Пустынных видя мест тут бездны под ногами,

Бреду обдуманно я по краям вершин.

Расстался с облаком, которое меня

В дни ясные спокойно проносило

Над сушею, над морем. Не спеша,

Не расплывался на части, с каждым мигом

Оно уносится все дальше от меня.

Стремится на восток, как шар клубяся, масса,

Мой изумленный взор стремится вслед за ней;

Плывет она, волною колыхаясь,

То разрывайся, то снова изменяясь,

Но вот теперь, мне кажется, она

Уже как будто форму принимает…

Мои глаза меня не обманули!..

Передо мной простерся на подушках,

Сейчас лучами Солнца озаренных,

Хоть исполинский, но богоподобный,

Чудесный образ женщины. Его

Я вижу! Он напоминает видом

Юнону, Леду иль Елену. Он

Передо мной колеблется прелестно!..

Но вот и нет его! Уже расплылся он!..

Спокойно облако простерлось на востоке

Широкою бесформенною массой,

Похожее вдали на ледяные горы,

Что ослепительно так смысл мне отражают.

Весь смысл моих уже протекших дней…

Но вот меня обволокла собою

Прозрачная и нежная струя

Тумана, мне и грудь, и голову лаская

Приветливо, и свежестью даря.

Как будто нехотя, она уходит вверх

Все выше, выше,

Там она сплотилась…

Не призрак ли обманчивый восстал

Передо мною дивного созданья,

Уже давно утраченного мною,

Как блага высшего дней молодых моих?

Сокровища далеких ранних дней,

Что сердце в глубинах своих хоронит,

Забили вновь ключом; и первая любовь,

Что жизни мне зарю волшебно озарила,

Ко мне в своем полете прикоснувшись,

Передо мною ярко воскресила

Тот первый взгляд, что понял я лишь чувством,

Но что, в душе моей запечатлевшись,

Мне драгоценности все блеском затмевает.

Подобное душевной красоте,

Виденье милое уносится к высотам;

Не расплываяся, летит оно в эфир

И за собой туда же увлекает

Частицу лучшую и духа моего.

Вот это назову я — проскакал!

А ты, скажи, на что решился?

Застыл средь груды мерзких скал

И в центре ужасов как раз и поместился!

Подобных мест я знаю не одно;

На этом месте было ада дно.

Легенды глупые влекли твое воображенье.

Ты вновь взялся за их распространенье?

Когда сам Бог-Господь — причины мне известны

Нас из воздушных сфер изгнал

И нами заселил зияющие бездны,

Где вечный был огонь, что сам себя сжигал,

Тогда при страшно ярком освещеньи

Мы очутились все в стесненном положеньи:

Все черти стали кашлять, отдуваться,

От серы и кислот стал газ тут развиваться

Да и какой! Чудовищный, и только!

При толщине своей земной коре нисколько

Выдерживать напор такой не удалось,

Короче, лопнуть с треском ей пришлось.

Перемещения то сделалось причиной:

Что было дном, то стало вдруг вершиной.

На этом строится у них и их ученье:

Что-де внизу, тому передвиженье

На верх-де самый предстоит.

Судьба же наша это подтвердит:

Сперва мы в бездне в тесноте томились,

Потом и в воздухе свободном очутились.

Здесь тайна бытия хранится,

Позднее тайна та всем людям возвестится.

Безмолвны горы слуху моему,

Не вопрошаю их: откуда, почему?

Когда природа все в себе творила,

Она и шар земной сначала округлила

И, радуясь вершинам, пропастям,

Сама же прислоняла здесь и там

Скалу к скале, к горе другую гору,

Холмы устроила потом, в иную пору,

По мягким склонам их раскинула пути,

Зазеленело все и принялось расти.

Чтоб наслаждаться ей плодами дел своих,

Переворотов ей не нужно никаких.

Так говорите вы. Вам все, как Солнце, ясно;

Свидетель я, а вам скажу: напрасно.

