Куда, куда вы своротили?

На Егерхаус.

А мы решили

Идти на мельницу.

А мой совет таков:

Идти нам вместе в Вассерхоф.

Дорога чересчур худа.

Вторая группа

А ты?

На все готов.

Тогда

Пойдемте в Бургдорф. Там найти не диво

Прекрасных девушек, отличнейшее пиво,

И драку — первый сорт.

Пострел!

Аль кулаков отведать захотел

И в третий раз? Нет, никогда

Я с вами не пойду туда!

Нет, нет! Я в город ворочусь.

Но он под тополем, наверно, ожидает.

Да я на это не польщусь:

Ведь он с тобою все гуляет,

Танцуете вы с ним вдвоем,

Так я, скажи мне, тут при чем?

Фу, черт! Как девки удирают живо,

Да и какие, брат! Мы их нагоним вмиг.

Табак кусающий, забористое пиво —

И девица такая — просто шик!

Какие мальчики, вниманье обрати!

Но, право, вовсе не стыдятся:

Могли б отличную компанию найти,

А вздумали за этими гоняться.

Не торопись, там позади вдвоем

Идут одетые премило, и случайно

С одной из них бок о бок мы живем,

И нравится она мне чрезвычайно.

Они тихохонько идут

И нас с собой наверняка возьмут.

Нет, братец мой, чего стыдится?

Живей — и дичь не упускать!

Та ручка, что должна в субботу потрудиться

И пыль метелкою сметать,

Умеет в праздник лучше приласкать.

Мне новый бургомистр не нравится, ей-ей!

Он все становится смелее да смелей.

А что он делает для города? К тому же

День ото дня он делается хуже.

Покорен будь и подати вноси такие,

Каких не знали мы во времена былые!

Барыни-красавицы, так не проходите!

К вам я обращаюсь с просьбой, господа!

Добрые, нарядные, на меня взгляните!

Сжальтесь! Сами видите, какова нужда.

Не заставьте даром вы старика молиться:

Только тот и весел, кто другим дает;

День, в который людям надо веселиться,

Пусть и мне даст радость, жатву принесет!

В дни праздников всему предпочитаю

Я разговор о битвах, о войне,

О том, как в Турции, в далекой стороне,

Народы ссорятся, друг друга убивая.

А тут стоишь ты с кружкой пред окном,

Любуясь на реку с бегущими судами,

Веселым под вечер приходишь ты в свой дом

И мирными доволен временами.

И я, сосед, сам думаю о том:

Пускай они хоть лбом колотят стены,

Пусть все у них очутится вверх дном,

Лишь дома бы у нас все шло без перемены!

Вишь, как разряжены! Да только не смотрите

С такою гордостью! И так вы хороши!

Чего вам хочется, красотки, говорите:

Могу исполнить вам желание души.

Агата, отойди от этой ведьмы прочь!

При людях к ней ходить я б не желала,

Хотя она в Андреевскую ночь

Мне суженого ясно показала.

И мне солдата показала

С толпой удалых в хрустале,

И я с тех пор его искала,

Но не нашла еще нигде.

Крепкие бурги,

Башни с зубцами,

Дев, что смеются

Гордо над нами,

Мы заберем!

Смелое дело,

Кто говорит!

Но и какую

Прибыль сулит!

Мы в свои трубы

Громко трубим;

Радость и гибель

Ведомы им!

Что за тревога!

Что за житье!

Бурги и девы —

Все наше, все!

Смелое дело,

Кто говорит!

Но и какую

Прибыль сулит!

Смотришь, а войско

Дальше спешит.

С ручьев и потоков ниспали оковы,

Их снова весны чудный взор оживил,

Долина покрылася зеленью новой…

Зима же, старуха, лишенная сил,

Вернулася в горы, в их сумрак суровый,

И град на долину порой посылает,

И град полосами ложится на ней,

Но белого Солнце не любит… и тает

Град скоро от солнечных теплых лучей.

