Я все-таки наш план обдуманным считаю:

В долине узкой войско все стянуть.

И я надежду твердую питаю,

Что может план наш счастием блеснуть.

Что выйдет здесь, увидим мы затем,

Но все ж я недоволен очень тем,

Что отступили мы и будто бы бежали.

От фланга правого жди, государь, добра ты,

Наш выбор местности вполне бы всяк желал:

И не круты холмы, не очень и покаты,

Нам выгодны они, а недругам — провал;

Здесь, где, как волны, высятся холмы,

Наполовину даже скрыты мы,

И конница не бросится сюда.

Мне остается все расхваливать тогда:

Руке и груди здесь достаточная воля.

А посмотри-ка там, посередине поля!

Фалангу видишь ты? Как рвется в бой она!

Сверкающими копьями полна,

Она туман тем блеском пробивает,

Туман тот утренний, что так благоухает.

Волнами темными задвигалось каре,

Здесь тысячи сердец желают одоленья,

А в массе каковы тогда желанья те?

Врагам здесь не избегнуть пораженья.

Я вижу в первый раз здесь зрелище такое;

Такая армия ведь стоит ровно вдвое.

О левом фланге мне сказать тут что такое

Крутой утес, на нем — герой все на герое.

Стремнина та, блестя вооруженьем,

Является ущелья загражденьем.

Предчувствую, что враг сюда направит силы,

Не ведая, что им готовы уж могилы.

Вот и фальшивые родные замелькали,

Уж как они меня еще не называли?

И дядюшкой, и братцем, и кузеном,

А между тем тащили лен за леном,

Все с каждым днем себя обогащая,

У скипетра всю силу отнимая,

У трона — должное почтенье.

Затем меж ними вышло разделенье,

Все государство начало страдать.

Собравшись снова, все задумали восстать

И на меня. Толпа в недоуменьи,

Не ведая о правильном решеньи,

И, наконец, всегда туда плывет,

Куда ее теченье унесет.

Вот спешно со скалы разведчик наш идет:

Даст Бог, он добрые нам вести принесет!

Хитрость, храбрость помогали

Нам по разным быть местам,

Но хорошего достали

Мы совсем немного вам.

Присягнуло, правда, много

Храбрых воинов всего,

Но ведь это для предлога,

Чтоб не делать ничего.

И везде внутри броженье,

И народа опасенье.

Ведь эгоизм всегда силен был в том,

Что говорило самосохраненье.

Долг, честь, приязнь тут вовсе ни при чем,

И благодарность — верно это мненье.

Иль не понятна вам здесь истина того,

Что у тебя хоть все сейчас отменно,

Но лишь пожар соседа твоего

Грозит тебе бедою несомненно?

Вот и второй, он медленно плетется

И так устал, что весь сейчас трясется.

Взор наш с радостью вперился

В суматоху по местам,

Но внезапно появился

Император ложный там.

И условными тропами

Все полезли за лжецом,

Как бараны лезут сами

За бараньим вожаком.

На пользу мне явился узурпатор!

Я лишь теперь познал, что сам я — император.

Я, как простой солдат, облекся в панцирь сей,

Послужит цели он возвышенной моей.

На наших праздниках, блиставших мишурой,

Недоставало мне опасности одной.

Вы, сколько вас ни есть, советовали мне

Хоть в кольца поиграть с другими наравне[193].

И сердце билось так, я весь дышал турниром;

И, если б вы меня не завлекали миром,

Я славой подвигов давно б везде гремел.

С тех пор, как я среди огня узрел

Одно свое лишь отраженье,

Самостоятельность в себе я ощутил,

Меня всего тот ужас охватил,

Что мне внушало страшное горенье,

Хоть то была не боле, как игра.

Но действие свое игра та возымела:

Осмыслилась туманная пора —

Преступно избегал великого я дела.

Явились мы сюда, не ждем неодобренья.

Хоть в осторожности здесь надобности нет,

Но осторожным быть — полезный мой совет.

У горцев всех в натуре размышленья,

Они все сведущи в различных письменах

Природы и на каменных скалах.

Давно покинув плоские равнины,

Взлюбили духи больше мест других

Ущелья гор и горные вершины;

Там и работают в тиши ущелий их,

Средь металлических богатых испарений,

Анализируя там суть соединений,

Соединяя вновь простейшие тел,а.

