Глава 12
На территорию Эллингэмской академии медленно вползли Хеллоуин и новое время года, потом наступил и сам праздник. Окрестный пейзаж каждый вечер окрашивался в новые цвета, золотистых листьев с каждым днем становилось больше, чем зеленых. Некоторые лозы, змеившиеся вверх по зданиям, приобрели потрясающий красный окрас. В окнах, дверных проемах и укромных уголках появились первые тыквы. Ночи тянули за днями свои длинные пальцы, пытаясь остановить бег времени. Стиви вновь привыкла к Эллингэмской академии, а Эллингэмская академия вновь привыкла к Стиви. В ее комнате стало уютнее. Там установился более привычный запах ее одеяла и стирального порошка, используемого в Эллингэмской прачечной (в которой оказывали услугу: грязное белье отправляли в пакетах, а возвращали обратно чистым и аккуратно сложенным), – такой же привычный, как старый добрый запах дыма от камина в общей гостиной.
Она попыталась наверстать упущенное в учебе и целую неделю даже считала, что ей это удастся. Такую уверенность ей придавал спринтерский забег наперегонки с темами по испанскому языку, продлившийся до трех часов ночи. После этого порыва она почувствовала себя чрезвычайно способной в науках, может, даже блестящей, а то и вовсе непризнанным гением своей эпохи. Но эйфория тут же сошла на нет, когда она поняла, что пропустила сразу несколько топиков по анатомии, отстала на четыре романа по английскому, а реферат по истории, посвященный правлению президента Хардинга, скорее всего, ей не написать никогда. Само его существование представляло собой что-то вроде концептуальной шутки.
С другой стороны, в выполнении заданий Фентон наблюдался заметный прогресс. Она проводила в мансарде долгие часы, преодолевая скуку, которую вызывал в ее душе список. Стиви даже не подозревала, что подробности дела Эллингэма могут ей наскучить, но стараниями Фентон это действительно произошло.
Сегодня, в утро Хеллоуина, она опять ехала в автобусе и везла с собой часть работы, впервые за все время ее пребывания в Эллингэмской школе проделанной надлежащим образом и до конца. Было здорово хоть что-то сделать правильно.
Перед поездкой в Берлингтон Стиви пришлось убеждать Джанелль, что она вернется вовремя, чтобы успеть на праздничную вечеринку в честь Хеллоуина. К этому дню она всегда относилась двойственно. В нем присутствовал целый ряд положительных моментов: шоу, посвященные реальным преступлениям, неизменно приобретали дополнительный размах, все остальные вытаскивали на свет божий собственные эпизоды о загадочных убийствах, а красться в темноте в общем случае было более приемлемо. В то же время она никогда не могла разобраться с костюмами. Первая проблема для нее сводилась к тому, чтобы выглядеть «классно». Этот посыл преследовал ее всю жизнь. Как-то раз, еще ребенком, Стиви на Хеллоуин против ее воли запихнули в наряд диснеевской принцессы.
– Ты такая классная, – сказала ей тогда мама, прикрепляя английскими булавками тоненькое полиэстровое платьице Белль к теплой одежке, которую ей напялили под низ, – неужели тебе не хочется быть принцессой?
Быть принцессой Стиви не желала. Потому что толком не знала, ни что представляет собой принцесса, ни чем она занимается. Она сказала, что хочет быть другой принцессой, такой, как Лея, однако ей отказали, так и не назвав причины. Стиви показывала подряд на все костюмы в магазине: привидения, пирата, банана – но все бесполезно. Каждый раз была все та же диснеевская принцесса, а в доме складировались одни и те же наряды.
Джанелль Франклин, как предполагалось, к Хеллоуину относилась очень серьезно. Она организовала и спланировала его с той же точностью и вниманием к деталям, которые в своей жизни проявляла буквально во всем. Стиви наблюдала за тем, как она целую неделю, день за днем, сооружала костюм Чудо-Женщины: что-то шила, прикладывала, вырезала из пенопласта, покрывала краской из баллончика и клеила на разогретый клей. Не раз звала Стиви на помощь, изводила ее в такие моменты рассказами о том, как она будет выглядеть, и не приняла ответ подруги, которая хотела остаться дома и не горела желанием надевать костюм.
