклад, что здесь, в горах, это просто удивительно.

– Тебе нравится, когда вокруг много снега? – спросил Нейт.

– Да, но здесь нужно уточнить, что такое «много». Я ведь из Чикаго. А там без снега никак.

– Три фута. С сугробами, возможно, больше.

– Это… много, – одобрительно протянула Джанелль. – А тебе снег, похоже, не нравится, да?

– Отчего же, нравится, – ответил Нейт, – когда идет снег, с общественной точки зрения приемлемо сидеть дома.

Когда Джанелль осторожно перевернула аппарат и сняла корпус, обнажив голый механизм, ее смех звоном прокатился с одного конца мастерской в другой. Аппарат представлял собой серо-коричневую мешанину шпинделей, проводов и заросших грязью металлических частей.

– Хорошая девочка, – сказала Джанелль, – грязная девочка. Сейчас мы тебя почистим.

– Как думаешь, эта штуковина сможет у тебя заработать?

– Наберись немного терпения, – сказала Джанелль, опуская на глаза защитные очки, – мне нужно заняться делом. Хочу обдуть ее воздухом и основательно избавить от грязи.

Она вытащила какой-то инструмент, похожий на неуклюжий игрушечный пистолет с тонким, как у колибри, клювом ствола. Потом сунула его в магнитофон и стала нагнетать воздух, выдувая небольшие хлопья пыли и грязи.

– Отлично, – сказала Джанелль, поднимая обратно очки и засовывая воздушный пистолет за пояс, – похоже, аппарат прекрасно сохранился. Думаю, нам надо заменить эти конденсаторы и, вероятно, шнур питания. Конденсаторы у меня в запасе есть, сейчас найду шнур, зачищу его, включу и поставлю проволоку.

Все это производило огромное впечатление на Ви, глаза которой чуть не приняли форму сердечек.

– В воздухе витает любовь, – тихо молвил Нейт, – и через минуту может оказаться на крышке твоего агрегата.

Поработав около часа, Джанелль поставила корпус магнитофона обратно.

– Отлично, – сказала она, – теперь посмотрим, как он работает.

Она покрутила какое-то колесико, и шпиндели завертелись. Стиви и Нейт, сидевшие на полу, прямо подпрыгнули.

– У тебя получилось! – воскликнула Стиви. – Неужели правда?

– Конечно, получилось, – сказала Джанелль, сунула в лифчик руку, вытащила блеск для губ и, не глядя, его наложила, – я же королева машин.

Ви сжала Джанелль в объятиях.

– Ладно, – сказала Стиви, протягивая магнитную проволоку, – и как это работает?

– Я как раз только что посмотрела, – сказала Ви, выпуская из рук Джанелль, – народ такие вещи коллекционирует. В Интернете полно инструкций. Это лучшая из всех, что мне удалось найти.

Ви передала телефон Джанелль, которая тут же посмотрела ролик. Потом взяла бобину с проволокой и надела ее на шпиндель, несколько раз сверившись с инструкцией.

– Думаю, это все, – сказала она, – я не хочу делать новую запись поверх старой. Так что, думаю, все. Ну что, попробуем?

Стиви кивнула, и Джанелль щелкнула кнопкой. Проволока на шпинделях завертелась. Несколько секунд слышались только треск и шипение, затем раздалось несколько приглушенных ударов, будто кто-то постучал по микрофону. А потом… голос. Глубокий, мужской. Наверняка Альберт Эллингэм.

– Сядь вот сюда, Долорес.

– Сюда?

Это уже голос детский. Говорила Долорес Эпштейн. Стиви потрясенно отшатнулась. Долорес была персонаж, давно забытый человек из прошлого. Но теперь оказалась среди них, и они услышали ее голос – высокий, чистый, с ярко выраженным нью-йоркским акцентом.

– Да, сюда, – сказал Альберт Эллингэм, – и наклонись ближе к микрофону.

Джанелль смотрела на Стиви широко распахнутыми, взволнованными глазами.

– Отлично, – сказал он, – теперь от тебя потребуется всего лишь говорить. Я хочу задать тебе несколько вопросов о пребывании в Эллингэмской академии. Готовлю ряд записей о школе, чтобы все знали, чем мы здесь занимаемся. Ну что, Долорес, насколько я понимаю, перед нашей с тобой встречей ты то и дело попадала во всевозможные переплеты, так?