Повсюду — движенье и новая сила,

Все в краски одеться спешит поскорей,

Но нет еще красок, цветов… и светило

Собрало толпами нарядных людей.

Взгляни-ка отсюда на город, в долину:

Смотри, как из темных глубоких ворот

В нарядных костюмах стремится народ.

Как рад он! А радости знаешь причину?

Все празднуют день Воскресенья Господня;

Они ведь и сами воскресли сегодня.

Из душных покоев, из низких домов,

Из улиц, кишащих народом, неровных,

Из горниц рабочих, от ткацких станков,

От сумрачных сводов церковных

Сегодня на волю выходят они,

Сегодня их праздник! С какой быстротою

Толпа разбрелась по долине. Взгляни,

Как весело движутся эти ладьи,

А вон, переполнен веселой толпою,

Последний отчалил челнок. Вдалеке

На горных тропинках, чуть видных отсюда,

Пестреют их платья. Сюда по реке

Доносится шум деревенского люда.

Здесь старый и малый довольны одним:

Здесь я — человек, здесь могу я быть им!

Мне лестно — я должен вам, доктор, признаться

И выгодно с вами гулять, но никак

Не стал бы я только один здесь толкаться:

Всего, что так пошло, так грубо, я — враг.

Смычка завыванье, крик, кегли — для уха

Несносны, противны. Они по лугам

Беснуются, как от нечистого духа,

И песней, весельем зовут этот гам.

Разрядился пастушок

В куртку, ленты и венок,

К плясу разрядился;

А под липою толпа

Пляшет, скачет без ума…

Ай люли, ай люли,

Ай люлюшеньки-люли!

Знай, смычок залился.

В середину он юркнул

И локтем своим толкнул

Девицу, и живо

Обернулася она:

«Глупо — я сказать должна…

Ай люли, ай люли,

Ай люлюшеньки-люли!

Глупо, неучтиво!»

Быстро все идет у нас,

Справа, слева, всюду — пляс,

Всюду платье вьется;

Раскраснелись, жарко всем;

Пастушок наш между тем…

Ай люли, ай люли,

Ай люлюшеньки-люли!

К бедрам так и жмется.

«Ах, оставь! Невест у нас

Надували много раз;

Были ведь ошибки»!

Он ей шепчет на ушко,

И несутся далеко —

Ай люли, ай люли,

Ай люлюшеньки-люли! —

Крик и звуки скрипки.

Как хорошо вы, доктор, поступили,

Тем, что, не брезгуя толпой,

Гулянье наше посетили,

Хоть вы — ученый, и какой!

Примите же вот эту кружку,

Напиток свежий налит в ней.

И я хочу, чтоб он не только

Вам жажду утолил. Но сколько

Найдется капель в кружке сей, —

Чтоб жить еще вам столько дней.

Я с благодарностью напиток принимаю

И вам благополучия желаю.

А право, хорошо, что вы

К нам в день веселья появились!

В былые дни, во дни невзгод

Вы к нам с любовью относились.

Еще ведь живы о сю пору,

Кого покойный ваш отец

Спас от губительного мору;

Он мору положил конец.

Вы были молоды в ту пору,

С отцом входили в каждый дом;

Зараза била без разбору,

Но не коснулась вас с отцом,

Вы к сильным средствам прибегали,

Вы нас от бедствия спасали,

А вам Спаситель был щитом!

Да здравствует наш верный исцелитель,

Чтоб мог еще нам долго помогать!

Не предо мной склоняйтесь вы. Спаситель

И учит помогать, и может помощь дать.

Великий человек! Какое упоенье

Ты чувствуешь в груди своей,

Такой почет, такое уваженье

Встречая от толпы людей.

Как счастлив тот, кто дарованьем

Сумел воспользоваться так!