– Хеллоуин дает шанс стать тем, кем хочешь, – сказала Джанелль, когда подруга стала клеить горячим клеем кусочек пенопласта в форме золотистой буквы W к корсету, который она перед этим надела, – совсем не обязательно подчеркивать сексуальность и только ее. Это все ветхозаветная ерунда. Я Чудо-Женщина, потому что Чудо-Женщина мне нравится. А тебе кто нравится?
– Эксперты, работающие с базами данных ДНК, – ответила Стиви, проверяя, надежно ли закреплена буква W.
– Ладно. А как насчет детективов? Что ты скажешь, например, о Шерлоке Холмсе?
Стиви закатила глаза.
– Что, с Шерлоком Холмсом что-то не так? – спросила Джанелль.
– Все с ним так, – ответила Стиви, – просто… понимаешь, он не костюм… он…
Стиви махнула рукой, давая понять, что у нее нет желания одеваться величайшим литературным детективом, на методах которого базируется ряд приемов расследования реальных преступлений, причем кепи и плащ здесь совершенно ни при чем. Джанелль осторожно отвела от себя ее руку, по-прежнему сжимавшую пистолет с разогретым клеем.
– Назови кого-нибудь другого, – сказала она.
– Даже не знаю… Эркюль Пуаро.
– Здорово! – воскликнула Джанелль. – Отлично! Давай будешь Эркюлем Пуаро.
Бюджет, отведенный Стиви на костюм, ограничивался десятью долларами, а если экономить – и того меньше. Школа разрешила студентам пользоваться нарядами из театра. Там Стиви отыскала тройку, которая хоть и не в полной мере соответствовала стандартам самого аккуратного бельгийского детектива, но все же была достаточно хороша. Она пригладила назад волосы и надела шляпу. У Ви нашлась банка темного спрея, которым она разрешила ей воспользоваться. Через Интернет Стиви купила усы. А утром в субботу, перед тем как сесть в автобус и отправиться на встречу, разложила все это на кровати. Вечером ей предстояло сыграть роль детектива. А сейчас – попытаться на какое-то время им стать.
Фентон жила в университетском квартале, в самом центре Берлингтона. Ее улица была забита огромными домами в викторианском стиле, в которых когда-то, по-видимому, обитали состоятельные семьи. Каждому полагался широкий портик, выходивший на озеро Шамплейн. Некоторые из этих элегантных кирпичных строений университет забрал себе и обратил в свою собственность. Другие – большие, разбросанные в беспорядке и окрашенные в самые разные цвета, – разделили на квартиры для студентов, которые ввезли туда холодильники, поставили на крылечках кресла-качалки или повесили гамаки, а окна завесили баннерами и декоративной тканью.
Ее крохотный серо-зеленый домик располагался между мужским студенческим клубом и продовольственным магазином. В него можно было попасть через большое застекленное крыльцо с ворохом газет, кучей молочных пакетов и всевозможного утиля. Стиви обратила внимание, что преобладающим мотивом в этом утиле была груда бутылок. Много из-под вина, две из-под виски, одна из-под водки. Она вспомнила, как Хантер взял чашечку Фентон и понюхал ее.
Его жест тут же обрел смысл.
Внутри грохотала музыка, поэтому Стиви пришлось почти целую минуту барабанить в облупленную зеленую дверь, прежде чем ей открыла Фентон с незажженной сигаретой во рту. Сегодня на ней были джинсы, в которых обычно щеголяют женщины за сорок, и мешковатый черный свитер.
– Привет, – сказала она, загоняя обратно в дом босой ногой большую рыжую кошку, – заходи.
Дом Фентон хоть и оказался таким, каким его ожидала увидеть Стиви, но все же ее удивил. В нем стоял дух табачного дыма, кошек, отбросов и единственной ароматной свечи, зажженной, вероятно, затем, чтобы забивать все остальное, но только все усугублявшей. Они прошли в гостиную, состоявшую в основном из книг: на полках, кип вдоль стен, а также наваленных горой на круглый стол посреди комнаты и разбросанных на стульях и креслах. Присутствовали большой телевизор и шкафчик, набитый DVD. Повсюду стаканы, кружки и какие-то штуковины, покрытые оловянной фольгой, которые Стиви не смогла определить. Кое-что, похоже, принадлежало Хантеру: куртка, тапочки, несколько книг по окружающей среде. Оглядев комнату, она увидела еще двух кошек, прятавшихся на заднем плане. Запах заполонил собой все без остатка. Стиви хоть и старалась ничего не показывать, но все же помимо своей воли прикрыла нос.