– Это для радио? – спросила Дотти.

– Нет-нет, можешь говорить свободно.

– Мне просто нравится смотреть по сторонам и находить всякие вещи, – сказала она.

– Но это же замечательно! Я и сам такой был.

– Мой дядя работает в Нью-Йорке полицейским. Говорит, что я второэтажница.

– Второэтажница? – спросил Альберт Эллингэм.

– Как следует из названия, второэтажник – это вор, проникающий в дом через окно второго этажа. Это немного сложнее обычной кражи. Но если честно, то забираться в такие местечки меня научил как раз дядя. Полицейские знают всякие штучки. А замки и все, что с ними связано, интересовали меня всегда.

– А что ты подумала, когда впервые здесь оказалась? В этой школе, должно быть, совсем не так, как в Нью-Йорке?

– По правде говоря, поначалу я испугалась.

– Чего?

– Я привыкла к городу. Там нет лесов. В лесу страшно.

– Но ведь лес – это замечательно!

– Как говорит поэт Роберт Фрост, он темный и непроходимый. Когда я сообщила дяде, что еду сюда, он это одобрил, сказав, что у вас здесь есть чердачник.

– Чердачник? – спросил Альберт.

– Еще одно просторечное выражение. Что всегда над вторым этажом? Чердак. Дядя постоянно говорил, что полицейский, чтобы поймать второэтажника на горячем, должен обязательно оказаться над ним. Здесь у вас есть полицейский из Нью-Йорка, мистер Марш. После этого я почувствовала себя лучше. Мне здесь нравится.

Альберт Эллингэм тихо засмеялся.

– Рад это слышать. Что ты рассказала бы миру об Эллингэмской академии?

– Я бы сказала, что это лучшее место из всех, где мне когда-либо приходилось бывать. Школа включает в себя элементы, предложенные Марией Монтессори, хотя я наблюдаю и некоторые наработки Джона Дьюи. Кстати, вы знали, что он отсюда, из Берлингтона?

– Нет, не знал. Здесь, в школе, я каждый день узнаю что-то новое. Мы все учимся друг у друга. Например, только что ты рассказала мне о «второэтажниках». А теперь давай поговорим о том, чем ты здесь каждый день занимаешься. Расскажи мне о твоей учебе…

В голове у Стиви вдруг зазвучал голос Маджа. В тот момент они смотрели на коровий глаз. «В действительности в том месте, куда стекается вся информация, ничего увидеть нельзя».

Перед глазами Стиви будто мелькнула вспышка. Все разрозненные фрагменты, которые она собирала, все, что видела, годами читая материалы по этому делу, вдруг встало на свои места. Ей захотелось немного подвигаться, чтобы ничего не упустить и убедиться, что ни одна деталь никуда не денется, поэтому она быстро подошла к двери – не в состоянии больше ничего слышать или с кем-либо говорить, в противном случае суть, которую она только что ухватила, тут же исчезла бы.

– Эй! – крикнула ей Джанелль, останавливая аппарат. – Ты куда?..

Стиви махнула рукой. Небо приобрело конфетно-розовый оттенок, в воздухе – прекрасном и чистом для того, чтобы подумать, – появились холодные, влажные нотки. Вот что стало первой причиной, побудившей Альберта Эллингэма купить эту местность: он считал, что здешний воздух способствует учебе и размышлениям. Возможно, он был прав. Как только человек привыкает к легкому недостатку кислорода, его жизнь, похоже, тут же начинает двигаться быстрее.

«Думай, Стиви. Какого фрагмента тебе не хватает? Что такое интересное тебе когда-то попадалось на глаза?»

Темные шпили Эллингэмской библиотеки резко выделялись на фоне розового неба. Библиотека. Дотти оставила там знак!

Стиви ринулась вперед и ворвалась в дверь в тот самый момент, когда Киоко, по всей видимости, собиралась закрывать и идти домой. Девушка чуть не юзом подъехала к ее столу.

– Киоко… мне кое-что нужно.

– До завтра подождать не можешь?

Стиви покачала головой.

– Книжка. Та, что читала Дотти. Про Шерлока Холмса.

– Значит, подождать ты не можешь?