Стремятся лишь к тому, чтоб новость там была.

Перстами легкими бесплотных сил своих

Они там создают прозрачности такие,

И в тех прозрачностях, в самом безмолвьи их,

Все видят пред собой событья сверхземные.

Я выслушал тебя, тебе я верю смело,

Но нам-то здесь сейчас до них какое дело?

Есть некромант[194] из Нурции, собой

Сабинянин он родом, верный твой

Почтительный слуга. Ему раз угрожала

Ужасная беда. Под ним уже трещала

И груда хвороста, и злые языки

Огня уже взбирались на верхи,

Поленья на костре и сами были сухи,

Да и смешали их услужливые руки

И с серою, а также со смолой.

Ни человек, ни Бог, ни дьявол от смерти,

Ему грозившей, уж не мог его спасти.

Ты, государь, разбил огня злоумышленья.

То было в Риме. Этого спасенья

Не может он забыть, и с этого-то срока

Себя обязанным тебе он мнит глубоко.

И, непрерывною заботою томим,

Следит за каждым шагом он твоим.

Забыл он совершенно о себе:

И к звездам неба он вопросы обращает,

И бездны все глубокие пытает

С одной лишь думою — и только о тебе.

Сабинянин и нам дал порученье

Спешить к тебе и на твое спасенье.

Ведь силы горные безмерны, необъятны,

Природа там не связана ни в чем;

Тупым попам те мысли не понятны:

Они зовут все это колдовством.

В дни празднеств мы приветствуем гостей,

Сходящихся за тем, чтоб время веселей

Там провести, где ждут увеселенья;

Нам доставляет много наслажденья

Смотреть, как всяк протискаться спешит,

Как зала каждая уже кишмя кишит.

Но в высшей степени желанен гость нам тот,

Что с благородною энергией идет

На помощь к нам в час утра, в час сомнений

И неизвестности, и всяческих волнений,

Когда весы судьбы колеблются над ним.

Но познакомлю вас я с помыслом своим.

Вы отклоните руку от меча,

Уже готового сразиться сгоряча,

И чтите те высокие мгновенья,

Когда готовы тысячи людей

Иль за меня в разгаре пасть сраженья,

Иль против личности моей.

Но всякий за себя обязан постоять;

Кто хочет троном и короной обладать,

Тот должен быть достойным чести сей.

И этот призрак, что на нас восстал,

Что императором теперь себя назвал,

Земель всех наших полным властелином,

Главою армии и ленным господином

Вассалов наших — да погибнет он,

Моею собственной рукою поражен!

Великое свершить — понятен взгляд такой,

Но рисковать своею головой!

К чему мы шлем обычно украшаем?

Мы шлемом голову все ту же защищаем,

Что в нас вселяет мужество собой;

Что члены прочие без головы одной?

Она задремлет, все и ослабеют.

Она поранена — ту рану все имеют.

Она поправится — все члены молодеют.

Рука вновь право сильного возьмет

И череп защищать щитом своим начнет,

И меч сейчас же долг свой исполняет:

Он нападенье быстро отстраняет

И сам начнет удары наносить.

В союзе с ними крепкая нога,

И, лишь удастся им преодолеть врага,

Она опустится, затылок попирая

Поверженного в прах, победу завершая.

Мой гнев таков, я так бы поступил:

Я б голову врага в скамейку превратил

Для ног своих.

Малой честью и вниманьем

Удостоили нас там,

Отнеслися с посмеяньем

К благороднейшим словам.

«Император ваш — лишь слово,

Что к нам ветер доносил,

Коль его и вспомним снова,

Так припевом: «жил да был».

Теперь уже исполнилось, чего

Желали лучшие из круга твоего.

Вот неприятель начал приближаться,

И все твои так жаждут с ним сражаться.

Вели атаковать, минута бесподобна.

Мне здесь командовать, конечно, неудобно.

Князь, у тебя — обязанность твоя.

В подобном случае распоряжаюсь я:

Эй, правое крыло… вперед!

Их левый фланг сейчас наверх идет,

Но ранее, чем он последний шаг свершит,

Как наша молодежь его и победит.