– Что с тобой? – спросила Фентон, перекрикивая музыку.
– Ничего, просто…
Доктор выключила музыку, и на комнату внезапно обрушилась тишина.
– Тебе нравится Rolling Stones? – спросила она. – Лучшая группа во всем мире. А Exile on Main Street – лучший в мире альбом. И других мнений быть не может. Ты считаешь, здесь воняет? Хантер все время мне об этом говорит. Я утратила обоняние много лет назад. Если стоит вонь, открой окно. Пойдем ко мне в кабинет.
Фентон сунула незажженную сигарету за ухо и махнула рукой на застекленную двустворчатую дверь с бамбуковыми ставнями. Эта комната выводила обстановку в доме на новый уровень. Бо́льшую ее часть занимал массивный ореховый стол с лампой, прикрытой зеленым абажуром. В углу стояло потертое кожаное кресло. Здесь тоже повсюду были книги в невысоких, аккуратных кипах, перемежавшихся с большими картонными коробками для хранения архивных документов и железными картотечными шкафами. Но внимание Стиви на самом деле привлекли стены. Одну из них сплошь покрывали фотографии тех, кто присутствовал в доме Эллингэма в день похищения. Потом был целый набор снимков Ворачека, дома и территории школы. За ними шли карты, как старые, так и новые. Та, что располагалась ближе всех к Стиви, была сделана из тонкой, хрупкой бумаги, но пребывала в очень хорошем состоянии. На ней жирно синими чернилами кто-то изобразил автомагистрали Вермонта и воткнул несколько канцелярских кнопок.
– Подлинный дорожный атлас, выпущенный в 1935 году, – сказала Фентон.
Это была стена заговора. Стена подлинного, настоящего заговора. Единственное, чего на ней не хватало, так это ниточек, соединяющих разные пункты.
– Итак, – сказала Фентон, – что же нам удалось сделать?
Стиви вытащила блокнот.
– Из трехсот семи пунктов я прошлась по двумстам девяноста, – сказала Стиви, – и кое-чего недосчиталась. В частности, не нашла одного узора на китайском фарфоре, о котором вы говорили.
Фентон хмыкнула и пролистала блокнот, наматывая на палец седые кудряшки своих волос.
– Дай я немного почитаю, – сказала она, – а пока сходи на кухню и налей себе кока-колы или чего-то еще.
Фентон махнула Стиви рукой, чтобы та ей не мешала. Девушка вновь прошла по гостиной и по дороге задержалась погладить большую рыжую кошку, устроившуюся на диване. Тот был покрыт кошачьей шерстью до такой степени, что под ней почти не было видно его цвета. На полу повсюду наблюдались следы помета, пепла, валялись клочки бумаги. На всех без исключения поверхностях красовались круглые пятна от грязных стаканов, чашек и кружек. У Стиви возникло ощущение, что кухня не доставит ей много радости, хотя некоторые усилия по поддержанию в ней порядка все же наблюдались. Она изобиловала грязными стаканами, но все они сгрудились в районе мойки. На полу рядом с мусорным ведром валялись несколько пустых бутылок из-под вина и коробка из-под пиццы. Если открыть холодильник, это ни к чему хорошему не приведет. Стиви была из строгой семьи, в которой даже малейшее пятнышко или грязь на кухне считались неприемлемыми. Она просто знала, что в холодильнике будет стоять вонь чего-нибудь плохо закрытого или просроченного.
Но на полу в коробке стояло несколько банок теплой кока-колы. Стиви взяла одну из них, открыла, но, перед тем как пить, протерла ее рукавом. Потом оглядела стопку книг на столе, увидела на корешке название «Йоркширский потрошитель», раскрыла ее и тут же услышала звук открывшейся двери.
– Эй! – донесся чей-то голос.
Она перегнулась через стол, чтобы посмотреть, и увидела Хантера, который переступил порог, прислонил к стене свой локтевой костыль и бросил на пол рюкзак, чтобы снять пуховик. Оттого, что она пришла к нему в дом и теперь пила его теплую колу, даже с разрешения его тетки, Стиви охватило странное ощущение.
– Лаймов я не нашел, – сказал он, – зато купил на обед мяса…
Он вошел на кухню и удивленно уставился на нее.
– Ой! – сказал он. – Прости. Привет.
– Хантер! – крикнула ему Фентон.