Я жил уже тогда, когда та пропасть вся,

Кипя, вздуваясь, пламя извергала,

Когда Молох, утесы громоздя,

Раскидывал обломков гор немало;

И много до сих пор таких громадных масс

Осталось на земле, давя ее без нужды.

Кто выбросы те объяснит из вас?

Философу вопросы эти чужды.

Стоит скала — ну пусть бы и стояла.

Об этом думали ужасно много мы,

Так много, что нам даже стыдно стало…

Простые люди, что умудрены,

Их сбить с позиции — неслыханное дело,

Ведь мненье их давным-давно созрело,

С того их не собьешь, в чем раз убеждены.

Здесь чудо, несомненно, есть,

И Сатане принадлежит вся честь!

Мой пилигрим проковыляет сам

И к месту чертову и к чертовым скалам.

Да, любопытны в своем роде

Чертей сужденья о природе.

Что мне природа? Будь там, как желает!

Меня вопрос тут чести занимает:

Присутствовал при этом деле черт,

Мы делали дела — первейший сорт!

Шум и насилие, нелепые разрухи…

А доказательства? Иль слепы вы, иль глухи?..

Но мне пора заговорить понятно:

Ужели ничего, что было бы приятно,

Ты не нашел, скитаясь здесь и там?

Твоим же представлялось все глазам,

Все «царства мира, слава их»[187], ужели

Они своей не достигают цели?

Иль у тебя все эти созерцанья

Не вызвали ни цели, ни желанья?

Совсем напротив. Нечто есть большое,

Чем увлекался я. Скажи мне, что такое?

Нетрудно угадать. Я для житья себе

Столицу выбрал бы. По самой середине

Стоит нелепый дом, и в этом-то домине

Все отдалось кормления нужде.

Кривые улочки, и тесные при этом,

Не слишком избалованные светом;

Вот рынок небольшой, на нем всегда капуста,

Лук, репа, с мясом есть лотки,

Над мясом тем роятся мухи густо:

К себе влекут их жирные куски.

Тут вонь всегда и много суматохи,

А дальше — плацы, улицы широки

С претензией на величавый лад,

А там, совсем вдали, где нет уже преград, —

Предлинные форштадты. Тут меня,

Конечно б, очень услаждали

Шум экипажей, эта беготня

И все тому подобные детали.

И где б ни ехал я — в конях или верхом, —

Шумел бы муравейник весь кругом,

И сотни тысяч знаками почтенья

Меня встречали бы, как центр всего движенья[188].

Все это не по вкусу моему.

Все радуются так, не ведая чему:

Что население в количестве растет,

С удобствами житейскими живет

И даже учится. И свет уже таков —

В своей среде плодит бунтовщиков!

Ну, я построил бы для самого себя

В веселой местности хоть замок несусветный;

Леса, холмы, лужайки и поля

Я превратил бы в сад великолепный.

Вдоль стен из зелени я б клумбы засадил,

Дорожек, уголков тенистых натворил,

Наделал бы каскадов, так стараясь,

Чтоб со скалы они свергались на скалу,

Чтобы один из них бил прямо в вышину,

Величием над всеми превышаясь,

А чтобы мелочи кругом него пищали

Иль, словно ручейки, мечтательно журчали.

А для красоток в дивном месте том

Настроил бы я домиков укромных,

И проводил бы в обществе таком

Немалое число часов уединенных.

Сказал «красоток» я, и снова повторяю:

Я красоту из множества слагаю.

И скверно, и не ново… Да ты — Сарданапал![189]

Мне кажется, никто б не угадал,

К чему стремишься ты! Та цель, сдается мне,

И слишком высока, и чересчур отважна?

В своем полете ты приблизился к Луне:

Не хочешь ли на ней теперь рассесться важно?

Нисколько. На земле возможно совершить

Великих подвигов еще совсем не мало.

Мне предстоит всех чем-то изумить,

И сил моих на это бы хватало.

Стремишься к славе ты? Как я не догадался?

Недаром с героинями якшался!