Дозволь же этому отважному герою

Немедля стать в ряды, что устремились к бою,

Сплотиться с ними, слиться в унисон

И силу в ход пустить, какой владеет он.

Кто только заглянуть в лицо мое посмеет,

Тому я челюсти жестоко сворочу,

А кто покажет мне, что спину он имеет,

Тому я голову и шею отхвачу!

И пусть дерутся с той же силой рвенья

Мечами, палками и воины твои,

Полягут недруги, и все без исключенья

Утонут в собственной крови.

Центральная фаланга правой вслед!

Будь осторожным, силы не жалейте!

Там наш отряд, немного поправее,

Весь вражий план свел, видимо, на нет.

Пусть этот твоему последует приказу.

От мужества геройского ни разу

Не отделяй к добыче жажды ты:

Пусть в цель одну сольются все мечты —

Шатер обманщика с богатствами своими.

Недолго он кичиться будет ими!

Недолго быть ему осталось в первом ранге!

Я становлюсь здесь во главе фаланги.

Хоть не венчана я с ним,

Больше всех он мной любим.

Жатва осени созрела,

Ради нас она поспела!

Женщина обычно зла,

Коль хватать что начала,

И ее там не уймешь,

Где затеется грабеж.

На победу поспешим!

Все дозволено нам с ним!

На наше левое, что ждать и надлежало,

Их правое крыло стремительно напало.

Все силы наши будут напрягать,

Чтоб не могли враги проход сюда занять.

Взгляни, О, государь, на это появленье:

Невредно никогда для сильных подкрепленье.

Пусть левое крыло тревогой не томится:

Где я, добыча там отлично сохранится!

Я стар и опытен вполне в таких делах:

И молнии самой не расщепить того,

Что я забрал себе, что уж мое добро,

Что крепко я держу уже в своих руках.

Смотрите-ка теперь туда, как в отдаленьи,

Теснясь из каждого ущелья этих скал,

Спешит вперед в своем вооруженьи

Всяк, хоть проход еще теснее стал.

Они все в шлемах, в панцирях, с мечами,

Их руки заняты тяжелыми щитами;

Они в тылу у нас забор образовали

И ждут того, чтоб только приказали

Им сразу двинуться отважно на врагов.

Не спрашивайте вы про этих чудаков.

Конечно, времени затратил я немало,

И, кажется, нет больше арсенала

Во всех окрестностях, чтоб не очистил я:

Фаланга славная собралась у меня.

Там все они недвижимо стояли,

Кто пешим, кто верхом, так, как туда попали,

Притом у них у всех такие были мины,

Как будто все они и ныне властелины.

То были — рыцари когда-то, короли

Иль императоры. Их времена прошли,

Теперь они уже не что иное,

Как скорлупы; нутро у них пустое.

И привиденья все, что только там водились,

В доспехи всякие проворно нарядились

И воскресили вдруг нам средние века.

Какой бы черт там ни сидел пока,

Не все ль равно? Зато колоратурно!

Послушайте, как кипятятся бурно

Они заранее, как бьются меж собой,

Своею амунициею звон подняв какой!

А на штандартах их — все лоскутки знамен;

Они давно нетерпеливо ждали,

Чтоб ветерки их живо колебали.

Здесь старшее пред вами из племен,

Но крепкие еще иные длани;

Оно участье примет в нашей брани.

Уж темен горизонт, но кое-где искрится

Прекрасный свет: в нем лучшее таится.

А по оружью словно зарево разлилось;

Лес, скалы, небеса — все как-то словно слилось.

А правый фланг выдерживает бой;

Средь них я вижу Ганса Забияку,

Он выше всех, как великан какой,

И превосходно учиняет драку.

Сперва я видел там лишь поднятую руку,

Теперь их — дюжина. Да, этакую штуку

Признать естественной довольно мудрено.

Тебе неведомо явление одно.

Иль не слыхал о полосах тумана,

Что видимы в Сицилии порой?

Там явственно бывают в час дневной,

В слоях срединных воздуха вздымаясь,

В каких-то испареньях отражаясь,

Виденья странные: как будто города

Задвижутся туда, задвижутся сюда,

Появятся сады, вздымаясь, опускаясь,

Фигуры разные, в эфире выделяясь[195].

Но необычное тут все-таки творится!