– Чего?
– Налей Стиви кока-колы.
Хантер, несколько озадаченный, глупо улыбнулся и кивнул на банку колы, которую девушка держала в руке.
– Извини, – сказал он, – здесь что-то вроде беспорядка. Вы… работаете?
– Твоя тетя читает отчет о моей работе.
– Вот оно что. Круто.
Хантер посмотрел по сторонам, будто извиняясь за вторжение в собственный дом. В нем присутствовало что-то от солнца. Светлые волосы. Слишком короткая стрижка, наверное, дешевая и быстрая, может быть, даже сделанная в домашних условиях. Редкие веснушки делали его моложе, чем он был на самом деле.
– Ну и как там, в Эллингэмской академии? – спросил он, садясь.
– Жизнь бьет ключом, – ответила она, – там действительно здорово. Супер.
– Как ты туда попала?
– Просто написала, до какой степени это дело стало для меня навязчивой идеей, – сказала она. – Не думала, что меня возьмут. Но, видать, кому-то приглянулась.
– Мне кажется, в тебе что-то есть, – произнес Хантер. – По правде говоря, я тоже им писал. Но письма из Хогвардса так и не получил.
До Стиви впервые дошло, что для тех, кто стремился попасть в школу и погрузиться в ее магию, такие, как она, входили в круг избранных. Ей могли завидовать. Девушку охватило странное ощущение, стало немного неловко, она хотела сказать что-нибудь, чтобы Хантер почувствовал себя лучше, но понимала, что в подобной ситуации любые слова прозвучат высокомерно и снисходительно.
– Ничего страшного, – произнес Хантер, – я не стал упорствовать и предпринимать что-то еще. Просто знал об академии благодаря тетке и сделал попытку.
Он неловко улыбнулся и оглядел кухню, будто смутившись от того, что сам же и сказал.
– Я до сих пор считаю, что меня взяли по ошибке, – произнесла Стиви.
– Наверное, так все говорят.
– Нет, не все, – ответила она, – но я говорю. Все должно быть по-честному. Моя подруга Джанелль – гений, мой друг Нейт – писатель. Там каждый что-то да представляет собой.
– В том числе и ты, – добавил он.
– Мне нравятся преступления, – сказала она.
– А кому они не нравятся? – с улыбкой возразил Хантер.
– Очень и очень многим.
– Только дуракам, – сказал он.
Стиви улыбнулась.
– Хорошая работа, – в дверном проеме выросла Фентон, – ты сделала все намного быстрее, чем я ожидала. Моим сверхленивым аспирантам на это потребовался бы целый семестр. Пойдем.
Хантер самую малость скривился, Стиви встала и прошла за Фентон в ее кабинет. Переступив порог, доктор заперла двустворчатую дверь, села и оглядела Стиви с головы до ног.
– Ты девочка серьезная, – сказала она, – мне это нравится. Я думала, мы лишь напрасно потеряем время, но теперь вижу, что все в порядке. Возможно, что нам на пару действительно удастся проделать настоящую работу.
«На что же я только что потратила целую неделю, как не на настоящую работу?» – подумала Стиви.
– Правило первое, – сказала Фентон, показав на стену с коробками документов, – ничего не выкладывать в Интернет. Стоит выложить что-то в Сеть, как оно тут же теряет свою ценность и больше тебе не принадлежит.
Доктор вытащила из-за уха сигарету, взяла со стола зажигалку и прикурила.
– Полагаю, ты читала протокол заседания суда над Ворачеком?
– Естественно, – ответила Стиви.
Это было первое, что делал каждый, проявивший интерес к делу Эллингэма. Фентон взяла сшитый экземпляр протокола, по виду напоминавший сотню листочков для заметок, к многим из которых были приклеены цветные закладки. Потом лизнула палец и открыла его на странице, помеченной голубым.
– Вот, – сказала она, – прочти то, что подчеркнуто.
Это были свидетельские показания Мэрион Нельсон, старшей воспитательницы «Минервы». Многие строки Фентон подчеркнула.
ОБВИНИТЕЛЬ: Мисс Нельсон, вы можете нам сказать, когда впервые поняли, что Долорес Эпштейн пропала?
МЭРИОН НЕЛЬСОН: Вечером, сразу после девяти.
ОБВИНИТЕЛЬ: В девять вечера? По-вашему, в это время юной девочке поздно где-то гулять?