Мне власть нужна и собственность притом:

Считаю дело — всем, а славу — пустяком.

Начнут поэты блеск твой воспевать,

Чтоб глупостью на глупость возбуждать.

Все это недоступно для тебя.

И где тебе понять людские пожеланья?

Натура гнусная и злая, как твоя,

Из своего не выйдет состоянья.

Пусть будет так! Но ты открой скорей

Объем своих причудливых затей.

Я созерцал перед собою море.

Оно вздымалось долго, громоздясь

Лишь на себя на всем своем просторе.

Потом, как будто сразу отрезвясь,

Оно направило все волны на осаду

Песчаной отмели. Я чувствовал досаду:

Досадует так дух, что на свободе взрос,

Что все права правами почитает,

В себе он недовольство ощущает,

Зря пред собой страстей разнузданных хаос.

Отдельным случаем признал я факт такой

И пристальнее стал смотреть перед собой.

Остановившися, до цели долетев,

Назад волна всегда бежала;

Проходит миг, и тот же все напев:

Глядишь, она опять на берег набежала.

Ни капли нового, по-моему, здесь нет,

Я вижу то же сотни тысяч лет.

Крадется к берегу со всех сторон волна,

Бесплодие неся, бесплодная сама;

Вот вновь вздувается и катится вперед,

Глядишь — и берег тот она опять зальет.

Могучи волны те, бегут и уплывают

И пользы никакой собой не прибавляют.

Бесцельность силы вижу в этом я.

В такие-то тяжелые мгновенья

Мой достигает дух высокого прозренья:

Желал бы я борьбы, чтоб море победить!

Как хочешь там, но это может быть.

Как ни стремилась бы отчаянно волна,

Она перед холмом смирения полна,

Она его бессильно огибает.

Ей возвышение преграду представляет,

Хотя само оно не так уже высоко.

А встретится же место, что глубоко,

Оно волну сейчас в себя вбирает.

И планы разные в уме моем мелькали:

Вот наслаждение: от берега подале

И море самое с волнами отодвинуть,

Пределы силы водной потеснить,

В свои пределы море удалить.

Хочу умом я сильно пораскинуть.

Вот что желательно стремленью моему!

Дерзни же посодействовать тому!

Легко!… Ты слышишь звуки, вероятно?

Опять война! То умным неприятно[190].

Война иль мир… Умно не пренебречь

Тем иль другим, чтоб выгоду извлечь.

Подстерегай лишь лучшее мгновенье.

Вот, Фауст, пред тобой подобное явленье:

Воспользуйся же им.

Загадки надоели,

Ты ясно, коротко мне расскажи о деле.

Во время странствия я вынес наблюденье,

Что императора прескверно положенье.

Ты знаешь хорошо: его мы забавляли,

Фальшивыми богатствами играли,

И он вообразил, что может мир купить.

Ведь юным на престол ему пришлось вступить,

И к ложному пришел он заключенью,

Что царство не помеха наслажденью,

Что можно царствовать и вместе наслаждаться,

Что очень хорошо, коль может так удаться.

Вот заблуждение! Кого судьба зовет

Повелевать, тот в деле управленья

Себе и наслаждение найдет.

Он воли высшей полн, но все его стремленья

Не могут быть открыты никому.

Он на ухо шепнет лишь только одному

Из верных слуг своих, и то сейчас свершится,

И целый мир тому явлению дивится.

Так только действуя, воспримет он успех,

Как высочайший и достойнейший из всех.

А наслаждение заставит опошляться.

Он не таков. Он начал наслаждаться —

Да как еще! Империя ж его

В анархию влетела от того;

Мал и велик дрались между собою,

На братьев братья двигались войною,

Тут замок с замком воевал,

На город — город восставал,

С дворянством воевали цехи,

Епископу же не было помехи

С капитулом и общиной сражаться.

С кем мне ни приходилось повстречаться,

То были лишь враги. Убийства и разбой

В церквах свершалися. За городской стеной

Купца иль путника погибель ожидала.

Знать, смелость наглая людей всех обуяла.