Блистание какое-то искрится

На остриях у копий поднятых;

Вон пляшут огоньки живые у моих,

У всей фаланги; видишь, сколько их?

Здесь кроется как будто волшебство.

О, государь! Здесь вовсе нет его!

Тут видишь ты следы исчезнувших давно

Существ бесплотных — Диоскуров братий[196];

Когда-то имена их брали для заклятий

Все моряки. А здесь, средь нашей схватки,

Они сбирают сил своих остатки.

Кому обязаны мы тем, что здесь природа,

Желая нам, конечно, помогать,

Могла немалые количества собрать

Чудес невиданных, чудес такого рода?

Кому ж другому, если не тому[197],

Кто у себя в груди блюдет твою судьбу?

Его твои враги жестоко напугали,

Во глубине его всю душу взволновали.

Долг благодарности велит теперь ему

Спасти тебя, хоть сгинуть самому.

Они — я помню — с восхищеньем

Свершили пышный мне прием.

Я обладал тогда значеньем,

Желал и убедиться в нем.

Не стал я думать да гадать,

А бороде почтенной дать

Решил я свежий воздух снова,

Чем удовольствие сурово

Я духовенству отравил

И не снискал расположенья

За то, что это совершил.

Ужели доброго мгновенья

И до сих пор остался след,

Хотя прошло немало лет?

Вознаграждается с лихвой

Великодушный акт такой.

Ты в небо погляди вперед:

Оно знамение нам шлет.

Ты обрати свое вниманье:

Тому, что там, излишне толкованье.

Орла я вижу там, парит высоко он,

За ним с угрозою проносится грифон.

Ты, государь, лишь обрати вниманье:

Я вижу здесь благое указанье.

Ведь баснословное животное грифон,

Но как отважился, как позабылся он,

Что силами дерзнул помериться с орлом!

Теперь они друг друга облетают,

Широкие круги в пространстве совершают,

А вот и ринулись — в мгновение притом,

Чтоб растерзать друг другу грудь и шею.

Я кое-что сказать еще имею.

Заметь: общипанный, растерзанный грифон

Здесь потерпел позорно поражение,

С опущенным хвостом несется к лесу он

И за верхушками деревьев исчезает.

Конец удачный это предвещает!

Дивлюсь знаменью я и вместе — принимаю.

И натиску, и длительным ударам

Должны же уступить враги, в конце концов.

Уверенности нет, бросают же недаром

На левое крыло они своих бойцов,

Тем в правое крыло уже внося смятенье.

На нашей стороне — иное положенье:

Фаланги нашей сильная глава

Направо двинулась и врезалась она,

Как молния, в ту часть, что стала вдруг слабее;

Подобно бурею вздымаемой волне,

Схватились силы, равные вполне,

И борются неистовей, живее —

Великолепия такого не приснится!

Победой нашей битва завершится!

Смотри! Там, кажется мне, дело наше — дрянь,

Позиции опасность угрожает.

Камней летающих мой взор не замечает,

Утесы нижние враги забрали — взглянь!

А верхние оставлены, знать, нами;

Вот массами враги сильнее напирают,

А, может быть, проход они же занимают…

Неблагочестив исход сей, без сомненья,

Не привели к добру все ваши ухищренья!

Летят ко мне два ворона мои.

Какие вести мне несут они?

Боюсь я, что неладное творится.

Чего хотят здесь пакостные птицы?

Они направились на черных парусах

Сюда из жаркой битвы на скалах[198].

К моим ушам поближе подлетите.

Не сгинет тот, кому вы ворожите,

В советах ваших разум есть всегда.

Ты слышал, может быть, о голубях, когда

Те возвращаются к птенцам своим порою.

Здесь то же самое, но с разницей одною:

Что голуби у мира в услуженьи,

А эти — на посылках у войны.

Здесь может быть несчастие в сраженьи,

Герои наши сильно стеснены

Там, на крутой стене; вершины у врагов.

Возьмут проход, тогда конец наш плох.

Так, значит, я в конце концов обманут!

Вы в сеть меня, наверно, вовлекли.

Ужасные минуты подошли

С тех пор, как сетью вашей я затянут.

Мужайтесь, не проиграно же дело,

Здесь хитрость и терпение нужны.