М. Н.: По правде говоря, нет, только не в Эллингэмской академии. Одна из заповедей школы гласит, что дети вольны заниматься и учиться в любое время. Вообще у нас очень безопасно, так, по крайней мере, казалось. Поэтому им разрешается читать, играть, ставить эксперименты, изучать то, что нравится. Дотти читала запоем и вечно где-нибудь пряталась с книжкой в руках. Но на ужин, как правило, приходила.
ОБВИНИТЕЛЬ: Однако в тот раз не пришла?
М. Н.: Нет.
ОБВИНИТЕЛЬ: Когда вы впервые узнали, что она пропала?
М. Н.: Когда на рассвете люди мистера Эллингэма пришли, постучали в дверь, сказали нам собрать детей и приготовиться к отъезду.
– А теперь, – сказала Фентон, взяв у нее протокол обратно, пролистала несколько страниц вперед и нашла запись от 22 июля 1938 года – свидетельские показания Марго Филдс, местной телефонистки, обрабатывавшей звонки с требованием выкупа. Здесь Фентон подчеркнула еще больше строк.
ОБВИНИТЕЛЬ: Мисс Филдс, 13 апреля 1936 года вы работали на телефонном узле Берлингтона. Правильно?
МАРГО ФИЛДС: Да. Совершенно верно. Работала. Да.
ОБВИНИТЕЛЬ: Мисс Филдс, вы давно работаете телефонисткой?
М. Ф.: В июне этого года исполнилось шесть лет. Я начала работать сразу после школы. Не знала, чем хочу заниматься, но там оказалась вакансия, я предложила свою кандидатуру, получила эту должность и работаю до сих пор.
ОБВИНИТЕЛЬ: Что вы можете рассказать нам о телефонных линиях в Эллингэмскую академию?
М. Ф.: Их довольно много. Семь идут в Гранд-Хаус, целый ряд зданий имеет собственные телефоны. В целом во владениях Эллингтона насчитывается шестнадцать линий.
ОБВИНИТЕЛЬ: В Гранд-Хаус идет семь линий?
М. Ф.: Да. Я даже не предполагала, что в одном доме может быть семь линий, до тех пор пока сюда не приехал мистер Эллингэм! Вы только представьте себе – семь телефонов в одном доме!
ОБВИНИТЕЛЬ: Вы можете сообщить нам, куда именно ведут эти линии?
М. Ф.: Одна – к мистеру Монтгомери. Это управляющий. Одна – на кухню. Одна – к мистеру Макензи, секретарю мистера Эллингэма, одна – к миссис Эллингэм, потом там есть гостевой телефон, телефон экономки, ну и, конечно же, телефон мистера Эллингэма. По большей части входящие и исходящие звонки совершаются с использованием телефонов мистера Монтгомери, мистера Эллингэма и миссис Эллингэм. Исключение составляют вечеринки, когда целый день заняты все линии. Причем мистеру Эллингэму звонят откуда угодно.
ОБВИНИТЕЛЬ: Мисс Филдс, давайте вернемся к 13 апреля. Когда вы в тот день приступили к работе?
М. Ф.: Моя смена начиналась в пять часов вечера. Перед тем как идти на работу, я пообедала у Генри. Потом в пять часов села за пульт, сменив Элен. Элен Вулман.
ОБВИНИТЕЛЬ: Ваша честь, я перехожу к улике 56А. Мисс Филдс, это тот журнал, в который вы записываете звонки?
М. Ф.: Совершенно верно.
ОБВИНИТЕЛЬ: Вы можете рассказать нам о телефонном звонке, который вы соединили в тот вечер в четверть восьмого?
М. Ф.: Да, могу. Этот звонок поступил из телефонной будки на перекрестке улиц Колледж и Черч. Попросили соединить с господином Монтгомери. Вообще-то с таксофонов в дом Эллингэмов идет не очень много звонков, но этот располагается рядом с рынком, и я подумала, что он связан с каким-нибудь заказом или вроде того. К тому же меня охватило любопытство, понимаете?
ОБВИНИТЕЛЬ: Вы не могли бы нам описать голос на линии?
М. Ф.: Резкий. Очень резкий. И странная манера говорить. Он звучал так, будто говорили в рупор или как-то еще. Хотя тот телефонный аппарат обеспечивает забавную связь.