И нечему здесь вовсе удивляться:

Жить значило тогда — умело защищаться.

Но, тем не менее, все шло себе да шло.

Шло, ковыляло, падало и снова

Вставало на ноги до часа рокового,

Который, как-никак, а пробил всем назло:

Все то, что шло, вдруг сразу развалилось

И кучей мусора куда-то покатилось.

А порицать то положенье дел

Никто совсем и права не имел.

Иметь значенье всяк хотел порою оной,

И сошка мелкая — быть важною персоной.

Но люди лучшие в конце концов нашли,

Что все безумия границы перешли;

Тогда они с энергией восстали:

«Тот властелин, кто нам спокойствие дарует,

А наш монарх в сей области пасует

Иль просто не желает дела так вести.

Так нужно нам другого обрести,

Чтоб душу новую он царству сообщил.

И, каждому спокойствие отдавши,

Он возрожденье мира совершил,

Спокойствие и правду сочетавши».

От этих слов так и несет попами.

Попы же их и говорили сами,

Им приходилося первей всего спасать

Свое благоупитанное пузо;

Вопрос такой их должен задевать

Сильнее всякого сословья иль союза.

Меж тем все возрастало возмущенье,

Санкционировалось им,

И император наш, вкушавший наслажденье,

Вопросом вынужден заняться был другим:

Уж не идет ли он в последнее сраженье?

Мне жаль его: он добрый был такой,

Он обладал открытою душой.

Пойдем же, поглядим, какие там картины.

Уж коли кто живет, надеждой должен жить.

Попробуем его сейчас освободить

Из узкой для него, стеснительной долины.

Кто раз спасен, спасен на много раз

Вперед. Кто ведает, как кости обернутся?

Быть может, для него пробьет удачи час:

А если будет так, вассалы наберутся!

Позиция здесь выбрана отменно;

Пристанем к ним — победа несомненна.

От этого, скажи мне, ждать чего?

Обман, дураченье иль просто колдовство?

Одна лишь пыль в глаза!

Без хитрости военной

Победа, может быть, не будет несомненной.

Ты в замысле великом укрепись,

Обдумай цель свою и цели той держись!

Коль сохраним ему владенья мы и трон,

Преклонишь ты пред ним тогда свои колена

И сразу же получишь в виде лена

Обширный берег тот; расстанется с ним он.

Немало замыслов привел ты в исполненье;

Исполни новый мне и выиграй сраженье!

Ты выиграешь сам сраженье, а не я:

Ведь главная команда у тебя.

Высоко званье то, но только не уместно!

Как мне командовать, где все мне неизвестно?

Заботится о том пусть штаб твой генеральный,

Фельдмаршал может быть спокойным идеально.

Задолго чуял я все бедствия войны,

Составил свой совет; в совет тот введены

Из первобытных гор и люди-примитивы:

Кто может их собрать, те истинно счастливы!

Кто это там сюда с оружием идет?

Не поднял ли ты горный весь народ?

Нет! Но, подобно Питер Сквенцу[191],

Из кучи взял я квинт-эссенцу.

Вот и мои явились пареньки!

Различных возрастов, одежд, вооружений…

Коль с ними весть дела ты станешь напредки,

Пойдет недурно все — нет никаких сомнений.

Теперь ребенок любит эти латы,

Воротники от рыцарственных дней;

Хоть аллегории одни сии ребята,

Понравиться зато должны они скорей.

Кто мне в глаза лишь поглядит,

Я в рыло закачу,

А кто, как трус, прочь побежит,

Пусть клок всего волос —

И за него схвачу.

Задор такой — одна забава,

Лишь только времени потрава;

Не уставай побольше брать,

Там можно после разобрать.

И этим не возьмешь ты много:

Ведь нет богатства там большого,

Чтоб вдаль его не унесло;

Недурно брать — куда ни шло,

Но сберегать куда вернее.

Пусти лишь действовать того, кто поседее,

И не упустишь ничего

Из обладанья своего.