Последний узел мы развяжем смело.

Вопросы все в конце всегда ясны.

Легаты верные мои сейчас со мною:

Велите, чтобы я повелевал борьбою.

Ты с этими двумя в момент такой связался,

Такой союз смущает все меня,

Фиглярством никогда успех не достигался;

Как выйти из беды, совсем не знаю я.

Они все начали, на них конец слагаю,

Фельдмаршальский свой жезл тебе я возвращаю.

Ты удержи его до тех часов, что нам

Вернут, быть может, снова наше счастье.

Мне страшен, право, этот шарлатан.

И к воронам какое-то пристрастье…

Я не могу вручить тебе жезла,

Считая для него тебя неподходящим.

Распоряжайся ты, была иль не была,

Что быть должно, пусть будет настоящим.

Тупым жезлом не защитим его!

Не много помощи нам было б от того;

На нем виднелося подобие креста.

А как теперь нам действовать пока?

А дело сделано! Вы, братцы, поспешите!

К большому озеру вы горному летите!

Ундинам мой поклон и просьба в довершенье;

Устроить здесь для вида наводненье —

Их женских хитростей не всякий разберет.

Их трудно разгадать бывает,

Всяк видимость за точный факт сочтет

И клятвенно при этом утверждает,

Что видимость есть факт.

А вороны зело

Девицам, видно, угодили:

Вон там источники забили[199],

Где было сухо и голо.

Победа их ушла далече.

Дивятся все подобной встрече!

Сконфужены смелейшие из них,

Что вверх ползли, опередив своих.

Свергаются стремительно ручьи,

Сливаются в поток, то льются нераздельно,

Обратно массами бегут уже они,

Добравшись до свободы из расселин.

Лучами радуги сейчас поток играл,

Но вот уже улегся он на плоскогорье,

А вот уступами в долину вдруг ниспал,

Шумя неистово, кипя на все предгорье.

Геройство здесь и храбрость ни к чему,

Волна могучая сметает все с дороги;

Становится мне страшно самому

От возбуждаемой в душе моей тревоги!

Потоков ложных тех совсем не вижу я,

Одни глаза людей обманам поддаются;

Лишь случай сей чудной забавен для меня.

Они толпами целыми несутся,

Вот дурачье: все мнят, что утопают,

Меж тем, как все они на суше, все их груди

Вбирают воздух. Презабавны люди:

Вон, будто плавая, руками загребают;

Теперь смятение забрало всех собой.

О вас я доложу с большою похвалой

Верховному начальнику; летите,

Как ловкие гонцы, скорей спешите

Вы в кузницу, где крохотный народ

Дробить до искр совсем не устает

Металл и камень, молотом звеня.

Потребуйте у них вы яркого огня,

Огня трескучего, чтобы пугало зренье,

Огня, что пылкое творит воображенье.

Ведь молний, что сверкают вдалеке,

И падающих звезд, что летними ночами

Довольно много вы понаблюдали сами,

Но молнии в каком-нибудь кусте

И звезды, что шипя, несутся над теченьем,

Должны быть сочтены особенным явленьем,

Которое и встретить нелегко.

Не мучая себя, сперва о том просите,

Потом, коль нужно так, вы прямо прикажите.

Врагов окутаю густою темнотой,

Чтоб шагу своему не доверял иной,

Зажгу во всех концах гудящие огни,

Чтоб были ими вдруг ослеплены они.

Все это хорошо, для довершенья муки

Здесь были б недурны ужаснейшие звуки.

Доспехи глупые, что вызваны тобой

На белый свет из склепов арсенальных,

На свежем воздухе подняли треск такой,

Такую музыку из звуков завиральных!

Ты прав. Теперь не обуздаешь их,

Как в пору схваток рыцарских лихих,

Они шумят как в милую ту пору.

И склонность к вечному возобновляют спору

Ручные и ножные шины[200],

Как гвельфы и как гибеллины.

Наследья чувств непримиримы,

Привычки непоколебимы,

Разносятся повсюду шум и гам:

То свойственно бесовским празднествам.

Там ужасов всегда творили горы

Партийной ненависти споры.

Они разносятся далеко по долам

И страх панический распространяют там;

Не всякому их резкость перенесть:

В них что-то дьявольское есть.