ОБВИНИТЕЛЬ: А еще какие-нибудь особенности в этом голосе были? Может, он как-то странно звучал?
М. Ф.: Да, говорили с акцентом.
ОБВИНИТЕЛЬ: С каким именно?
М. Ф.: Не с американским. Думаю, с европейским. У меня есть соседка, миссис Чарнецки, мы живем на одной улице, так вот она из Польши, из Варшавы, и говорит немного похоже, хотя и не совсем. Я оставалась на линии, пока господин Монтгомери не ответил. Хотела задержаться подольше, но нам этого нельзя. Ох, а как хотела! Вы не представляете. Даже не знаю, что бы сделала.
ОБВИНИТЕЛЬ: Как долго продлился звонок?
М. Ф.: Минут пять-шесть.
ОБВИНИТЕЛЬ: И что было потом?
М. Ф.: Следующий звонок был исходящий. Без четверти восемь. Мистер Макензи позвонил и попросил соединить его с… должно быть, с Джорджем Маршем. Это тоже было совершенно обычное дело. Потом мистер Макензи опять позвонил мне и попросил особо отмечать абонентов всех входящих и исходящих звонков в тот вечер. Говорил немного странно, но объяснил, что это нужно мистеру Эллингэму по бизнесу. А потом спросил, откуда поступил тот звонок, и я ему ответила. Обычно в семь часов у меня перерыв на ужин, но в тот вечер я съела сэндвич прямо на рабочем месте, ведь мистер Макензи попросил меня обращать особое внимание, а к линиям господина Эллингэма мы всегда относимся с особым вниманием. Он так много сделал для этих детей. Помню, у меня был сэндвич с сыром и томатной пастой, я едва откусила от него кусочек, и тут поступил звонок.
ОБВИНИТЕЛЬ: Что вы можете сообщить нам по поводу других звонков?
М. Ф.: В журнале я отметила, что в 8 часов 3 минуты из Нью-Йорка поступил звонок на личный телефон миссис Эллингэм. На него никто не ответил. Тогда я не знала, почему, хотя теперь, конечно же, знаю. Звонок был с Манхэттенского узла – я эту линию часто видела. Думаю, это была какая-нибудь ее подруга.
ОБВИНИТЕЛЬ: Впоследствии выяснилось, что миссис Эллингэм действительно звонила ее подруга, миссис Роуз Пибоди.
М. Ф.: Верно, в этом звонке действительно не было ничего нового. Потом поступил еще один звонок, тоже из телефонной будки, что уже показалось мне странным. В 8 часов 47 минут. Из телефона, расположенного у автозаправки на выезде на Вторую дорогу. Вы знаете его? Звонили на линию мистера Макензи. Я опять услышала тот же самый голос, что и во время первого звонка, на сей счет у меня нет ни малейших сомнений. Очень резкий. Я оставалась на линии достаточно долго для того, чтобы услышать, как мистер Макензи снял трубку. В 9 часов 50 минут снова позвонили на линию миссис Эллингэм, с того же нью-йоркского номера, миссис Пибоди. И опять без ответа. В полночь мое дежурство закончилось, и я позвонила мистеру Макензи, чтобы обо всем рассказать и прочесть записанные мной сведения.
ОБВИНИТЕЛЬ: Других звонков не было?
М. Ф.: Нет.
ОБВИНИТЕЛЬ: Ни входящих, ни исходящих, ни даже внутренних, между абонентами Эллингэма?
М. Ф.: Днем линии Эллингэма порой работают с повышенной нагрузкой, но по вечерам, как правило, ситуация спокойнее. К тому же я думаю, что в тот вечер мистер Эллингэм был в городе, так что его телефоны больше молчали. Ничего странного в этом нет.
ОБВИНИТЕЛЬ: А тот голос, что тогда говорил… Вы смогли бы узнать его, если бы услышали опять?
М. Ф.: Я… смогла бы я или нет? Наверное. Он был странный. С ним явно что-то было не так.
ОБВИНИТЕЛЬ: Что-то не так?
М. Ф.: Я не могу это объяснить.
ОБВИНИТЕЛЬ: Но как по-вашему, вы могли бы его узнать?
М. Ф.: Думаю, да.
ОБВИНИТЕЛЬ: Ваша честь, я хотел бы попросить подсудимого, мистера Антона Ворачека, прочесть что-нибудь вслух.
ЗАЩИТНИК: Возражаю, ваша честь.