– Ну пожалуйста, – взмолилась она, – я быстро! Пять минут. Нет, две!

Киоко слегка закатила глаза, но все же наклонилась, взяла ключи и открыла канцелярию. Стиви пошла за ней, мимо металлических стеллажей и коробок, к ряду, где хранились сокровища 1936 года. Киоко вытащила из коробки бело-коричневую книгу и протянула ее девушке.

– Давай, быстро, но осторожно, – сказала она.

Стиви взяла томик как священную реликвию и отнесла к столу.

– Что это тебе так срочно понадобилось? – спросила Киоко.

Но та ее уже не слушала. Она озабоченно искала мелкую деталь, которую когда-то видела, что-то совсем незначительное, какой-то маленький сигнал…

Вот оно. «Этюд в багровых тонах». Предложение, жирно подчеркнутое карандашом: «Я думаю, – сказал Шерлок, – что изначально человеческий мозг напоминает собой пустой чердак, и его можно обставить любой мебелью, какой только захочешь».

В «Этюде в багровых тонах» речь шла о трупе, на котором кровью было написано RACHE. В переводе с немецкого rache означает «месть». Намек, который оставила жертва, чтобы рассказать, что случилось.

– Ну что, нашла, что искала? – спросила Киоко, склоняясь над столом.

– Да, – ответила Стиви и встала.

Она чуть не спотыкалась и в спешке зацепилась ногой за ножку стола.

– С тобой все в порядке?

– Да… все хорошо. Нет, правда хорошо.

Она быстро закрыла книгу и отдала обратно Киоко, которая осторожно положила ее в ящик с ручками.

– Спасибо, – сказала Стиви, – мне надо… спасибо.

Затем ринулась из библиотеки и промчалась мимо тех, кто работал за столами, нацепив наушники. Выбежав на улицу, глотнула воздуха, наполненного кроткими снежинками, которые залетали в нос и таяли в горле. Потом выхватила из кармана телефон и позвонила Фентон.

Телефон доктора издал пять гудков.

– Давай, – сказала Стиви, пританцовывая на каблуках, – ну давай же…

Она зашагала по дорожке перед библиотекой.

– Алло! – громко и не очень разборчиво ответила Фентон.

– Здравствуйте, – поздоровалась девушка, – мне нужно с вами поговорить. Я…

– Я сейчас не могу, Стиви, – ответила та.

– Да вы не понимаете! – возразила девушка, стараясь не переходить на крик. – Я…

– Я сейчас не могу… – сказала Фентон голосом, который перешел в шипение. – Чуть позже перезвоню тебе сама. Там ребенок. Там ребенок!

– Что? – спросила Стиви.

Доктор дала отбой.

Девушка встала, по-прежнему прижимая телефон к уху. Стеклянная поверхность стала холодной и от ее дыхания покрылась туманом. Стиви пошла по выложенной камнями дорожке. В холодном воздухе звуки громче отдавались эхом. Каждый удар по мячу слышался отчетливо и резко.

Как Фентон могла повесить трубку? Как могла оставить ее одну во мраке этих гор, где ей не с кем поделиться обрывками мыслей, которые сплетала воедино маленькая мышка в ее голове?

Как ей было объяснить, что она узнала, кто похитил Элис и Айрис Эллингэм?

30 октября 1938 года, 5 часов дня

Картина была поистине идиллической: маленькая спортивная яхта «Уандерленд», сошедшая со стапелей общества «Спаркмен и Стивенс» и принадлежащая Альберту Эллингэму, лениво скользила по водам озера Шамплейн. Над ней реяли два паруса, красный и белый, выжидательно набрав ветра, хотя яхта продолжала тихо дрейфовать. Прекрасный октябрьский вермонтский день буйствовал многоцветьем, будто над пейзажем опрокинули коробочку с красками. Рука Альберта Эллингэма расслабленно лежала на штурвале. Джордж Марш устроился на одном из обитых сидений, расположенных в ряд, удобно откинувшись назад, широко раскинув руки и наслаждаясь этим послеполуденным часом.

– Джордж, а вы много читаете? – спросил Альберт.

– Нет, – ответил тот.

– А надо, надо. Чтение – одна из великих жизненных радостей, может, даже величайшая.

– Вы, вероятно, никогда не курили кубинские сигары.