Все смотрят на тебя с особенным вниманьем,

Тебя увидеть хочет всяк,

И стар, и млад. Смычок смолкает,

Танцор свой танец прерывает.

Когда проходишь мимо ты,

Они становятся в ряды,

И шапки вверх взлетают сами;

Недостает, чтоб пред тобой

Склонялись целою толпой,

Как то бывает пред Дарами.

Ты видишь камень? Мы пойдем к нему,

Здесь отдохнем. Как часто приходилось

На этом месте быть мне одному.

Здесь думал я. И много дум роилось

Тогда во мне. Им не было конца.

Я изнурял себя молитвой и постами

И ждал я от Небесного Отца,

Что, тронутый горячими слезами

И стонами моими, и мольбой,

Положит он конец заразе той.

Я веровал, не ведая сомненья,

И был надеждами богато одарен.

Теперь же мне все эти одобренья,

Что слышу я со всех сторон,

Звучат насмешкою. Когда бы в состояньи

Ты был в душе моей читать, тогда б узнал,

Что наши прежние деянья

Нам права не дают на этот шум похвал!

Отец мой был, хотя и благородный,

Но темный человек. В душевной простоте

Он помышлял, причудливой мечте

Вверяясь без остатка, о природной

Священной тайне. Окружив себя

Толпой услужливых адептов,

Он в черной кухне заперся

И там по множеству рецептов

Он разнородные предметы совмещал.

Там красный лев и лилия вступали

В союз супружеский. Он их перегонял

В реторту из реторты. Покидали

Они свой свадебный чертог

И шли в другой; горел огонь, пылая,

И обжигал следы их ног.

Потом являлась королева молодая

В одежде пестрой, в пузырьках —

Она звалась лекарством, а больные,

На наших бывшие руках,

Все умирали; а живые

Не спрашивали вовсе никогда:

«Ну, кто поправился?» Тогда

Стряпнею адскою своей

Среди долин и гор мы, право,

Согнали больше со света людей,

Чем эпидемия. Моей рукой отрава

Давалась тысячам; те тысячи увяли,

А мне пришлось их пережить,

Чтоб услыхать, как будут возносить

Тех, кто преступно убивали.

И ты печалишься об этом? Почему?

Ведь всякий должен пользоваться знаньем,

Что было вручено ему,

И прилагать его научно и со тщаньем.

Ты юношей, к отцу питая уваженье,

С охотою воспринимал

Его отжившее ученье,

Но вот когда ты мужем стал,

Обогатил свои ты знанья,

А сын твой будет далее шагать.

Блажен, кто полон упованья

Из моря заблуждений убежать!

Всегда и всюду так бывает,

Что пользуется всякий тем,

Чего не знал он и не знает,

А знание не тронуто никем.

Но перестанем грустным рассужденьем

Туманить этот чудный миг.

Смотри, как солнечным вечерним освещеньем

Зарделись хижины среди дерев своих!

Отходит Солнце, гаснет день отживший,

Для новой жизни Солнце вдаль идет…

Нет крыльев у меня, а то бы, подхвативши,

Они меня несли за ним, вперед,

Я любовался бы на мирные картины,

На гребни гор в огне его лучей,

На темные и тихие долины

И на серебряный ручей,

Текущий в позолоченное взморье.

Богоподобного полета моего

Не устрашило бы и дикое нагорье,

Я смело бы летел через него.

А вот пред изумленными очами

Открылось море. Солнце, наконец,

Спускается, скрывая за волнами

Свой золотой, свой царственный венец.

Но стало новое влеченье шевелиться

В моей груди, и я стремлюсь вперед,

Чтоб светом Солнца вечным насладиться.

В той стороне, куда я свой полет

Направил, день сияет ясный,

А ночь темнеет за спиной,

Вверху — небесный свод прекрасный,

И волны моря — подо мной.

Чудесный сон! Но Солнце исчезает…

Зачем душа, что на крылах своих

В воздушное пространство улетает,

Не может дать и телу их?