СУДЬЯ ЛАДСКИ: Я удовлетворяю ходатайство обвинения.
ОБВИНИТЕЛЬ: Мистер Ворачек, вот листок бумаги, я кое-что на нем написал. Мне лишь хотелось бы, чтобы вы прочли этот текст своим обычным голосом.
АНТОН ВОРАЧЕК: Я вам не артист. И в ваши игры играть не буду.
СУДЬЯ ЛАДСКИ: Вы нарушаете порядок, мистер…
АНТОН ВОРАЧЕК: Это не суд, а фарс! Вы все – марионетки капиталистического государства!
СУДЬЯ ЛАДСКИ: Мистер Ворачек! Еще слово – и я прикажу вывести вас из зала заседаний.
ОБВИНИТЕЛЬ: Ваша честь, для моих целей этого достаточно. Мисс Филдс, вы только что слышали голос мистера Ворачека. Это он?
М. Ф.: Э-э-э… знаете, голоса – вещь странная. На линиях вы слышите их великое множество, обращаете внимание на мелкие отличия и думаете, что сможете их различить, но потом они опять сливаются в одно целое. Просто… у меня возникло чувство, что этот человек… не хотел, чтобы его кто-то узнал, что ли… Какая ужасная была ночь! Тогда, конечно же, я ничего еще не знала, мне все стало известно лишь потом. Но… да. Думаю… думаю, да.
ОБВИНИТЕЛЬ: Больше у меня вопросов нет, ваша честь.
Стиви была не настолько глупа, чтобы спросить: «Что все это значит?» – и лишь посмотрела на Фентон, чтобы та подсказала, к чему клонит.
– Телефонистка сообщила, что с 9 часов 30 минут до полуночи звонков больше не было, – сказала доктор, – а из показаний мисс Нельсон следует, что о похищении она узнала утром. В итоге я провела небольшую проверку.
На углу стола лежала кипа желтых линованных блокнотов. Она покопалась в ней и выловила нужный.
– Я уже говорила, что располагаю некоей новой информацией, – сказала Фентон. – Поговорив с очень многими людьми, я получила крайне интересные и важные сведения. Одной из тех, кого я нашла, была Герти ван Куворден. Герти ван Куворден – это…
– Студентка, жившая в коттедже «Минерва», – подсказала Стиви.
– Правильно. Очень богатая и любившая потрепаться о том вечере с каждым, кто выражал готовность ее выслушать. Я побеседовала с ней, записала наш разговор и потом сделала стенограмму. Вот что она мне рассказала: «Ночь была такая ужасная и туманная. Все собрались в общей гостиной. В коттедже «Минерва» мы прекрасно дружили и очень заботились друг о друге. Когда Дотти не вернулась домой, за нее все очень волновались. Она была одной из моих лучших подруг. С ней наверняка что-то случилось, и я без конца говорила мисс Нельсон, нашей старшей воспитательнице, отправить кого-нибудь на ее поиски. Уже собралась было пойти сама, но потом наверху зазвонил телефон, и мисс Нельсон поднялась, чтобы ответить. Это произошло незадолго до десяти, потому что в десять начиналась программа, которую мы все очень любили слушать. Но мисс Нельсон велела нам идти спать, а потом повела себя очень странно».
Фентон оторвалась от блокнота и подняла глаза.
– Ни о каком звонке в районе десяти часов не упоминается, – продолжала Фентон. – Тогда я еще раз прочла то, что в действительности сообщила Марго Филдс. Обвинитель спрашивает ее: «Ни входящих, ни исходящих, ни даже внутренних, между абонентами Эллингэма?». И ведь Марго не отвечает «Совершенно верно». Вместо этого она говорит нечто совсем другое: «Днем линии Эллингэма порой работают с повышенной нагрузкой, но по вечерам, как правило, ситуация спокойнее. К тому же я думаю, что в тот вечер мистер Эллингэм был в городе, так что его телефоны больше молчали. Ничего странного в этом нет». На самом деле это не ответ. И что мы имеем в итоге?
– Противоречие, – ответила Стиви, – Герти ван Куворден говорит, что звонок был, а в журнале о нем ничего не сказано.
– К тому же у нас есть телефонистка, уклонившаяся от ответа на данный вопрос. Обойти его стороной – значит не солгать. И кто же, по-твоему, говорит правду? Герти ван Куворден, рассказавшая о телефонном звонке, или скользкая телефонистка?