Альберт Эллингэм засмеялся.

– И то правда. Все деньги, вся власть – ничто не сравнится с хорошей книгой. Книга дает тебе все. Она приоткрывает окно в чужие души, другие миры. Мир – это дверь, а книги – ключ к ней.

– Вы совсем сбили меня с толку, – сказал Джордж.

– Как насчет Шерлока Холмса? Никогда не читали «Этюд в багровых тонах»? Ну, его-то точно читали.

– Боюсь, что нет, – ответил Джордж.

– Прочтите, обязательно прочтите. Там автор выводит Шерлока Холмса на сцену. Изумительный рассказ и очень назидательный. Из него узнаешь, каким Шерлок Холмс видит мир и какой подход проявляет к работе. Как представителя правоохранительных органов он должен вас заинтересовать. По сути, эта история и сделала меня тем, кто я есть. В детстве я рос в приюте для мальчиков, и книг у нас было немного. К ним относился и сборник рассказов о Шерлоке Холмсе. Я открывал его и читал раз, наверное, сто, если не больше. Она научила меня глядеть – и видеть окружающий мир. Одно из самых назидательных повествований из всех, когда-либо написанных.

– Ладно, – Джордж Марш засмеялся и вытащил сигарету, – вы меня убедили, как-нибудь схожу в библиотеку.

– Стало быть, доброе дело на сегодня я уже сделал. Да, Джордж, приношу извинения, но окажите любезность: не курите на яхте. Огонь и суда плохо согласуются друг с другом.

Джордж Марш кивнул и заткнул сигарету за ухо.

– Я собираюсь бросить здесь якорь. Посидим немного. Мне нравится добираться сюда по заливу Маквам.

Альберт Эллингэм спокойно намотал на руку с катушки канат и опустил якорь в воду.

– Знаете, – сказал он, не отрываясь от дела, – когда преступники наткнулись на Дотти Эпштейн, она читала про Шерлока Холмса. Девочка так часто уходила с головой в книги. Это моя вина. Я сосредоточился на Айрис, на Элис… А малышку Дотти Эпштейн из Нижнего Ист-Сайда вышвырнули, как мусор, бесформенной кучей. Это несправедливо, она заслуживала лучшей участи.

– Бедный ребенок, – сказал Джордж Марш и покачал головой.

– Долорес Эпштейн, – продолжал Альберт Эллингэм, – Дотти – вот кого я не заметил. Исключительная девочка, поистине исключительная. Я не говорил вам, что она стала первой студенткой, выбранной мной для школы?

Джордж Марш покачал головой.

– Нет? – сказал Альберт Эллингэм. – Да, я думаю, это так и не стало достоянием гласности. Об этой девочке с авеню «А», читавшей на греческом и трижды заглядывавшей в зал редких книг публичной библиотеки, я узнал от руководителей заведения. Они сказали, что она проблемная, но в хорошем смысле этого слова. Проблемная в хорошем смысле слова. Вы понимаете меня, что я имею в виду, Джордж?

– Понимаю, – ответил Джордж Марш, – если позволите мне высказать свое мнение, вы тоже – человек в некоторой степени проблемный в хорошем смысле этого слова.

– Позволю, конечно же. Я ценю вашу искренность. Я поехал к ней в школу, поговорил с директрисой. Могу сказать, что, с одной стороны, та была в восторге избавиться от девочки, но с другой – очень опечалена. Такие студенты на дороге не валяются. Я помню радость, которая была у нее на лице, когда она только приехала в академию, переступила порог моей библиотеки и узнала, что может взять любую книгу, какую только захочет… Джордж, я богатый человек. У меня много чего есть. Но я скажу вам одну вещь: лучшие мои вложения – это вложения в книги Дотти Эпштейн. Я питал ум человека. Она была потрясающим ребенком.

– То, что с ней случилось, просто ужасно, – сказал Джордж Марш и с важным видом кивнул.

– Хуже, чем ужасно, намного хуже. В тот день мы столько потеряли. Ее ум. А знаете, когда злодеи наткнулись на нее в обсерватории, она читала томик «Приключений Шерлока Холмса». В тот роковой момент она читала именно эту книгу. Как странно…

Альберт Эллингэм помолчал и туже намотал на пальцы канат. Яхта тихонько повернулась, остановилась и покачнулась.