А все ж присуще это нам влеченье —

Душою воспарять туда, в небесный свод,

Когда заслышим жаворонка пенье,

Или когда над крутизной высот,

Заросших соснами, парит орел, широко

Раскинув крылья, или журавлей

Станица устремляется далеко,

На родину, за несколько морей.

Я сам порой причудливым бываю,

Стремленья же такого нет во мне;

Природою легко насытиться вполне,

А к птицам зависти я вовсе не питаю.

Совсем другое наслажденье —

Сидеть за книгами и углубляться в чтенье!

И ночи зимние чудесными найдешь,

И весь наполнишься блаженной теплотою,

А вдруг такой пергамент развернешь,

Что небеса увидишь пред собою.

Одно влеченье ведомо тебе:

Живи лишь им, других не познавая!

Но две души я чувствую в себе,

От их вражды, от их борьбы страдая.

Одна из них привязана вполне

К земле и к наслажденью телом;

Другая же с ней борется во мне

И, недовольная одним земным уделом,

Стремится к дальней стороне.

О, если в воздухе меж небом и землею

Витают вправду духи, пусть они

Покинут облака чудесные свои

И унесут меня с собою

В иную жизнь, на новые пути!

Когда б я мог волшебный плащ найти,

Чтобы на нем в минуту пожеланья

Я мог лететь в иной, далекий край,

Я дал бы за него любые одеянья:

Пред ним теряют силу обаянья

И пурпур царственный, и пышный горностай!

Не призывай ты духов сонм незримый.

Они клубятся всюду в облаках

И смертным всем бедой неотразимой

Грозят всегда, грозят во всех местах.

От севера нас зубы их пугают,

С востока ли несутся их рои,

Все, на пути встречая, иссушают

И в легкие впиваются твои.

Пустыни ли полудня их послали,

На головы людей они приносят зной;

От запада ль они, приятные вначале,

И нивы, и поля потом зальют водой.

Они послушны, но владеют нами,

Отрада их — обманывать людей;

Они нам кажутся небесными послами,

Лепечут ангельски и в самой лжи своей…

Но нам пора домой. Уже совсем стемнело.

Какая сырость и туман кругом!

А вечером — всего дороже дом,

И дома быть — любезнейшее дело!

Но что так смотришь ты? Чем взор твой удивлен?

Что в сумерках подметил он?

Видишь ли там, где был у нас посев,

Собаку черную?

Давным-давно. Так что же?

Всмотрись в животное, скажи мне, рассмотрев:

На что оно, по-твоему, похоже?

На пуделя, который по следам

Хозяина потерянного ищет.

Заметил ты, что он все ближе к нам?

Что он спиральными кругами рыщет?

Мне кажется, что по следам его

На всем пути огонь мелькает.

Я вижу пуделя и больше ничего;

На этот раз вам зренье изменяет.

Мне кажется, магические нити

Он в узел будущий плетет у наших ног.

Хозяина он отыскать не мог,

На двух чужих наткнулся — посудите,

Испуган он, да и в смущеньи.

Круг все тесней, а он все ближе к нам.

Не ясно ли, что тут о привиденьи

Не может быть и речи.? Видишь сам —

На брюхо лег, хвостом виляет,

Ворчит…

Сюда, к моим ногам!

Глупейший пудель! Видишь, поджидает,

Стоит, когда ты сам стоишь,

Когда же с ним заговоришь,

Начнет кидаться; что-нибудь

Ты потеряешь — принесет.

Ты в воду вздумаешь швырнуть,

Положим, палку — прыгнет он

За нею вмиг.

Ты прав вполне,

Здесь нет и речи об уме,

А все одна лишь дрессировка.

Собаку, если только ловко

Ее учили, сам мудрец

Своим вниманьем удостоит,

А этот пудель — молодец

И твоего вниманья стоит.