Стиви откинулась на спинку и прокрутила полученные сведения в голове.
– А почему раньше никто не обратил внимания на рассказ Герти о телефонном звонке? – спросила она.
Фентон улыбнулась и постучала пальцем сбоку по носу, давая понять, что делится со Стиви своей тайной.
– Хороший вопрос. Потому что ее никто об этом не спрашивал. Полиция, похоже, здорово постаралась, чтобы не задавать обитателям «Минервы» вопросов о телефонных звонках. А Герти ван Куворден отнюдь не поразила меня качествами величайшего мыслителя нации. Думаю, она даже не заметила, что в записях недостает этого звонка. Зато заметила я.
– И что из этого следует? Кто-то позвонил в «Минерву»? Ну так в этом был смысл – вероятно, начались поиски Дотти.
– И опять ты права, – произнесла Фентон. – Итак, почему же не существует никаких упоминаний об этом звонке? Ответ надо искать в архитектурном плане Эллингэмской академии.
Она подошла к стене, увешанной черно-белыми фотографиями Гранд-Хауса и его окрестностей.
– Тебе известно, что там есть тоннели, так? В одном из самых знаменитых ты побывала сама. Однако есть и другие. Многие из них из соображений безопасности частично замуровали или засыпали землей, но главная особенность этих тоннелей заключалась в том, что их держали в секрете: для использования в личных целях. По словам Герти, в «Минерве» тоже был тоннель.
– В «Минерве»? – переспросила Стиви. – Я сама там живу.
– И ни разу ничего не слышала о тоннеле?
– Ни слова.
– Герти в его существовании не сомневалась. По ее словам, его обнаружила другая студентка: она видела, как та исчезала в нем, а потом из него же появлялась обратно.
– И куда он ведет?
– Если моя догадка верна, то в какое-нибудь уединенное местечко на противоположном краю территории школы. Примерно вот сюда.
С этими словами она встала и показала на участок поблизости от кафетерия и спорткомплекса.
– Если мы обнаружим этот тоннель, куда он нас приведет?
– У меня на сей счет есть небольшая теория, – сказала Фентон, – и если я докажу, что он существует в действительности, шансы на то, что она окажется верной, увеличатся.
– Что за теория? – спросила Стиви.
– Не скажу. Но если я не ошибаюсь и эта книга выйдет в том виде, в каком я задумала, тебе в ней тоже найдется место. Это твое задание: разузнать о тоннеле, провести разведку и раздобыть сведения.
Стиви решила не упоминать, что руководство относится с неодобрением ко всему, что связано с тоннелями. Об этом лучше не говорить. Только что ей официально поручили миссию.
Когда они вышли из кабинета, Хантер сидел в гостиной и гладил большую рыжую кошку, устроившуюся у него на коленях.
– Вы закончили? – спросил он. – Тебя отвезти или…
– Оставь ее в покое, – вскинулась Фентон, – у них есть автобус.
Фентон чихнула и выдернула из кипы изданий, по виду не новых, экземпляр своей книги.
– На, – сказала она, – это тебе.
У Стиви такая уже была, поля у этой пожелтели, но она все равно ее взяла. Фентон ушла на кухню – разговор на этом закончился.
– Я лишь спросил, не надо ли тебя отвезти, – произнес Хантер, – извини. Она… резкая.
– Да ничего, все нормально, – ответила Стиви, – тем более что посторонним на территорию школы все равно заезжать нельзя.
– И то правда.
Его щеки слегка залились румянцем.
– Извини. Да, глупо получилось.
– Не стоит извинений, – ответила она.
– Слушай, – сказал он, – ты не посчитаешь странным, если я дам тебе номер своего телефона? Раз уж ты работаешь с моей теткой…
Он бросил взгляд на кухню, где Фентон что-то громко мурлыкала себе под нос.
– …Он может тебе понадобиться. А может, и нет.
– Ну конечно, – согласилась Стиви и протянула ему свой телефон.
Она точно не знала, чем объяснялся тот факт, что он дал ей свой номер: то ли улыбкой, которую он до этого ей адресовал, то ли непредсказуемой натурой Фентон, предполагавшей, что с договоренностью между ними с самого начала что-то было не в порядке. Но это в любом случае был номер телефона, еще один человек, которому можно позвонить.
И от этого Стиви охватило не самое худшее чувство.