– Знаете, – сказал через миг Альберт Эллингэм, – я увидел, что в своей книге она подчеркнула фразу, ставшую знаменитой: «Я думаю, – сказал Шерлок, – что изначально человеческий мозг напоминает собой пустой чердак, и его можно обставить любой мебелью, какой только захочешь». Я задумался об этом предложении, которое она выделила. Совсем не аккуратно – буквально процарапала карандашом резкую, неровную линию. Никаких других пометок в книге нет. Но кто думает о предложении, которое подчеркнула в книге какая-то студентка? А все мои мысли полностью занимали Айрис и Элис. Я, как и Ватсон, смотрел, но заметить ничего не смог. Однако что-то такое в моей голове, должно быть, все же осело. Вам известно, как мозг работает над проблемой? Он тикает, словно часы, где-то на заднем плане. И помеченная девочкой строка никак не давала мне покоя.

Яхта немного повернулась носом к заходящему солнцу, и Альберт Эллингэм слегка прищурился.

– Я пошел в библиотеку и просмотрел все книги, которые брала Дотти Эпштейн. Но ни в одной из них, Джордж, не нашел никаких пометок. В этом мы убедились вместе с библиотекаршей. Она за этим следит, и что-то подобное мимо таких, как она, никогда не проходит. Подчеркнуть предложение, конечно же, мог и другой студент, однако Дотти настолько любила эту книгу, что, кроме нее, ее попросту больше никто не брал. Она постоянно была у нее. Думаю, многие другие студенты привыкли, что у них есть собственные книги, и пользовались библиотекой не как Дотти. Я пошел еще дальше и посмотрел полицейский отчет о том, что было найдено в обсерватории и подвале. На полу ликерной комнаты обнаружили карандаш – он откатился к стене. Банальная вещь – карандаш, принадлежащий кому-то из студентов. Синий, с надписью «Эллингэмская академия» на боку. Таким образом, логично прийти к выводу, что пометку оставила Дотти, причем в тот самый день и именно в обсерватории. Но почему?

– Возможно, случайно, – ответил Джордж Марш, – может, она испугалась, может, ее кто-то схватил, и она непреднамеренно провела на странице линию…

– Нет. Я, конечно, понимаю, что наводит вас на такую мысль, но все же нет. Непреднамеренная пометка не была бы настолько точной. Это предложение она подчеркнула неслучайно. Мне кажется, что Дотти Эпштейн хотела таким образом что-то сообщить, надеясь, что я пойму. Она на меня рассчитывала, а я ее подвел.

– Альберт, – сказал Джордж, – нельзя так себя…

Эллингэм махнул рукой, отметая его совет.

– Я ценю то, что вы пытаетесь для меня сделать, Джордж, но это ведь правда. Я понял Дотти. Она была из тех, кто играл в игры. Ее дядя работал в полиции Нью-Йорка, по сути, как и вы. По ее словам, он научил ее забираться в самые разные места.

Губы Альберта Эллингэма расплылись в легкой ухмылке, Джордж Марш улыбнулся.

– Да, – произнес Альберт, – Дотти была очень умной девочкой и без боя сдаваться не захотела. Послушайте, сделайте одолжение. Вон та панель, под вашим сиденьем. Протяните вниз руку между коленей, сдвиньте ее влево и загляните внутрь.

Джордж Марш наклонился, как ему было велено, и сдвинул панель. Под сиденьем оказалось несколько тугих связок темных брикетов взрывчатки, накрепко прикрепленных к корпусу лодки.

Альберт Эллингэм посмотрел прямо на солнце.

– Яхта заминирована, – спокойно произнес он, – кроме того, на ней еще четыре таких заряда. Я только что установил растяжку, соединив ее с канатом на моей руке. Стоит мне ее отпустить, как мы вместе взлетим на воздух. Можно было бы воспользоваться пистолетом, но пистолет у человека слишком легко отобрать, к тому же я их не люблю. По правде говоря, я попросту не в состоянии себе доверять. Слишком уж сильное у меня желание вас застрелить. И чтобы узнать все, что нужно, мне понадобится некоторое самообладание. На данный момент у вас только один вариант: сесть, не рыпаться и рассказать мне, как все произошло.